- -
- 100%
- +
Девочки продолжали плакать, роняя слёзы в шипучее шампанское, и только гул взлетающих самолётов перекрывал их прощальные напутствия друг другу.
Такси стремительно мчит по ночному Львову. В темноте, рассекаемой фонарями уличного освещения, проносятся купола церквей и шпили костёлов, кривые и узкие улочки древнего города. Вот, наконец, и общежитие, казённый дом, уже пятый год, ставший для Лили родным. Лиля входит в свою комнату, в ней отсутствует привычный уют и комфорт. Лялька и Лара ещё не вернулись с практики. В незанавешенное окно сквозь пожелтевшие листья каштанов несмело прорываются белесые отсветы полной, почти круглой, луны. Лиля вернулась, а где-то далеко, далеко продолжают сиять заснеженные вершины и голубые распадки горного Алтая. Там остались невзгоды и волнения, горечь неудач и радость победы, там остались неосязаемые частицы какой-то неизвестной субстанции, сделавшей Лилю волевым, мужественным, а, главное, честным перед самим собой человеком.
Первое сентября выдалось солнечным и погожим. Тонкая паутина бабьего лета покрыла густые кроны клёнов и тополей приуниверситетского парка Костюшка. Пятикурсники географического факультета собрались у памятника Ивану Франку у входа в главный корпус университета. Как всегда в этот день было шумно, оживлённо и весело. Все делились впечатлениями о производственной практике. Когда подошла Лиля, все взгляды устремились на неё. Ведь все студенты курса проходили практику в Забайкалье, и только она, одна единственная, была на Алтае. Лиля, улыбаясь, метнув беглый взгляд на Виктора, весело сказала:
– На Алтае было, если одним словом, то великолепно, а подробности, вплоть до интимных, обязуюсь описать в производственном отчёте.
Виктор нахмурился, стремительно подошёл к Лиле и, оттянув её в сторону, взволнованно проговорил:
– Лиля, в чём дело, я тебе написал четыре письма на Алтай, почему ты не отвечала.
Лиля хотела было произнести слова благодарности Виктору за эти письма и рассказать, как они грели ей душу в холодной палатке, но вместо этого, помимо её воли, изо рта вылетели совсем другие слова:
– Да потому что не хотела отвечать, письма пишут преданным людям, а ты, я очень сожалею, к ним никакого отношения не имеешь.
Виктор, поперхнувшись от накатившего гнева, тихо пробормотал:
– Как это не имею, мы же были вместе. Лиля, побойся бога, ну бывает, может же человек оступиться, что же мне в тюрьму теперь садиться.
– Ты, Виктор, можешь садиться, куда хочешь, можешь идти, куда пожелаешь, да тебя, наверняка уже заждалась Леночка. Ой, что же я говорю такое, совсем забыла, что Леночка вышла замуж. А, вспомнила, кто тебя, в самом деле, ждёт, так это твоя любимая одноклассница Наташа, хотя кто знает, возможно, она всё-таки хочет дождаться своего жениха из Монголии. Впрочем, меня это мало интересует.
Такого злобного и едкого сарказма от тихой и покорной Лили Виктор просто не ожидал. Всегда находчивый и не лезущий за словом в чужой карман, он стоял жалкий и пришибленный, отдавая себе отчёт, что Лиля была права. В это время к Лиле подбежали Лялька и Лара и они все вместе отправились в деканат для получения направления на педагогическую практику. Лиля получила назначение в одну из самых элитных школ города. Это была школа № 4, расположенная в самом центре старого города. Здесь учились дети работников обкома и горкома партии, руководителей крупных промышленных предприятий города и приближённых к ним заведующих продовольственными базами и складами. Лиле повезло: директором школы оказалась симпатичная, лет сорока, деловая женщина, которая, к тому же, преподавала географию. Она встретила Лилю со словами:
– Добрый день, Лилия Михайловна! Я вас с нетерпением жду. Я под завязку загружена административными и хозяйственными делами, поэтому вопрос решается просто: вы освобождаете меня от уроков по географии, их десять часов в неделю.
– Спасибо, большое, – растрогано сказала Лиля, – вы, в самом деле, думаете, что я справлюсь с такой нагрузкой.
– Обязательно справишься, – кивнула головой директор, – мне сам профессор Гончар вас рекомендовал, а будут вопросы – я к вашим услугам. Темы занятий, кстати, указаны в учебных планах, которые завуч ещё месяц назад отправил в ваш деканат.
– Честно говоря, очень страшно в первый раз входить к старшеклассникам, – взволнованно заявила Лиля, – всего четыре года назад сама была в их числе.
– Ничего не бойтесь, – наставительно рекомендовала директор, – с ними следует быть строгой, никаких вольностей, в голосе должны преобладать металлические нотки. И учтите, школа у нас не простая, можно сказать, эксклюзивная. Дети часто дерзкие, иногда нагловатые, но умные и достаточно эрудированные. Успехов вам, Лилия Михайловна.
Занятия в школе начинались через неделю, и Лиля, прошептав самой себе:
– Ничего прорвёмся, где наша не пропадала, в тайге было тяжелее, – выскочила из школьного двора на центральный городской проспект Шевченко.
Радуясь неожиданно свалившемуся недельному отпуску, она тут же побежала на главпочтамт и заказала междугородний телефонный разговор с Вильнюсом. Через полчаса её соединили с алтайской подругой Гражиной Балашийте, и Лиля с радостью услышала певучий литовский диалект своей коллеги. Узнав, что у неё появилась возможность приехать, Гражина радостно заверещала так, что даже телефонистка междугородки вздрогнула:
– Лилечка, милая, конечно же, приезжай, у меня занятий практически нету, нас распустили на написание дипломной работы, так что времени уйма, я в твоём полном распоряжении.
Вездесущая Лялька не выдержала и сболтнула Виктору, что Лиля уезжает в Прибалтику, добавив при этом от себя, что видимо на помолвку к жениху. Через несколько секунд она пожалела о сказанном. Таким Виктора она ещё не видела. Он сначала покраснел, потом позеленел, а затем побледнел, и всё его лицо покрылось багровыми пятнами. Стиснув зубы, он отрывисто спросил:
– Когда она уезжает?
Лялька, прижав оголённые руки в области сердца, участливо проинформировала его, что Лиля полчаса назад поехала на вокзал. Виктор выбежал из университета как разъярённый лев из клетки, в которой томился долгое время. Как назло, свободных такси с зеленоватым огоньком не было не в наличии. Он долго стоял на университетской площади, пока какой-то частник не согласился за сходную цену отвезти его на вокзал. Отыскав нужную платформу, он увидел, что вильнюсский поезд ещё стоял на перроне. Но вот незадача, Виктор понятия не имел, в каком вагоне едет Лиля. Он суетливо метался по вокзальному дебаркадеру, сбивая с ног провожающих и мешая носильщикам перевозить свой багаж. Так продолжалось несколько минут, пока не рявкнул гудок тепловоза, и прибалтийский экспресс не начал медленно отходить от платформы. Виктор остановился и стал меланхолически всматриваться в окна пролетающих вагонов. Возможно, ему показалось, что в одном из них он увидел блондинку с зелёными глазами, которая приветливо махала ему рукой.
Неделя в Вильнюсе пролетела даже не, как один день, а скорее, как какой-нибудь час, в котором всего шестьдесят минут. Когда голубые вагоны прибалтийского фирменного поезда «Чайка» подкатывали к железнодорожному вокзалу столицы Литвы, за окном лил промозглый осенний дождь. Сквозь его разводы Лиля вдруг увидела шеренгу девушек, одетых в цветастые дождевики. Присмотревшись внимательнее, она опознала в них весь литовский состав алтайской геологической партии под предводительством Юргиса, который держал в руках большой букет ярко-жёлтых астр. На глазах у Лили выступили слёзы, её встречали, как премьер-министра. Она ещё не успела сойти со ступенек вагона, как Юргис подхватил её на руки, не забыв при этом наградить жарким поцелуем, которому расчувствовавшаяся Лиля не очень-то и противилась. Гражина, нежно прижав Лилю к себе, весело прощебетала:
– Значит так, Лилька, вся программа твоего визита расписана по минутам и начинаем мы её с позднего завтрака, у нас принято гостей сначала накормить.
Лиля особо и не возражала, в поезде она успела выпить только чай. Через несколько минут, пройдя на другую сторону привокзальной площади, они попали в очень симпатичное и уютное кафе. Саксофонист на маленькой эстраде не спеша выводил грустную мелодию какого-то джазового блюза, а на столе уже дымились чашечки свежезаваренного кофе. Юргис быстро наполнил маленькие рюмки шоколадным ликёром и хорошо поставленным голосом протрубил:
– Мы приветствуем нашу гостью из не такого уж далёкого прошлого на древней литовской земле. За встречу, дорогая, за тебя, за всех нас, за геологов.
Лиле уже давно не было так хорошо. Она разомлела от ликёра, от томной музыки, от тёплого приёма. Ей не верилось, что ещё несколько месяцев назад она с этими милыми девчонками бороздила тропы прибайкальской тайги, что, прижавшись к Юргису, испуганно всматривалась в глаза озверевшего медведя. Разве можно узнать в этих красивых городских принаряженных и накрашенных дамах девушек с суровыми и обветренными лицами, ежедневно утюжащих тяжёлыми сапогами синие заоблачные дали Алтая. Завтрак плавно перерастал в обед. Официанты в национальных костюмах ненавязчиво запрудили стол огромными цеппелинами, картофельными колбасами, не забыв поставить при этом литовскую медовуху «Krupnikas». Слегка опьяневшая от неё Гражина, привстала из-за стола и жизнерадостно провещала:
– А знаете, девочки, давайте прямо сейчас договоримся, что мы в этом же звёздном составе будем присутствовать на свадьбе каждой из нас. Договорились, вот и прекрасно.
– Ничего прекрасного здесь не вижу, – обиделся Юргис, – а про меня, девочки, вы просто забыли.
А вот и не забыли, – решила отшутиться Гражина, – ты будешь полноправным участником всех этих бракосочетаний, если, конечно, женишься на одной из нас.
– А я категорически согласен, – просиял Юргис, – Лиля, прошу тебя прямо сейчас, будь моей женой.
Замолкший было саксофонист, который слышал весь этот разговор, схватил свой позолоченный инструмент и проникновенно заиграл свадебный марш Мендельсона. Все повскакивали со своих мест, захлопали в ладоши и дружно закричали «горько». Лиля не успела опомниться, как Юргис крепко прижал её к себе и нежно вонзил свои уста в её автоматически приоткрывшиеся губы. Она буквально утонула в этом неожиданно мягком и всепроникающем поцелуе, вспомнив такое же «горько» в новогоднюю ночь в Карпатах. И сейчас ей казалось, что это не Юргис, а Виктор так бархатно и тепло целует её. Она не слышала аплодисментов подруг, которые успели уже досчитать до пятидесяти, она даже не почувствовала, как Юргис высвободил свои губы и не увидела, как он встал на одно колено, спрашивая:
– Так что, Лилечка, ты согласна стать навеки моей.
Лиля продолжала стоять с закрытыми глазами, ощущая знакомый привкус губ Виктора, пока испуганная Гражина не затеребила её пунцовые щёки, участливо справляясь:
– Лиля, что с тобой, ты в порядке? Всё хорошо?
Лиля отрешённо взглянула на, продолжающего стоять на коленях, Юр-гиса, и протянула ему свою руку. Все снова захлопали, приняв этот непроизвольный жест за молчаливое согласие с тем, что предложил несколько минут назад Юргис. Чтобы разрядить обстановку, кто-то из девушек выкрикнул:
– А не засиделись ли мы в этом замечательном кафе, не кажется ли вам, что надо Лиле показать наш прекрасный город.
Шумная и весёлая компания долго бродила по осеннему ненастному серому городу, который, тем не менее, вызывал гамму самых светлых чувств и чем-то напоминал Львов. Может быть потому, что, по большой части, также был выстроен в средневековье поляками. Тем не менее, Лиля чувствовала себя здесь как заграницей. Вильнюс никак не напоминал стандартный советский город. И дело не в вывесках, что были написаны на незнакомом языке. Узкие, сбегающие вниз к центральной площади, улочки, мощенные, двухвековой давности красноватым булыжником, переулки, лепная фасадная архитектура причудливых зданий – всё сверкало какой-то первозданной стерильной чистотой. Создавалось впечатление, будто неизвестный никому чародей стирает этот город волшебным моющим средством. К вечеру, когда все заметно подустали, Лиля, несмело заглядывая Гражине в глаза, спросила:
– Скажи мне, подруженька, а где я буду спать.
– Ой, совсем забыла тебе сказать, – засмеялась Гражина, – в двух кварталах отсюда возвышается дивный костёл, прямо возле него мы поставили для тебя палатку.
– Гражинка, ну как тебе не стыдно, – обиделась Лиля, – я же серьёзно спрашиваю.
– Ну, а если серьёзно, – продолжала улыбаться бесшабашная Гражина, – то мы все решили, что не стоит тебе жить с нами в общежитии. На этот быт ты насмотрелась у себя дома. Юргис с родителями проживает в отдельном особняке в зелёной зоне города, практически в тайге, там для тебя выделена отдельная комната, будешь жить, как у бога за пазухой.
– Да ты с ума сошла, Гражинка, – возразила ей Лиля, – не пойду я в никакой особняк, я лучше буду спать с тобой в одной кровати в самом захудалом общежитии, а, может быть, даже в палатке у костёла.
– Эти вопросы даже не обсуждаются, – встрял в разговор подоспевший Юргис, – это решение не моё, а коллегиальное, принятое на общем совете, а я просто его исполняю.
С этими словами он, взмахнув левой рукой, остановил проезжавшее мимо такси, а правой подтолкнул, не успевшую ничего сообразить, Лилю к кабине и практически втолкнул её туда. Зелёная «Волга» быстро набрала скорость и покатила к городской окраине. Ещё позавчера Лиля договаривалась с деловой директрисой о начале своей педагогической практики, а сегодня она едет неизвестно куда по незнакомому городу, в окно машины ей подмигивают пролетающие мимо необычайно жёлтые фонари, а из машинного приёмника льётся какая-то весёлая и приятная песенка на незнакомом литовском языке. Не успела Лиля подумать про себя, что, может так и надо жить в стремительном, почти калейдоскопическом, беге времени: алтайская тайга, львовский университет, практика в школе, литовское кафе, как машина, мягко притормозив, остановилась у резных деревянных ворот. Выйдя из машины, Лиля оглянулась, увидев несколько жилых домов, больше напоминающих, облагороженные модерном, средневековые замки. За ними в темноте угадывалась стена густого леса.
– И в самом деле, тайга, – вспомнила Лиля слова Гражины.
Её мысли, настежь открывая ворота, Юргис прервал словами:
– Милости просим, госпожа Сергачёва в наш гостеприимный дом.
Лиля, беспокойно поворачивая голову по длине её окружности и собравшись с последними силами, насмешливо спросила:
– А разве хлеб и соль не входит в запрограммированный ритуал, господин Валтрунас.
– Будет вам, мадемуазель и хлеб, и соль, и даже какао с чаем, только всё это внутри дома.
– Послушай, Юргис, мне, действительно, неудобно нарушать покой твоих родителей среди ночи, отвези меня, пожалуйста, к девочкам.
– Лимит на девочек сегодня закончился, – жизнерадостно заявил Юргис, открыв входную дубовую дверь двухэтажного каменного особняка.
Миновав небольшую прихожую, размеры которой в два раза превышали площадь комнаты, занимаемой Лилей, Лялькой и Ларой в общежитии, они прошли в салон, габариты которого походили на танцевальный зал в их университетском клубе. За большим, овальной формы, столом ужинали средних лет мужчина и женщина, одетые явно не по-домашнему. Только потом Лиля узнает, что в литовских семьях не заведено выходить к столу, как на Украине, в халате, в пижаме, в спортивных трико и домашних тапочках. Отец Юргиса был одет в светлые из добротной ткани брюки и тональной к ним фиолетовую рубашку, а мать была в строгой чёрного цвета юбке и белой гипюровой блузке. Складывалось впечатление, что это не тривиальный семейный ужин, а празднование какой-то особой даты. Юргис что-то сказал родителям по-литовски, а потом, взяв Лилю под руку, подвёл её к столу и торжественно провозгласил:
– Знакомьтесь, это моя боевая подруга Лиля из Украины, помните, я вам рассказывал, как мы с ней напугали медведя в тайге.
Лиля покраснела и, смутившись, выдавила из себя:
– Ну, это ещё неизвестно кто кого напугал.
– Наслышаны, наслышаны о ваших приключениях, – сказал, протягивая Лиле руку, отец Юргиса, – давайте знакомиться, меня зовут Зикмундас Пра-нович, мою жену – Ева Антанасовна.
Не дав мужу договорить, мать Юргиса весёлой скороговоркой проворковала:
– Ну что же ты детей держишь по стойке смирно, они стоят перед тобой словно ты генерал, а они солдаты. Лиля, не стесняйтесь, пожалуйста, прошу к нашему столу, как раз чайник закипел, а я сейчас же принесу наше домашнее варенье.
Они долго чаевничали, беседовали на различные жизненные темы, Лиля ощущала, что от этих людей исходит душевная теплота и искренняя благожелательность к ней. Она совсем не ожидала, что будет чувствовать себя с родителями Юргиса так непринуждённо и раскованно. Они показались ей простыми, скромными и неприхотливыми людьми. В общем, так оно и было на самом деле, если не задаваться вопросом, на какие средства построен этот каменный дворец, в котором можно было свободно поместить всю их алтайскую геологическую партию без боязни, что работники этой партии будут стеснять друг друга. С другой стороны, Лиля ещё не знала, что Зикмундас Пранович, профессор, доктор географических наук, декан географического факультета Вильнюсского университета, где учился Юр-гис, а Ева Антанасовна, кандидат геолого-минералогических наук, занимала ответственную должность заместителя директора института геологии и географии. Юргис никогда не рассказывал, что принадлежит к династии работников геологической службы, занимающих в ней высокие служебные ступени. Уже к концу своего пребывания здесь отец Юргиса передаст Лилиному декану, профессору Гончару, которого он хорошо знал, подарок – свою толстую научную монографию, которая вышла в свет в московском издательстве «Недра». А Ева Антанасовна на прощание скажет ей:
– Лилечка, нам было очень приятно контактировать с такой скромной и пристойной девушкой, как вы. Приезжайте к нам ещё, а если надумаете работать у меня в институте, то я напишу письмо-ходатайство в ваш университет и в министерство геологии СССР, там меня знают и думаю, что не откажут в моей просьбе. Город у нас замечательный, поработаете несколько лет, а там, даст бог, поможем и квартиру получить.
У Лили на глазах выступили слёзы, такого ей ещё никто и никогда не предлагал. Она не удержалась и, на ходу утирая слёзы, подбежала к Юргиса маме и, не стесняясь, расцеловала её. Этим дело не кончилось, последнюю точку в Лилином визите поставил Юргис. Когда она катались с ним на лодке на диковинном лесном озере, он остановил её на средине водной глади и, отбросив вёсла в сторону, проникновенно озвучил то, что думал:
– Послушай, Лиля, а ведь в первый твой день здесь, в кафе, когда предлагал тебе руку и сердце, я не шутил. Просто не хотел при всех кричать, что очень тебя люблю.
– Юргис, не надо, очень тебя прошу, не надо, – жалобно заговорила Лиля, – ты ведь знаешь, что в Львове есть человек, с которым меня связывают более чем близкие отношения.
Юргис, пропустив слова Лили, мимо ушей, взволнованно продолжал:
– Лиля, ты не понимаешь, мы будем с тобой жить, как у бога за пазухой. Мать уже устроила мне место советника по охране окружающей среды на Кубе, мы поедем туда вместе на три года. Потом отец организует мне место в аспирантуре, несколько лет и я защищаю кандидатскую диссертацию, становясь молодым и перспективным доцентом. Родители помогут нам построить дом, я ведь у них единственный сын. Пойми, всё у нас будет хорошо.
Конечно, если бы на месте Лили оказалась незабвенная Леночка Варе-ница, то она бы непременно бросилась бы в объятия к Юргису, целуя его во все возможные и невозможные места хотя бы только за то, что роскошная и комфортабельная квартира Виктора даже в подмётки не годилась двухэтажному замку Юргиса. Но Лиля Сергачёва была не Леной Вареницей, она в никоей степени не ассоциировала себя с лицемерами, которые кривят душой. Поэтому она не нашла ничего лучшего как сказать ему:
– Нет, Юргис, это ты пойми меня. Ты очень хороший человек, многое в тебе мне очень нравится и, если быть до конца откровенной, ты мне до невероятности симпатичен. Но, прости меня великодушно, в самой глубине моей души, в том месте, где проходит миокард, сидит человек, которого я люблю, и ничего с этим поделать я не могу.
Через несколько часов после этого разговора львовский поезд неоправданно быстро увозил Лилю из Вильнюса, в котором она, вполне возможно, оставила недописанную, но, абсолютно точно, – одну из самых светлых страниц своей жизни.
А жизнь эта почему-то выстраивается так, что праздники, которые пролетают, как одно мгновение, накладываются на суетливую, а иногда монотонную, поступь буден, которые, иначе, как серыми, и не назовёшь. Но и в заурядной и невыразительной их череде Лиля приучила себя находить светлые тона. Таким прозрачным колером этой суеты явился её дебют в роли школьного учителя. Нельзя сказать, что «сеять разумное, доброе и вечное» было мечтой её жизни, но первый урок, который она вела в девятом классе, определённо удался. Когда она в заключении сказала школьникам, что не всем из них суждено сделать великие географические открытия и стереть белые пятна на карте, но совсем не лишне всем им хорошо ориентироваться на земном глобусе, уверенный шаг по реальной поверхности которого, несомненно, приведёт к желанной цели, весь класс радостно захлопал в ладоши. Директриса, которая присутствовала на уроке, сказала ей в учительской:
– Лилия Михайловна, да вы просто прирождённый педагог и отличный предметник, жаль, что у меня нет свободных ставок, я бы с удовольствием взяла бы вас к себе.
Буквально через неделю строгая директриса вынуждена будет забрать свои слова обратно. Случилось то, что в такой элитной школе не должно было случиться. Лиля проводила очередной урок в выпускном десятом классе. Она сразу отметила, что девушки и ребята там были, как на подбор: статные, красивые, интеллектуально подкованные и не по годам развитые. Если бы ей привелось встретить их вне школы, никогда бы не подумала, что они ещё даже не дошли до выпускного вечера. Среди них выделялся Игорь Киричук, стройный, спортивного сложения, с голливудской внешностью юноша. Посреди урока он поднял руку. Лиля, прервав объяснение, выслушала его вопрос. А вопрос был такой:
– Лилия Михайловна, а почему у вас сегодня глаза не подкрашены?
Лиля на несколько секунд просто лишилась дара речи. Придя в себя, она, решив перевести всё в шутку, иронично заметила:
– Если тебя, Киричук, действительно интересуют секреты моего макияжа, то я с удовольствием поделюсь ими, только на перемене, договорились.
– Меня многое, что интересует, Лилия Михайловна, – не унимался Игорь, – например, свободны ли вы сегодня вечером.
Класс раскатисто хохотал, не столько над пошлостью Киричука, сколько возможности развлечься и превратить урок в потеху. Лиля поняла, что её подопечный сознательно идёт на срыв урока. В интернате, где она училась, за такой саботаж учитель не постеснялся бы стукнуть виновника указкой по рукам. Лиля приблизилась вплотную к возмутителю спокойствия и бессознательно подняла указку, по которой ещё несколько минут назад водила по карте, высоко вверх. Боковым зрением она заметила, наполненные страхом и ужасом, глаза Киричука. Не совладав собой, он, опасаясь удара, закрыл голову руками. Теперь все уже, как лошади в конюшне, ржали над Киричуком. Лиля бросила указку на учительский стол и с плохо скрываемым сарказмом прикрикнула:
– А я то, как и все твои одноклассницы, думала, Киричук, что ты, если и не мачо, то, по крайней мере, современный рыцарь, а оказалось, что просто жалкий трусишка.
Прозвенел звонок на перемену. Лиля вышла из класса, вдогонку ей неслись слова униженного Киричука:
– Вы ещё пожалеете, Лиля Михайловна, и запомните этот день.
Надо сказать, что Лиля, действительно, запомнила его. Через неделю, входя в этот же десятый класс, она заметила, на противоположной от двери стенке яркий цветной рисунок. Лиля ещё удивилась, что в классе стояла необычная, полная какой-то затаённости, тишина. Приблизившись к этому силуэту, она пришла в неописуемый ужас. Это сколько нужно было изобретательности, чтобы придумать такое. На белой стене ярко-красной краской был изображён оголённый женский округлый силуэт, причём пропорции контура были выдержаны с расчётом, что чёрная розетка на стене оказалась внутри силуэта, как раз на том месте, где по всем законам анатомии должен был располагаться женский интимный детородный орган. От него отходила жирная зелёная стрелка, на которой уже синим цветом было выведено «неуважаемой Лилии Михайловне на долгую память от Киричука». Это уже был удар ниже пояса, набросанного на этой, с позволения сказать, картине. Лиля, прикрыв лицо руками, повернулась спиной к классу, в котором воцарилось гнетущее безмолвие. Простояв в этой позе несколько секунд, она резко повернулась, подошла к шкафу и вытащила из него старенький фотоаппарат «Зенит», который школьники обычно брали с собой на географические экскурсии. На её счастье он оказался заряженным фотоплёнкой. Она сняла колпачок с объектива и сделала с разных ракурсов несколько снимков бессмертного произведения Киричука. Класс продолжал молчать, напряжённо и с интересом наблюдая за Лилиными манипуляциями. Выдержав паузу, она хорошо поставленным голосом объяснила: