Фантастика. Общий курс

§13. Эротическая фантастика

Вряд ли сегодня кто-нибудь осмелится отрицать ту огромную роль, которую играют в человеческой жизни секс, эротика, интимные отношения. Тем не менее, в не столь уж отдаленные времена любое упоминание этих вопросов в советском искусстве находилось под строгим запретом – вероятно, в целях предотвращения морального разложения общества. Естественно, это табу распространялось и на фантастику, способствуя еще большему обеднению жанра. В западном же искусстве эротическая тематика разрабатывалась давно и плодотворно, без нелепых запретов, а цензурные ограничения распространялись разве только на явную порнографию. В результате зарубежные (в первую очередь, американские) фантасты порадовали читателей немалым количеством произведений, в которых рассматривались самые сложные и деликатные проблемы интимной сферы. По существу, сложилось самостоятельное течение, которое можно без преувеличения назвать эротической фантастикой.

Одна из ветвей данного направления посвящена людям, имеющим фантастическую сексуальную силу. Одно из самых талантливых и, видимо, одно из наиболее известных произведений этого плана – роман Ф.Ж. Фармера «Плоть». После экологической катастрофы, уничтожившей значительную часть человечества, возник жестокий религиозный культ, в соответствие с которым в Северной Америке ежегодно выбирается Король. Избраннику имплантируются органы, невероятно повышающие половую потенцию, и от «монарха» требуется оплодотворить как можно большее число женщин, после чего, исчерпав силы, он будет торжественно умерщвлен. Ф. Фармер лихо описывает сексуально-богатырские подвиги очередного Короля, анализирует причины и последствия предложенного социального устройства, однако при этом не переступает границ общепринятых приличий, не скатывается к пошлой скабрезности. Придуманная автором социальная система служит не пропаганде пресловутой концепции «свободной любви», но представляется рациональной для описанных условий, т к. люди вынужденно пошли на это, чтобы сохранить генофонд, пострадавший в период глобальной катастрофы. В более примитивной форме раскрывается эротическая тема в голливудских кинолентах «Барбарелла» и «Суперплоть». Барбарелла в исполнении Джейн Фонды – гиперсексуальная покорительница космоса, безграничное либидо которой подавляет всех противников, включая инопланетную Машину Любви. Не выдержав контакта с Барбарелла, Машина Любви попросту перегорела. Во втором фильме коварные инопланетяне, умыслив изничтожить человечество, поразили земных мужчин вирусом импотенции. На подмогу приходит дружественная сверхцивилизация, направившая на Землю знаменитую в космических сферах Суперплоть. Сексапильность этой дамы столь грандиозна, что при первом же контакте с Суперплотью мужская потенция моментально восстанавливается.

В другой группе произведения этого течения сексуальные проблемы выступают в роли одной из важнейших сюжетных линий, либо оказывают решающее воздействие на формирование сюжета. В серии романов М. Муркока о похождениях чернокожего революционера XXI века Джерри Корнелиуса («Заключительный план», «Лекарство от рака», «Английский убийца», «Обстановка в Музаке» и др.) герой последовательно совокупляется едва ли не со всеми существами женского (и не только) пола, которые встречаются на его пути. Произведения этого цикла явно создавались под сильнейшим влиянием модных в 60-е годы ульра-революционных концепций маоистского толка – таких, как «сексуальная революция», «городская революция», окружение города деревней», отрицание буржуазной морали и т п. Следует признать, что занимающие немалую часть книжного пространства половые достижения Корнелиуса, хотя и утомительны для читателя, однако описаны с большой выдумкой, остроумием и несомненным знанием дела.

Действие повести Джона Ваарли «Экватор неба» отнесено в отдаленное будущее, когда человечество расселилось по всей Солнечной системе, приспособило для жизни людей многие планеты и астероиды и достигло огромных успехов в технологиях. Главная героиня повести, особа весьма легкомысленная, поставив перед собой цель перепробовать все возможные и невозможные удовольствия, занималась сексом в теле мужчины, женщины, животных с разных планет и т п., однако главная мечта ее половой жизни – «заниматься этим делом со слоном» осталась недостигнутой. Лишь финал повести сулит героине шанс воплотить эту мечту, хотя открывшийся способ связан с кровосмешением…

Более сложные и серьезные проблем влияния научно-технического прогресса на личную жизнь поставлены в романе Боба Шоу «Миллион завтра». Создана вакцина бессмертия, и люди, которым сделана инъекция, больше не стареют. Однако, женщины при этом сохраняют либидо, тогда как у бессмертных мужчин атрофируются половые органы, что приводит к тяжелым душевным драмам и разрушению многих семей. Автор жестко поднимает очередной вечный вопрос: что главное в любви – секс или чувство? Естественно, единого ответа для всех людей найти не удается.

Наконец, третья ветвь эротической фантастики посвящена сексу в условиях, когда хотя бы один из партнеров – фантастическое существо: мутант, инопланетян, робот и т д. Так, А. Азимов в романе «Сами боги» детально и очень реалистично описал половой акт трехполых обитателей параллельной Вселенной. Альбеноретцы, гуманоиды из романа Г. Гаррисона и Г. Диксона «Спасательная шлюпка» воплотили в своей анатомии известный анекдот о том, что самое страшное для мужчины – это зубы на женском половом органе… В романе А. Азимова «Роботы Зари» созданы андроиды, которые не только придерживаются Трех Законов Робототехники, но также имеют все положенные человеку анатомические подробности благодаря чему оказались великолепными сексуальными партнерами.

Для космонавтов, отправляющихся в далекие экспедиции Р. Сильверберг предложил устройство, предназначение которого очевидно по названию – женоимитатор (роман «Человек в лабиринте»).

Довольно сложную, но безупречно логичную схему инопланетной сексуальности выстроила У.Ле Гуин для обитателей планеты Гетен в романе «Левая рука тьмы»: «В течение двадцати или двадцати двух дней индивидуум находится в стадии „сомер“ – отсутствие сексуальной активности, латентность. Примерно на восемнадцатый день начинаются гормональные изменения, вызываемые гипофизом, и на двадцать второй или двадцать третий день индивидуум вступает в „кеммер“, период течки. В первой фазе кеммера… он остается двуполым. Пол, или потенция, не достигаются в изоляции… Когда индивидуум находит партнера в кеммере, гормональная секреция делает следующий шаг (здесь очень важно соприкосновение – секреция? запах?), пока у одного из партнеров не установится доминирование мужского или женского начала. Половые органы соответственно увеличиваются или сокращаются. Второй партнер под действием этих изменений принимает противоположную сексуальную роль».

В самобытной утонченной культуре Гетена «сексуальная андрогенность» аборигенов играет если не решающую, то, во всяком случае, исключительно важную роль. Смена сомера и кеммера лежит в основе искусства и философии, на этой же базе построена и социальная структура местной цивилизации. Даже гетенская экономика отрегулирована так, чтобы соответствовать циклу сомер-кеммер. У.Ле Гуин дотошно обосновывает преимущества такого способа размножения: человечество не делится на сильную и слабую половину, хозяев и подчиненных, нет сексуальных преступлений и извращений. Более того, андрогенность, по мнению автора, способствовала росту миролюбия и терпимости среди гетанцев, подавила агрессивность и предотвратила войны, а также исключила тираничевкие формы правления.

Длительное пребывание на Гетене странным образом воздествует на земного посланника Дженли Айя: мало-помалу человек проникается нравами и традициями аборигенов и уже не представляет себе иного образа жизни. Правда, остатки земных представлений о приличиях останавливают Дженли, когда его вступивший в кеммер друг (которого привык считать мужчиной), начав превращаться в женщину, тянется к человеку, который, естественно, остался мужчиной. Однако, встречая очередной звездолет с Земли, Дженли неожиданно ощущает острую неприязнь к другим людям. Он воспринимает соплеменников, как грязных животных – ведь они всегда в кеммере, всегда в течке. Ему неприятно даже слышать мужские и женские голоса…

Проблемы интимного нередко становятся мишенью фантастов-юмористов. Р. Шекли в рассказе «Предел желаний» предлагает остроумный выход из древней дилеммы: «Пусть я лишусь одного глаза, лишь бы мой враг лишился обоих». Дьявол даровал закомплексованному человечку право на исполнение трех желаний, но с условием, что его враг получит то же самое и вдобавок – вдвое, больше. После долгих терзаний герой рассказа просит себе жену, сексуальные запросы которой в точности соответствуют его потенции. В финале он блаженствует, представляя страшные муки соседа-врага: запросы соседской жены вдвое превышают возможности несчастного мужа… А. Азимов, умевший подмечать самые тонкие движения души, описывает в рассказе «Что это за штука – любовь?» рождение чувства между мужчиной и женщиной, попавшими в плен к пришельцам с иной звезды. Бесполые инопланетяне требуют продемонстрировать земной процесс размножения, но люди, изо всех сил сопротивляясь нажиму, возмущенно отказываются совершать действия, противоречащие их представлениям о нравственности. Однако, стоило пришельцам отправиться восвояси, как мужчина и женщина почувствовали непреодолимое взаимное влечение и решили провести вместе ночь.

Говорить об эротической фантастике можно бесконечно. Чтобы хотя бы частично охватить эту тему, Г. Гаррисону пришлось написать довольно объемистое исследование «Огромный огненный шар (История секса в научной фантастике)». В той или иной форме эротические мотивы присутствуют практически в любом литературном произведении, включая советскую и постсоветскую фантастику. Подлинное искусство не знает запретных тем. При описании интимных коллизий от автора требуется лишь не впадать в крайности, то есть не сбиваться ни на лицемерное отрицание проблемы, ни на смакование «пикантных» сценок. Впрочем, соблюдение этических норм и отказ от безвкусицы – требования, применимые ко всем направлениям фантастики.

§15. Условная фантастика

Все произведения, рассматривавшиеся в предыдущих параграфах этой главы, могут быть однозначно причислены либо к НФ, либо к фэнтэзи – в соответствии с квазинаучным, либо волшебно-мистическим происхождением фантастической компоненты. Однако, существует еще одно направление фантастики, в котором фактор Необычайного присутствует, так сказать, «в чистом виде», т е. не имеет ни наукообразного, ни сверхъестетсвенного истолкования.

Расценивать столь немногочисленную группу произведений в качестве досадного исключения невозможно, хотя бы потому, что в этом направлении работали известнейшие мастера Большой Литературы. Течение это не имеет до сих пор укоренившегося наименования, однако в статьях критиков и литературоведов, в дискуссиях любителей фантастики предпринималось немало попыток подобрать подходящий термин. Предлагались различные определения: «чистая» фантастика, «просто» фантастика, «художественная», «эстетическая», «аллегорическая» фантастика. Вводя собственный термин «условная фантастика» (УФ), автор сознает, что и такое название также нельзя считать вполне корректным и точным.

Корнями своими УФ уходит в столетия. Как известно, нередко обращался к фантастическому жанру выдающийся русский писатель XIX века Н.В. Гоголь. Помимо стопроцентных фэнтэзи («Ночь перед Рождеством», «Вий»), его перу принадлежат такие шедевры, как «Нос» и «Портрет». Остроумный анекдот о том, как коллежский асессор Ковалев, проснувшись мартовским утром, обнаружил у себя вместо носа «совершенно гладкое место», отзывается вереницей комичных ситуаций, вскрывающих нравы обывательско-чиновничьей среды Петербурга. Нос в шитом золотом мундире и шляпе с плюмажом разъезжает по городу с визитами, а горемычный Ковалев, стремясь добиться справедливости (т е. возвращения Носа) обращается к обер-полицмейстеру, в прессу, к частному приставу, однако всюду наталкивается на отказ, поскольку чиновникам недостает воображения, чтобы вникнуть в столь необычное дело. Казус разрешается классическим «хэппи-эндом»: Нос-самозванец, пытался бежать из столицы, однако был схвачен полицией и возвращен на положенное место – «между двух щек майора Ковалева». Несравненно сложнее проблематика «Портрета», здесь автор уже не ограничивается блестящей вереницей социально-психологических типажей. Портрет демонического азиата-ростовщика, олицетворяющий мистическую власть денег и жажды наживы над душами человеческими, становится аллегорическим символом разрушения личности. Соприкоснувшись с этим портретом, люди теряют добросердечность, талант, любовь. В этой повести Гоголь ненавязчиво излагает свои взгляды на предназначение искусства, показав печальную участь художника, променявшего гений на легкую наживу и дешевый успех в «обществе».

Близки по духу и ставшие христоматийными произведения зарубежных современников Гоголя. Шагреневая кожа из одноименного романа О. Бальзака, выполнив очередное желание своего владельца, сокращается в размерах, уменьшая тем самым число оставшихся дней его жизни. Этот стремительно тающий клочок эпителия – тоже аллегория. Шагреневая кожа – символ жизни, которая дается человеку лишь однажды и слишком коротка, чтобы можно было растратить ее на удовлетворение мелких прихотей. «Портрет Дориана Грея» в повести О. Уайльда превращается в зеркало души героя. Погрязнув в пороках и низменных страстях, Дориан Грей остается молодым, однако на холсте изображение юного красавчика приобретает демонические черты. И лишь когда в Дориане просыпается совесть, и он обрывает свое нечестивое существование, лицо на картине вновь становится прекрасным, но перед портретом остывает труп отвратительного старого сатира. Дориан Грей нашел в себе силы смертью искупить нравственные долги… Условно-аллегоричен и марктвеновский Янки из Коннектикута, которого полученный в пьяной драке удар по голове перебросил через столетия в эпоху короля Артура. Неумно было бы полагать, что роман написан ради насмешек над технологической отсталостью кельтской Британии. Наоборот, сатирическое перо М. Твена неотразимо жалит пороки современного ему общества: бескультурие, чванство элиты, равнодушие властей к нуждам народа, политическое интриганство, суеверия, косность. И никакой технологический прогресс, если он не подкреплен духовным богатством, не способен возвысить человека над скотским состоянием.

Блестящий представитель условной фантастики в отечественной литературе XX века Александр Грин создал чудесный, буквально зримый мир с городами Лисс, Зурбаган, Гель-Гью, Сан-Риоль – мир отважных мечтателей и прекрасных женщин. «Бегущая по волнам» – роман о мечте и верности, воплощенных в легенде о Фрези Грант, это роман о Прекрасном, что противостоит суете мещанского болота. Прелестный образ Бегущей, как символ неодолимой тяги к свободе и счастью, приходит на помощь в трудную минуту, дарит силу преодолеть страшные испытания, ведет к свету по темной дороге. Фрези Грант, воплощение романтической мечты, не боится «ступить ногами на бездну… она видит то, что не видят другие. И то, что она видит, – дано всем; возьмите его!»

Судьба носителей Необычайного в затхлом царстве посредственностей (вспомним по аналогии символику уэллсовской «Пищи богов») стала темой романа «Блистающий мир». Друд, наделенный способностью летать, опасен для государства, поскольку дарит людям надежду на освобождение от оков установленного порядка; он ненавистен для обывателей, поскольку слишком выделяется из серой толпы. Отказавшись служить военной машине и поражать сверху вражеские крепости (в ином качестве он никому не нужен), Друд обречен. Ту же мечту о свободной личности А.С. Грин воплотил в повестях «Золотая цепь» и «Дорога никуда». Несколько особняком стоит в его творчестве рассказ «Оформитель»: здесь талант художника совершил чудо – ожила восковая фигура очаровательной молодой женщины, однако гениальный мастер напуган могуществом своего искусства.

Свою лепту в УФ внес даже такой признанный мэтр НФ, как А. Азимов. Герои рассказа «Что если…» – молодые, нежно влюбленные супруги, встречают в пустом вагоне пригородного поезда странного старичка, который таинственным образом открывает несостоявшийся вариант их судьбы. Они могли бы встретиться слишком поздно, могли иметь других спутников жизни, но в итоге все равно соединились бы – ведь истинная любовь обязательно должно свести людей, если они созданы друг для друга… Оригинален замысел повести Д.Б. Пристли «Дженни Вильерс». В кулуарах старинного театрального здания в английской провинции накануне премьеры нового спектакля воцарился пессимизм: драматургу, режиссеру и артистам кажется, что их искусство никому не нужно, что театр обречен на забвение и упадок. На помощь приходит чудо: они видят события, случившие ся в этих стенах столетием раньше – оказывается и тогда уже всерьез поговаривали о неминуемой смерти театрального искусства. Но те мрачные прогнозы не сбылись, и сердца сегодняшних служителей Мельпомены наполняются оптимизмом, тем более, что и вековой давности несчастная любовь примадонны не повторилась в современности. Молодая актриса наших дней не погибает, напротив, она встречает любимого. Театр будет жить – ведь новый день всегда лучше минувшего. И воодушевленный драматург переписывает последний акт своей пьесы, чтобы персонажи не были «разделены стеклянными перегородками», но отыскали пути к взаимопониманию.

В советской литературе 60-х – 70-х годов в этом направлении более или менее успешно творили М. Анчаров, А. Житинский, А. Абрамов, В. Колупаев, Б. Рахманин. Характерно, что наиболее удачными оказывались те произведения УФ, авторы которых, не углубляясь в дебри абстракций, описывают хорошо знакомые им будничные или бытовые ситуации, органично связанные с местным или национальным колоритом.

Таков рассказ Бориса Рахманина «Привет Почтмейстеру!» о почтовом чиновнике, развозящем корреспонденцию между разными эпохами. Необычный род службы то и дело ставит Почтмейстера перед острыми и даже трагическими проблемами. Например, накануне атомной бомбардировки он привез в Хиросиму письмо из будущего – уцелевший после взрыва старый японец просит жену (которой предстоит погибнуть) немедленно уехать подальше от обреченного города. Но хозяин фабрики, конечно, не отпустит молодую работницу… Но вот ситуация, хорошо знакомая тем, кто жил в конце эпохи социализма: строители многоквартирного дома закладывают в стену цилиндр о посланием к будущим жильцам с наказом вскрыть через 50 или 100 лет – была некогда мода на такого рода «корреспонденции». Но Почтмейстер доставил строителям из будущего ответ, в котором жильцы перечисляют недоделки злополучного дома и пытаются пристыдить строителей, нахально отправивших потомкам назидательное письмо. Вроде бы подействовало: бракоделы потупились, в их душах просыпаются остатки совести, и появляется надежда, что дом будет сдан в божеском виде…

С другой стороны, отсутствие колорита, острых проблем современности, узнаваемых бытовых деталей (это же не космический «Хай Тек», где будничная узнаваемость неуместна!) резко снижают социальную актуальность произведения и тем самым убивают читательский интерес.

Действие рассказа Нины Катерли «Чудовище» происходит на абстрактной кухне, где никак не могут найти общий язык стереотипные персонажи – маски, обделенные не только знакомыми чертами, но даже не имеющие индивидуальных отличий. Не удивительно, что рассказ, задуманный, как притча, получился вялым, скучным, лишенным развязки и положеннной притче морали.

Специфичность происхождения фантастической компоненты этого течения диктует тематику и определенные сюжетные линии, поэтому диапазон жанровых возможностей УФ существенно ограничен по сравнению с НФ или фэнтэзи. УФ практически не обращается (да и в принципе не способна обратиться) к глобальным политическим, футурологическим или гносеологическим проблемам» Это течение исследует преимущественно нравственно-психологические аспекты повседневной жизни, заостряя внимание на вопросах взаимоотношений между личностью (в особенности неординарной) и обществом. На более узком художественном пространстве неизбежно появление, вторичных замыслов и откровенных заимствований.

Так повесть «Барьер» болгарского писателя Павла Вежинова выглядит бледным перепевом гриновского «Блистающего мира». Летающая девушка Доротея не находит понимания у окружающих, ее считают ненормальной (что, впрочем, не слишком далеко от истины), она глубоко несчастна и кончает самоубийством… Здесь мы в очередной раз сталкиваемся с распространенным явлением: любые повторы, любые заимствования существенно снижают художественное качество произведения. Если гриновский Друд стремился сделать светлее жизнь людей, то Доротея – просто слабое безвольное существо, неспособное сопротивляться обстоятельствам. Как следствие, Друд погиб в борьбе, а Доротея ушла из жизни, хотя не имела явных врагов.

Кстати, столь же бесцветен и лишен даже: малейшего намека на какую-либо авторскую оригинальность роман Леонида Лагина «Голубой человек»: поскользнувшись на обледенелой дороге, комсомолец из 1959 г. потерял сознание и очнулся в… 1894 г. Здесь он возмущается по поводу капиталистической эксплуатации трудящихся, по мере сил участвует в революционном движении, беседует с молодым В.И. Ульяновым, находит тайник с неизвестными историкам прокламациями эсдеков, а затем почти благополучно возвращается в свое время. Реминисценции с Янки из Коннектикута тут несомненны, а уровень художественного освоения темы уступает марктвеновскому весьма ощутимо. Аналогично и в рассказе Н. Катерли «Волшебная лампа» общее настроение и фантастическая компонента – прекрасный предмет, убивающий в людях добрые чувства – заимствованы из гоголевского «Портрета».

В 70-е – 80-е годы увлечение условной фантастикой сыграло злую шутку с большой группой советских писателей. Зачарованные блеском имен и литературной славой предшественников (Гоголь! Бальзак! Грин! Твен!), они провозгласили отказ от НФ, которая, по их убеждению, не совместима с подлинной художественностью. Однако – и это опять же относится не только к данному, но и к остальным течениям фантастики, да и ко всей литературе вообще – художественные достоинства произведения определяются отнюдь не конъюнктурным выбором жанровых направлений, но – талантом писателя. Именно с хроническим отсутствием последнего связаны обычно попытки добиться легкого успеха поиском экстравагантного жанра или стиля, отказом от традиционного набора образов (например, от устоявшейся системы образов, характерных для НФ или фэнтэзи), либо иными формалистическими новациями. Попытки такого рода на протяжении последних столетий предпринимались в различных областях искуссва неоднократно и, как правило, демонстрировали только творческую несостоятельность «новаторов». Тот же А. Азимов никогда не декларировал, что фантаст должен отказываться, во имя ложно понимаемой «художественности», от каких-то тем или образов, однако высочайшая степень литературного таланта и глубокое знание жизни позволяли ему подняться в жанре НФ до масштабных обобщений о природе вечного таинственного чувства («Что если…», «Что это за штука – любовь?»). С другой стороны, писатели, отрицающие все течения кроме УФ, не смогли вырваться из порочного круга «кухонной» фантастики. К примеру Н. Катерли практически не выходит за рамки банальных бытовых склок («Чудовище») или мелких гадостей на почве неразделенного чувства («Безответная любовь»).

Вместе с тем необходимо подчеркнуть, что творческие провалы излишне ретивых адептов ни в коей мере не умаляют ценности данного течения. УФ, одно из старейших направлений жанра, остается могучим инструментом художественного анализа человеческой души. Аллегорические образы, особый символизм и характерные ситуации, зачастую недопустимые для фэнтэзи и даже для НФ, – эти черты условной фантастики гарантируют течению долгов плодотворное сосуществование с другими ветвями фантастики на радость обширной читательской аудитории.