Транзитом в Израиль
- -
- 100%
- +
– Ну вот и свершилось, дорогой. Я для тебя уже не преподавательница и не Валентина Ивановна, а твоя девушка, которую зовут Валечка.
Кирилл с высоты своего немаленького роста смотрел в её бездонные васильковые глаза и, подобно весенней сосульке, таял от горячей чувственной энергии, исходящей из них. Он не очень понимал, да и не хотел понимать, что эта эффектная и умная женщина нашла в нём, приехавшем из провинции бесперспективном студенте.
А уткнувшаяся в его грудь обаятельная девушка Валечка была всего-то на шесть лет старше. Год назад, закончив престижный философский факультет Московского университета, она получила направление на должность ассистента кафедры философии геологоразведочного института. В отличие от своего ростовского коллеги Сергея Ивановича, она не особо дистанцировалась от своих студентов. Когда же она увидела Кирилла Коновалова, её женское начало просто затрепетало от атлетически сложенного, обворожительного блондина. Нельзя сказать, что она мгновенно влюбилась в него. Просто нестерпимо захотелось иметь с этим симпатичным парнем отношения, отличные от платонических.
Начало этой связи и зарождалось сейчас в новоявленном московском ночном клубе. Ещё нетронутое телесными отношениями со взрослой женщиной естество Кирилла трепетало от нежных прикосновений чувственных губ Валечки к его загорелой шее. Он ещё не понимал, что в его блеклую столичную жизнь бесцеремонно вторгается новая, разухабистая, местами циничная, но тем не менее животворящая, отнюдь не скучная полоса.
Забрезжив на этом богемном танцевальном клочке, она разгорелась пылающими искрами в квартире Валечки. Едва переступив порог, она буквально тремя движениями своих шаловливых пальчиков сбросила с Кирилла все одежды и уже через минуту сама оказалась в наряде библейской Евы. А он широко открытыми мальчишескими глазами в неописуемом восторге смотрел на свою обнажённую, идеально сложенную, голубоглазую пассию и думал:
– Надо же, какое счастье привалило. Только ради этого стоило ехать в Москву и слушать скучные лекции.
Думать пришлось недолго. Неутомимая Валечка буквально повалила Кирилла в постель, где преподала первые уроки плотской любви. На широкой кровати её преподавательский талант заиграл совсем другими красками, чем на семинарах по философии.
В эту незабываемую ночь Валечка сваяла из своего студента настоящего мужчину. Кирилл оказался талантливым учеником, постижение сексуальных поз Камасутры для него оказалось более лёгким и приятным, чем изучение опротивевших ему геоморфологии, тектоники и минералогии. Теперь же суточная жизнь делилась на две части. Первую он с огромным нежеланием проводил в лекционных аудиториях и лабораториях храма науки. В эту, ненавистную для него, часть дня он с большим трудом заставлял себя изображать добросовестного студента. Зато во второй части он с удовольствием сбрасывал с себя маску нерадивого студента и с нерастраченной энергией по полной программе отдавался альковным отношениям, так искусно выстроенным Валечкой. Она же не только обучила своего подопечного премудростям любовных утех, а и вложила в них осмысленное отношение к жизни. Кирилл точно не помнил от кого, от Платона, Сократа, Аристотеля или от кого-нибудь другого, исходило это ежедневно трактуемое Валечкой мировоззрение. Зато он точно знал его формулировку. Суть заключалась в том, что к текущему бытию надо подходить философски, т. е. не только пытаться что-то изменить, а и принимать его таким, каковым оно является независимо от тебя. А ещё харизматичная философиня, кроме глаголов «требовать» и «принимать», учила всегда употреблять глагол «брать», другими словами, без стеснения взимать у обозначенного бытия всё, что только возможно. Вот такое своеобразное видение жизни было у философствующей Валентины. В конечном итоге её преподавательские навыки всё-таки оставили заметный след в мировоззрении Кирилла. Она ввела его в богемный мир своих друзей, среди которых преобладали философы, поэты, скульпторы, артисты и просто меценаты, ценящие искусство.
Валентина Ивановна и её приятели позиционировали себя приверженцами философии экзистенциализма. Кирилл и слова-то такого раньше никогда не слышал. Пытаясь хоть как-то привлечь Кирилла к умным разговорам с коллегами, Валечка вооружила его книгами Достоевского, Жан-Поля Сартра и Альбера Камю, которые считались родоначальниками этого философского направления. Бедный Кирилл засыпал уже на первых страницах этих трудночитаемых даже для специалистов и абсолютно непонятных для него философских трудов. Однако он всё-таки запомнил, что главный принцип экзистенциализма заключается в том, что смысл существования и природу человечества нельзя по-настоящему постичь только через изучение естественных наук, что у людей есть абсолютная свобода действий и каждый, вопреки отсутствию смысла и порядка во Вселенной, вправе делать свой выбор в повседневной деятельности.
Валентина Ивановна, забивая голову юного отрока всем этим философским хаосом, не потрудилась объяснить ему, что на данном этапе свобода его действия как раз и ограничивается изучением естественных (геологических) наук. Она не удосужилась направить своего студента на успешное окончание института как основы для дальнейшего выбора. Поэтому вполне естественным результатом её экзистенциальной деятельности явилось исключение студента Коновалова из института за академическую неуспеваемость. Причём эта неуспеваемость была такой, что даже именитый дядя-проректор не смог спасти то ужасное положение, в котором оказался племянник. Автоматически он лишался общежития и стипендии, а значит, жилья и средств существования. На первых порах его приютила Валечка. Однако будущее светило философских наук с космической скоростью охладевала к юному фавориту, отчётливо понимая, что не самцом единым прекрасна эта жизнь. В один далеко не прекрасный для него день поклонница Сартра и Камю без лишних эмоций объявила, что с завтрашнего дня он может считать себя свободным от её нежных объятий. От ночлегов на вокзале его спас художник, с которым Валечка познакомила Кирилла в ночном клубе. Феликс сочетал рисование картин с работой дворника. При встрече с Кириллом он, потрясая зажатой в руках бутылкой водки, весело прогундосил:
– Не робей, старик! Несколько ночей перекантуешься у меня. Потом устрою тебя дворником на соседнем участке, выделят тебе казённую комнату для проживания, а там, Бог даст, через несколько лет и малогабаритную квартирку получишь.
До квартирки на белокаменных просторах столицы дело так и не дошло. Буквально через несколько недель Кирилла вызвали в военкомат и не без доли помпезности, вручив повестку, напомнили, что пришло время отдать священный долг Родине службой в российской армии. Уже через месяц недавнему студенту представилась возможность лицезреть из окна вагона если и не всю Россию, то, наверное, добрую её половину. Конечной остановкой эшелона, который вёз будущих защитников Родины к месту службы, оказалась какая-то Тмутаракань в ста километрах от Улан-Удэ. Волею судьбы и столичного военкома Кирилл попал в далеко не самые элитные войска, которые именовались мотострелковыми. С первых дней службы его угнетали даже не столько беспрерывные марш-броски по сибирской тайге и рытьё окопов в каменистом грунте, сколько солдатское окружение, его сослуживцы. Так сложилось в его роте, что подавляющее большинство военнослужащих там были призваны с Дагестана. Они, по сути дела, образовали грозную кавказскую диаспору в воинском подразделении, в котором славянские солдаты были едва заметны на их фоне.
Дагестанская дедовщина Кирилла особенно не задевала. Его атлетические данные и значок мастера спорта по боксу вызывали у горцев если и не боязнь, то, возможно, даже некое уважение. Однако же в один не такой уж и прекрасный вечер к нему подкатился старослужащий сержант-дагестанец и, ткнув под нос свои грязные сапоги, приказал в течение нескольких минут натереть их до блеска. Учуяв от сержанта запах неизвестно где добытого алкоголя, Кирилл миролюбиво заявил:
– Вы уж извините, товарищ сержант, но даже генералам чистить сапоги уставом российской армии не предусмотрено.
Когда же сержант, не раздумывая, носком всё того же сапога врезал ему по лицу так, что из носа обильным потоком пошла кровь, он, забыв про законы кавказского сообщества, проверенным апперкотом послал дегестанца в глубокий нокаут, в котором тот пребывал чуть ли не четверть часа.
Возмездие не заставило себя долго ждать. Вскоре после отбоя в казарму, где спал Кирилл, ворвались два десятка выходцев с кавказских гор и, сбросив его с кровати, стали жестоко избивать. Когда он, уже окровавленный, нашёл в себе силы подняться и уложил отчаянными ударами нескольких недружелюбных сослуживцев на пол, один из оставшихся на ногах схватил с пожарной доски багор и изо всех сил нанёс им удар по его голове.
Кирилл потерял сознание, а вызванный дежурный офицер, осознав, что перед ним лежит почти бездыханное тело солдата, вызвал врача. Уже через час вертолёт доставил пострадавшего в госпиталь в Улан-Удэ. Там его с большим трудом привели в сознание и сделали срочную операцию на головном мозге. В военном госпитале Кирилл пробыл два месяца: процесс реабилитации был нелёгким, но, по оценке лечащих врачей, весьма успешным. При выписке заведующий нейрохирургическим отделением, полковник медицинской службы Сергеев, крепко пожав ему руку, сказал:
– Есть Бог на свете, Кирилл. Случай твой был, прямо скажем, неоперабельный. Однако твой крепкий организм победил и совершил почти невозможное. Только ты должен знать, что последствия черепно-мозговой травмы могут быть непредсказуемыми. Они могут проявляться в затруднении восприятия, неспособности сконцентрироваться, возникновении сложностей при решении различных проблем и неосознанно агрессивном поведении. Поэтому настоятельно прошу встать на учёт в психоневрологический диспансер для постоянного наблюдения и соответствующего лечения по мере необходимости.
Разумеется, от дальнейшего прохождения армейской службы Кирилл был освобождён, с чем и прибыл в родной город.
…Прогулочный катер, на борту которого находились Кира и Кирилл, бесшумно рассекал ночную гладь прославленного Шолоховым тихого Дона. На палубе был оборудован небольшой святящийся бар, где они, оживлённо беседуя, пригубляли красное полусладкое вино «Казачка». Кирилл одной рукой поднимал бокал с вином, а второй непрерывно удерживал нежную ладошку Киру в своей, словно боясь, что она отдёрнет её и исчезнет в донской бездне. Неизвестно из каких соображений, но он не стал рассказывать подруге о своей службе в армии и длительной госпитализации. Что же касается учёбы в институте, то и здесь пришлось соврать, что взял академический отпуск с целью поработать в геологических экспедициях и понять, хочет ли он посвятить свою жизнь этой специальности.
Кира чувствовала, что Кирилл что-то не договаривает. Однако свежий запах реки, лунные блики по её неширокому руслу и его пылающая жаром рука не давала её мыслям задержаться на этих сомнениях. Всё-таки Кирилл обладал каким-то невероятным мужским шармом, который, как мощный магнит, притягивал к нему женщин всех мастей, возрастов и вероисповедований. Кира, конечно же, не являлась исключением. Ей очень хотелось убедить себя, что она действительно искренне любит Кирилла и он будет её единственным мужчиной в течение всей дальнейшей жизни. Виртуальный роман с Сергеем Ивановичем Кира рассматривала как пережиток юности и в расчёт не брала. А больше у неё никого никогда и не было. Кирилл же, обогащённый богатой сексуальной практикой, пройденной у Валентины Ивановны, желал в данный момент более тесного контакта с Кирой. Но, понимая невозможность осуществления этого, ограничивался пылкими поцелуями. В данный момент ему тоже представлялось, что она является его единственной избранницей.
Глава 2
Шоковая терапия
Ещё в университете Киру учили, что история развивается по спирали. Эта гегелевская истина подтвердилась и в её жизни. Не прошло и пяти лет, как эта самая спираль судьбы на своём новом витке возвратила её на тот же школьной двор, который она с букетом розоватых хризантем переступила несмышлёной первоклассницей и на котором потом, через десять лет, в пышном платье такого же цвета кружилась в прощальном вальсе выпускников.
Всё началось с того, что в аспирантуру, на учёбу в которой её пригласил профессор Бобков, она не попала. Вальяжная чиновница, которая ведала набором будущих доцентов, отводя глаза, скороговоркой объяснила ей, что приём в аспирантуру по специальности «история» в этом году отменяется. Буквально через месяц подруга сообщила ей, что на Кирино якобы забронированное место зачислен неисправимый троечник Юра Рукавишников. Та же подруга, усмотрев в этом причинно-следственную связь, успокаивающе проговорила:
– Не горюй, Кирочка! Что поделаешь, если Юрин папаша работает заместителем мэра города. Так жизнь наша устроена. Попробуешь в следующем году.
Однако девушка подозревала, что вышеуказанная связь заключалась ещё, наверное, и в том, что усердные и бдительные работники первого отдела университета обнаружили, что девичья фамилия её матери была вовсе не Дурова. В свидетельстве о рождении она была записана как Полина Лазаревна Гофман. Как следствие, Кира автоматически причислялась к лицам еврейской национальности. Преподавание общественных дисциплин в университете лицам с таким «ярлыком» не то чтобы запрещалось, а, мягко говоря, не приветствовалось, или, точнее, не рекомендовалось.
Ни на что особо не надеясь, Кира пришла за объяснением к профессору Бобкову и, утирая выступившие слёзы, еле слышно спросила:
– Как же так, Иван Ильич? Я же не напрашивалась быть вашей аспиранткой, вы меня сами пригласили. Что ж теперь получается, что Рукавишников, у которого средний балл оценок в зачётной книжке равен ровно трём, имеет какие-то скрытые преимущества передо мной, отличницей учёбы?
Иван Ильич так же, как и заведующая аспирантурой, внимательно рассматривал узорчатый паркет, а затем, протирая запотевшие очки, устало выдавил из себя:
– Поймите меня, правильно, Кира. Я в этом университете не бог и не царь, а всего лишь профессор, задача которого дать своим студентам и аспирантам качественные знания в исторической науке.
– Похоже, что аспирант Рукавишников, – перебила его Кира, – как раз и является носителем этого качества на нашем факультете.
– Послушайте меня внимательно, Кира, – насупился профессор, устремляя свой взгляд в окно, – я просто хотел сказать, что, к сожалению, не я решаю, кого брать в аспирантуру. Будь моя воля, я бы и половину студентов не допустил бы к государственному экзамену. Таковы, к великому моему сожалению, наши реалии.
– Что же мне теперь делать? – снова залилась слезами Кира, – получается, что я осталась не только без аспирантуры, но и без направления на работу. Ведь не соберётся же комиссия ради меня снова делать распределение?
– А вот это уже в моих силах, – повеселел профессор, – с работой я вам помогу.
Он тут же схватил телефонную трубку и, набрав номер, басовито пророкотал:
– Николай Николаевич! Добрый день! Профессор Бобков беспокоит. Вы недавно говорили, что нуждаетесь в хорошем учителе истории. Так вот, у меня для вас замечательный подарок, моя лучшая студентка, фамилия Дурова.
Уже на следующий день Кира с нахлынувшим волнением входила на тот самый школьный двор, который с трепетом покидала пять лет назад после выпускного вечера. Директор встретил её с чуть ли не с распростёртыми объятиями. Усадив её на стул напротив себя, он с доброжелательной улыбкой промолвил:
– Ты не представляешь, Кирочка, как это славно – принимать в своей школе свою бывшую ученицу.
Раскрасневшаяся от смущения Кира хотела было в ответ произнести нечто приятное, но Николай Николаевич, словно поперхнувшись, заглянул в какие-то бумаги на своём столе и виновато проронил:
– Я прошу прощения за фамильярность, но теперь вы в этой школе находитесь в другой ипостаси, и для меня вы уже Кира Андреевна, – и, переходя уже на деловой тон, продолжил:
– Времени для расшаркивания не так уж и много. Через час у вас начинается урок. Так что, в добрый час!
– Но позвольте, Николай Николаевич, – растерялась Кира, – мне же надо подготовиться. Вы меня вот так сразу – головой в омут.
– Ну, во-первых, не в омут, а в учебный класс, – рассмеялся директор, – во-вторых, вы пять лет готовились в университете и, наконец, в-третьих, говорят, чтобы научиться плавать, надо войти, а ещё лучше – прыгнуть в воду.
Перед тем, как столкнуть ее в эту воду, Кире всё-таки сообщили тему урока. А уже через полчаса она с упоением рассказывала шестиклассникам об изнурительной Столетней войне между Англией и Францией в далёком средневековье.
Процесс адаптации прошёл у Киры гладко и безболезненно. Она и сама не заметила, как непринуждённо втянулась в школьную педагогику, как учительствование стало неотъемлемой частью её ежедневного бытия. В считанные месяцы после начала работы в школе молодой преподаватель поняла, что находится на своём месте, и мысленно благодарила любимого дедушку, который надоумил её найти себя в профессии учителя. Даже умудрённые педагогическим опытом коллеги не могли взять в толк, как молодой необстрелянной девчонке удалось так сразу влюбить в себя своих учеников. На это обратило внимание и руководство школы: директор на педсовете с нескрываемым удовлетворением отметил, что успеваемость по истории в школе значительно повысилась.
Однако вместе с первыми успехами в работе и радостями от неё Киру охватывало мрачное ощущение какой-то безысходности дальнейшего существования как в профессии в частности, так и в жизни вообще. В школе стали задерживать зарплату, опытные учителя стали увольняться с любимой работы. Частная и мелкооптовая торговля и кустарное производство стали для многих способом выжить в развалившемся СССР. Поэтому многие педагоги вместо сеяния доброго и вечного отправлялись на рынок, чтобы, перепродавая накопленное годами, как-то кормить свои семьи. Да и ученики, почувствовав разброд и шатания в обществе, тут же сообразили, что школа вряд ли является той панацеей, которая выведет их в обещанное взрослыми светлое будущее.
Далеко не всё ладно было в «королевстве» российском. Невыплаты заработной платы приняли систематический и массовый характер, охватив большинство занятого населения. В стране сложилась крайне тяжёлая и политическая, и социальная, и в особой степени экономическая обстановка. Двумя десятилетиями позже Кирины коллеги, историки, назовут эти годы голодными. Причиной этого смутного явления явилось проведение правительством радикальных реформ, связанных с созданием рыночной экономики. Те же историки чуть позже назовут все эти экономические новации, либерализации и приватизации «шоковой терапией». Терапия, которая, по своей сути, означает лечение людей, на самом деле болезненно отразилась на уровне жизни простых граждан страны. При нерегулярном получении зарплаты цены на все товары стремительно выросли: стоимость продовольственных товаров повысилась всего-навсего в 36 раз.
Если бы существовал прибор, измеряющий уровень жизни простых россиян, то его стрелочный индикатор наверняка замер бы на отметке «невыносимый». Часть людей смирились с таким укладом существования. Но многие стали лихорадочно искать разумный выход из шока, охватившего страну. В семье Дуровых всё чаще вспоминали, что у матери Киры в пятой графе советского паспорта было записано «еврейка». Поскольку Кира в своей краснокожей книжице унаследовала коренную для страны русскую национальность отца, то арифметически складывалось, что иудейским происхождением была «поражена» только третья часть дружной семьи.
Отец Киры, Андрей Петрович Дуров, родился в семье военнослужащих на Чукотке, в далеко не стольном городе Анадыре. Здесь, на полярном краю земли российской, людей не делили по национальному признаку. Ценились искренность, трудолюбие, честность, отзывчивость и готовность прийти на помощь, а не принадлежность к тому или иному этносу. По большому счёту, Андрей Петрович не то чтобы не знал, что есть такая не очень уж почитаемая на Руси национальность – «еврей». Он просто никогда не придавал значения вопросу, который теоретики марксизма-ленинизма называли национальным. Ему было глубоко наплевать, с кем он имеет дело: с русским или якутом, чукчей или евреем. Для него люди различались ростом, характером, выражением лица, но никак не принадлежностью к той или иной национальности. Когда его отца, подполковника Дурова, перевели в цветущий в акациях южный город Ростов-на-Дону и он познакомился с жгучей и привлекательной брюнеткой Полиной Гофман, его больше интересовали прикрытые одеждой недоступные прелести будущей жены, чем то, что записано в пятой графе молоткастого и серпастого документа. Андрей Дуров и Полина Гофман учились вместе в торгово-экономическом институте, по окончанию которого еврейская фамилия Полины трансформировалась в русскую – Андрея. Он никогда не причислял себя к тем, кого вышеуказанные классики называли интернационалистами. Однако так горячо и искренне любил свою Полинку, что будь она литовкой, армянкой или даже из племени мумбу-юмбу, он всё равно без колебаний женился бы на ней.
Бесперспективность реформистских выкрутасов правительства заставила собрать экстренное заседание семейного совета семьи Гофман. Старейшинами тут считались Кирины дедушка Лазарь и бабушка Хана, авторитет которых в семье был непререкаем. Членами совета являлись семья Дуровых и семья Кедровых. Носительницей фамилии Кедровых являлась старшая сестра Полины – Рита. Семья Риты тоже была ассимилирована. В девичестве она довольно серьёзно занималась спортивными танцами на льду. Это повлияло и на её будущую семейную жизнь, поскольку в дальнейшем она вышла замуж за своего танцевального партнёра Анатолия Ивановича Кедрова. В отличие от Андрея Петровича, тот прекрасно разбирался в «еврейском вопросе», тщательно затушёванном советским правительством. Анатолий Иванович до переезда в Ростов вырос в черновицком дворике, преобладающими обитателями которого, разумеется, были дети еврейской национальности. Поэтому Анатолий даже немного говорил на идиш и в нюансах советского еврейства разбирался порой лучше, чем его представители.
На повестке дня семейного совещания стоял, по сути дела, один вопрос: выезд на ПМЖ (постоянное место жительства) в государство Израиль. Слово взял дедушка Лазарь. Он был, по обыкновению, не очень многословен. Протирая запотевшие от выступивших слёз очки, он грустно проронил:
– Похоже на то, что настал печальный момент и пришло время нашей большой и дружной русско-еврейской семье превратиться в семью израильскую и переехать в место, где не только наши еврейские, но также и, наверное, русские духовные корни. Потому что именно там родился Иисус Христос. Сегодня это место именуется еврейским государством Израиль, право на репатриацию в которое мы безоговорочно имеем.
Глава 3
Дедушка Лазарь
Символично, что дедушка Лазарь, именуемый в официальных кругах как Лазарь Моисеевич, родился 25 октября 1917 года. Родился в день, когда в России произошёл революционный переворот, который чуть позже назвали и великим, и октябрьским, и социалистическим. Почему эту революцию назвали октябрьской и социалистической, было более чем понятно. А почему великой, никто подрастающему поколению объяснить так и не удосужился. Символично это, наверное, было не столько для самого дедушки Лазаря, сколько для самой революции, которая, по словам одного из современных историков, «подняв со дна всю гниль и муть, ввергнула миллионы людей на десятилетия в смертельную мясорубку». Но в свой знаменитый день рождения маленький Лазарик ещё не мог этого знать.
Отец Лазаря работал бухгалтером в райцентре под названием Городница, расположенном в Житомирской области. Однажды он неосторожно высказался по поводу неэффективности проводимой в районе коллективизации. Этого было достаточно, чтобы компетентные органы арестовали его и, предъявив нелепое обвинение, обозвали врагом народа. С этим в 1931 году и сослали «к чёрту на кулички», в Восточную Сибирь. «Кулички» именовались посёлком Пролетарка Тайшетского района Иркутской области. Места поистине были очень и очень отдалённые. Политические заключённые более романтического названия, чем край света, для них не придумали. Да и в самом деле, в радиусе не менее сотни километров вокруг посёлка простиралась глухая, почти непроходимая тайга. Неизвестно, знала ли его жена Рая что-нибудь о жёнах декабристов, но через год после ареста мужа она быстро сложила нехитрые пожитки и, собрав малолетних детей, поехала через всю огромную страну на место «сталинской каторги» мужа, чтобы разделить с ним все тяготы изгнания. Жить вне цивилизации было не только голодно и холодно, а и просто тоскливо. Порой хотелось выть, как волку, от безысходности текущего бытия. Только волки воют на луну, а людям в арестантском посёлке хотелось скулить от обречённости и беспросветности жизни. Обнадёживающий свет не брезжил даже в конце тоннеля. Да и спасительный тоннель, по правде говоря, не существовал вообще. Для детей отдушиной в этой нелёгкой жизни была школа-семилетка, в которой учились подраставшие Лазарь и его брат Йосиф. Это было более чем странно: школа – в таёжном посёлке, где было всего две улицы и несколько десятков маленьких домиков. Медведи из тайги наведывались туда намного чаще, чем какой-либо транспорт с продуктами. Население посёлка составляли в основном ссыльные, которые, чтобы выжить, немыслимым образом заводили огороды, на последние деньги покупали коз и коров и как могли помогали друг другу. Все они были не ворами, не убийцами и не бандитами, а политическими заключёнными из слоёв, которые было принято называть интеллигенцией. Некоторые из них преподавали в поселковой школе. За счёт их энциклопедических знаний, несмотря на нищенское оснащение, уровень образования там был не ниже какой-нибудь московской школы. Невзирая на то, что не хватало обуви и одежды и они далеко не всегда были сыты, у Лазаря в табелях красовались только отличные оценки.