Пережитки большой войны

Подъем антивоенного активизма накануне Первой мировой войны

Одинокие голоса противников войны, иногда очень выразительные, звучали очень давно. Но представление о войне как о зле, с которым необходимо покончить, оформилось в политическую идею лишь чуть меньше столетия назад (впрочем, идее, что злом является рабство, тоже всего лишь две сотни лет). Началом последовательной антивоенной агитации можно считать 1889 год, когда австрийская аристократка Берта фон Зутнер опубликовала яркий, пусть и напыщенный антивоенный роман «Долой оружие!» (Die Waffen Nieder!). Гротескное описание жестокостей войны в этом произведении потрясло сложившийся литературный канон. Роман, который известный своим пацифизмом Лев Толстой с восторгом сравнивал с «Хижиной дяди Тома» Гарриет Бичер Стоу, произвел сенсацию. Книга, выдержавшая 37 изданий и переведенная более чем на дюжину языков, сделала фон Зутнер, возможно, самой известной женщиной Европы своего времени. К концу XIX века антивоенное движение обрело определенную действенность как политическая сила. Противники войны издавали книги и брошюры, организовывали международные конференции, проводили акции протеста и выступали в поддержку различных механизмов и программ действий с целью искоренить или обуздать войну[90].

Антивоенное движение конца XIX века, в основу которого легли доводы, приводившиеся на протяжении столетий и порой имевшие отношение к другим набирающим силу интеллектуальным конструкциям той эпохи, наподобие либерализма и идеи прогресса, представляло собой гибкую и иной раз неестественную коалицию. Некоторые участники движения, наподобие квакеров, отрицали войну из соображений морали и религии. Другие, например фон Зутнер, похоже, выступали против войны по принципиально эстетическим и гуманистическим соображениям: они считали бойню и военную разруху чем-то отвратительным, диким, нецивилизованным и мерзким. Такую позицию едко осмеивал Оскар Уайльд: «Пока войну почитают за зло, в глазах общества она не утратит своей привлекательности. Она перестанет быть популярной, только если ее сочтут вульгарной»[91].

Некоторые присоединявшиеся к пацифистскому движению исповедовали экономический подход. Они полагали, что завоевание, которое рассматривалось как главная цель войны, бесполезно и даже контрпродуктивно для экономики, поэтому на смену войне в качестве института международного соперничества должны прийти торговля и коммерческий дух. Некоторые сторонники такой точки зрения были предпринимателями: например, Эндрю Карнеги профинансировал создание в Нью-Йорке Фонда Карнеги за международный мир, а швед Альфред Нобель, наживший состояние на открытии технологии безопасного обращения с нитроглицерином, изобретя динамит, учредил премию собственного имени, чтобы почтить усилия тех, кто пытался найти способы решения межнациональных проблем без использования его открытия. Одним из наиболее влиятельных сторонников экономического пацифизма был английский журналист Норман Энджелл, автор книги «Великая иллюзия», многократно переизданной и разошедшейся общим тиражом более миллиона экземпляров как минимум на семнадцати языках (впоследствии, как и фон Зутнер, он стал нобелевским лауреатом)[92].

Другие активисты также высказывались против войны. Например, социалисты, которые нередко сторонились буржуазных обществ борьбы за мир, а на деле и сами зачастую отстаивали революционное насилие, все же были склонны рассматривать межгосударственные войны как зло на службе капиталистов, использовавших рабочих в качестве пушечного мяса. Именно в этом контексте социалисты присоединялись к антивоенному протесту: штык, гласила одна из их максим, – это оружие, на обеих концах которого находится рабочий[93]. За мир во всем мире в качестве желанной цели выступали и многие представители феминистского движения.

Военный энтузиазм не сдает позиции

К 1914 году война как институт впервые в истории спровоцировала значительные проявления организованного презрения и противодействия исходя из моральных, эстетических, идеологических и экономических оснований. Порой борцам за мир удавалось доносить свои идеи до сильных мира сего (среди которых был какое-то время даже российский император[94]), однако их протесты и предложения зачастую были безрассудными, сумбурными и политически наивными. По утверждению одного из современников, сторонницу крестового похода за мир идеалистку Зутнер окутывал «легкий флер абсурда», а учрежденное ею Немецкое общество мира в общественном мнении представало «комичным кружком шитья, участниками которого были сентиментальные тетушки обоих полов», как выразился один исследователь. Норман Энджелл писал, что его приземленные друзья «советовали избегать в текстах всей этой чуши, если ты не хочешь стоять в одном ряду с эксцентриками, чудаками и высоколобыми умниками, которые появляются на публике в сандалиях и с длинной бородой и питаются чем бог пошлет»[95].

Важной причиной того, почему сторонники мира столь часто оставались не у дел, было то, что многие попросту не соглашались с утверждением «война – это зло». Антивоенным активистам отчаянно требовалось придать весомость этой исходной идее, поскольку из нее очевидным образом проистекали все их предложения, задумки и методы. В попытке справиться с этой проблемой пацифисты провозглашали свою центральную аксиому громко, постоянно и с навязчивой неотложностью. Но большинство людей относились к их возгласам равнодушно или даже пренебрежительно: Европа, как утверждает Киган, оставалась «обществом воинов» или же, по словам Томаса Джефферсона, «ареной для гладиаторских боев», в пределах которой «война представляется естественным состоянием человека»[96].

До Первой мировой в Европе и США было действительно легко отыскать состоявшихся писателей, исследователей и политиков, отвергавших мир и прославлявших войну. Роланд Стромберг, автор обстоятельного труда об общественных настроениях той эпохи, впечатлен «кучей трактатов и манифестов, в которых интеллектуальная элита Европы принимала войну с распростертыми объятьями не просто как некую неприятную необходимость… или хотя бы как событие, способное развеять скуку долгих спокойных лет, а видела в ней духовное спасение и надежду на обновление»[97].

Создается впечатление, что мотивация многих самых ярых поборников войны едва ли поддается осмыслению с точки зрения логики или практики – настолько романтическими были их представления о войне. Среди тех, кто считал войну привлекательной, были и люди, уверенные в ее благотворности и прогрессивном характере, а многие, включая некоторых ненавистников войны, приходили к фаталистическому выводу, что она является чем-то естественным и неизбежным.

К числу «романтиков» принадлежал выдающийся американский юрист Оливер Уэнделл Холмс-младший[98]. Выступая в 1895 году перед выпускниками Гарвардского университета, он констатировал, что мир, который не знает «священного безумия чести», не будет долговечным. Свою эпоху Холмс ощущал как время «краха убеждений», когда единственным, что является «истинным и достойным восхищения», оказывается «вера… которая заставляет солдата отдавать свою жизнь, покорно исполняя безоговорочно принятый долг, несмотря на то что он мало что понимает в деле, за которое стоит, не имеет ни малейшего представления о плане кампании, а тактика кажется ему бесполезной». Уинстон Черчилль в 1900 году отмечал, что в условиях цивилизации «радость» приносится в жертву «роскоши», но на поле битвы жизнь предстает «в своем лучшем и самом здоровом проявлении», когда вы «ждете, как поведет себя капризная пуля». Великий французский социолог Алексис де Токвилль приходил к заключению, что «война почти всегда расширяет сознание и укрепляет характер людей», а Фридрих Великий полагал, что «война открывает плодороднейшую почву для всевозможных достоинств, ведь в каждом миге войны сияют верность, жалость, великодушие, героизм и милосердие». Немецкий военачальник XIX века Хельмут фон Мольтке свидетельствовал, что война «формировала благороднейшие добродетели человека», а в Англии в 1899 году преподобный Г. И. Д. Райдер писал, что война вызывает к жизни «лучшие качества человеческой натуры, наделяя дух господством над плотью». В 1866 году английский эссеист и художественный критик Джон Рёскин заявлял, что война «есть основа всех возвышенных добродетелей и способностей людей», а также является «величайшим из всех искусств» (хотя, предполагал А. А. Милн, воинский опыт самого Рёскина «заключался, должно быть, в нескольких салонных изображениях атаки легкой кавалерии»[99])[100].

Пока пацифисты доказывали аморальность и экономическую нецелесообразность войны, ее апологеты заявляли, что это мир аморален, а вдаваться в экономические соображения – низко и подло. Например, незадолго до рубежа столетий немецкий историк Генрих фон Трейчке в своих собиравших большую аудиторию лекциях уверял слушателей, что «война справедлива и не противоречит морали… Идеал же вечного мира не только недостижим, но и аморален». По мнению немецкого генерала Фридриха фон Бернхарди, «во время затяжного мира на первый план выходят всевозможные мелкие и эгоистичные интересы. Себялюбие и интриги предаются разгулу, роскошь ставит крест на идеализме. Деньги обретают чрезмерную и неоправданную мощь, а сильный характер не получает должного уважения». Рёскин считал, что спутниками мира были не любовь, изобилие и цивилизованность, а чувственность, себялюбие, падение нравов и смерть[101].

Кое-кто приходил к выводу, что периодические войны необходимы для того, чтобы очистить нацию от декаданса мирного времени. Например, Бернхарди с одобрением цитировал немецкого философа Гегеля: «Войны ужасны, но необходимы, поскольку спасают государство от социального окостенения и стагнации». Трейчке сожалел о «разлагающем влиянии мира» на голландцев, которые некогда были «прославленным народом». Согласно Фридриху Ницше, «было бы совершенно иллюзорно и довольно сентиментально ожидать многого (и вообще чего-то ожидать) от человечества, которое забыло, что значит воевать», а фон Мольтке объявлял «вечный мир» «мечтой, причем отнюдь не прекрасной… Без войны мир погрязнет в материализме». Аналогичным образом британский профессор истории Дж. А. Крэмб характеризовал всеобщий мир как «погружение во всеобщее оскотинивание». Иммануил Кант за пять лет до написания трактата «К вечному миру» относил войну к «возвышенному» и утверждал, что «длительный мир способствует обычно господству торгового духа, а с ним и низкого корыстолюбия, трусости и изнеженности и принижает образ мыслей народа». В Америке первый президент Военно-морского колледжа США Стивен Люс считал, что мир «наносит больше ущерба», чем «примитивная дикость» войны[102].

На рубеже веков представление о том, что война может быть очищающим и облагораживающим опытом, было чрезвычайно популярно среди европейских интеллектуалов. Английский писатель Хилэр Беллок с воодушевлением заявлял: «Я жду не дождусь, когда грянет великая война! Она выметет из Европы весь сор, как метла!» Немецкий юрист Карл фон Штенгель сравнивал войну с бурей, которая «очищает воздух и повергает наземь чахлые и гнилые деревья». Стромберг отмечает, что «суть воинственности была одной и той же в Лондоне (а на деле и в Дублине) и в Москве». Война рассматривалась «как восстановление общества и избавление от вульгарного и банального образа жизни», даже «как спасение». А когда война наконец началась, «самыми распространенными ее изображениями… были очистительный огонь или поток»[103].

Некоторые сторонники социал-дарвинизма, например британский статистик Карл Пирсон, утверждали, что «движение к прогрессу устилают обломки наций… которые не обнаружили тернистый путь к великому совершенству. Эти мертвецы, по сути, являются лишь ступеньками, по которым человечество поднялось к своей сегодняшней жизни, обладая более высоким интеллектом и более глубокими эмоциями». Во Франции Эрнст Ренан называл войну «одним из условий прогресса, щелчком хлыста, который не дает стране погрузиться в сон и побуждает даже довольного жизнью обывателя выйти из апатии», а Эмиль Золя приравнивал войну к «самой жизни… Для выживания мира мы должны поедать других, а другие должны поедать нас. Преуспевали лишь воинствующие нации: как только какая-то нация разоружается, она погибает». В Америке Генри Адамс приходил к выводу, что война сделала людей не только «жестокими», но и «сильными», «вызвав к жизни качества, лучше всего подходящие для выживания в борьбе за существование». Адмирал Стивен Люс провозглашал, что «война является одним из важнейших двигателей человеческого прогресса». Чуть проще эту же мысль выразил русский композитор Игорь Стравинский: война, по его мнению, «необходима для человеческого прогресса»[104].

Вне зависимости от представлений о связи между войной и прогрессом многие считали войну естественным явлением. Холмс в упоминавшемся выше выступлении 1895 года уверял своих слушателей, что «по меньшей мере сегодня, а возможно, и с того самого момента, как человек обитает на земле, его удел – это битва, и ему приходится испытывать свою судьбу в войне». Что же касается Трейчке, то он заявлял своим слушателям, что «изгнание войны из нашего мира изуродует природу человека». Даже пацифист Уильям Джеймс не спорил с тем, что воинственность «коренится в натуре человека», а Лев Толстой, к концу XIX века ставший ярым сторонником пацифизма, в 1868 году делал вывод, что люди убивали друг друга миллионами во исполнение «стихийного зоологического закона»[105].

Многим из этих суждений, в особенности романтического толка, способствовало широко распространенное допущение, что война в Европе будет короткой и малозатратной. Типичнейшие апологеты войны, наподобие Трейчке, в значительной степени идеализировали ее потому, что были убеждены: «войны станут более редкими и менее продолжительными, но при этом гораздо более кровопролитными». Носители подобных взглядов считали, что конфликты континентального масштаба типа Наполеоновских войн или Семилетней войны канули в прошлое. Все европейские войны середины XIX века действительно были короткими, а апологеты войны искусно закрывали глаза на происходившие в тот же самый период в других частях света затяжные войны. Одной из них была Гражданская война в США, которую один высокопоставленный немецкий генерал пренебрежительно охарактеризовал так: «Ватаги вооруженных людей гоняются друг за другом по стране. Из этой истории нечего почерпнуть». Сторонники таких воззрений предполагали, что новая война в Европе будет «бодрым и веселым» делом, как выразился один немецкий дипломат в 1914 году. В результате, хотя сторонников войны, которые прямо приветствовали перспективы длительного конфликта, было немного, военный энтузиазм в преддверии Первой мировой во многом был основан на предположении, что любая будущая война будет краткой и терпимой. Как напишет в 1915 году в одной из своих статей Зигмунд Фрейд, «мы представляли себе рыцарский поход армий, который сведется к установлению превосходства одной из сторон в борьбе; по мере возможности будет избегаться причинение страданий, не влияющих на исход сражения»[106].

Положение дел в 1914 году

Таким образом, к 1914 году война находилась под значительным контролем и была предметом политических калькуляций, а некоторые европейские страны стали стремиться к полному выходу из военной системы. Тем не менее война сохраняла свою привлекательность и, как отмечал Ховард, «почти для всех считалась приемлемым, возможно, неизбежным, а для многих и желательным способом урегулирования разногласий между народами». Либо, как сформулировал эту мысль Шредер, «абсолютное большинство политических лидеров и влиятельных общественных деятелей повсеместно полагали… что война естественна и так или иначе неизбежна». Отчаявшаяся Берта фон Зутнер в 1912 году писала: «Война все еще существует не потому, что в нашем мире есть зло, а потому, что люди по-прежнему считают ее проявлением добра». «Простая истина заключается в том, что люди хотят войны», отмечал Уильям Джеймс[107].