- -
- 100%
- +
29 августа 1823 года в полдень он отправился в Успенский собор; там находились только протопресвитер, сакел-ларий и прокурор синодальной конторы с печатью. Архиепископ вошел в алтарь, открыл ковчег Государственных актов, показал присутствующим печать, но не подпись принесенного конверта, положил его в ковчег, запер, запечатал и объявил всем трем свидетелям, к строгому исполнению, высочайшую волю, чтобы о совершившемся никому не было открываемо.
Из Москвы начались опять странствия по России: дорога лежала на Тулу, в Орел; затем через Брянск в Бобруйск; оттуда в Брест-Литовск. Всюду были смотры, и на одном из них Александр получил очень сильный удар копытом лошади по ноге, так что пришлось разрезать сапог, чтобы снять его для осмотра ноги. Это случилось так: 19 сентября на смотру во время проезда Александра по фронту польской кавалерии один полковник, по требованию государя, подъехал к нему для получения приказания; когда же он поворотил свою лошадь, она лягнула и подковой задней ноги ударила императора в правое берцо. Нога потом болела довольно долго.
Но этим дело не ограничилось, и в начале 1824 года Александр опять заболел. 12 января 1824 года, прогуливаясь в саду, государь почувствовал сильные приступы лихорадки, с жестокой головной болью; вскоре затем последовала тошнота со рвотою. В тот же день император переехал из Царского в Петербург и вечером прибыл в Зимний дворец в возке. Виллие немедленно был призван к больному, который провел ночь очень беспокойно. На другой день совместное исследование Виллие и доктора Тарасова привело к заключению, что государь заболел горячкой с сильным рожистым воспалением на правой ноге. Тарасов пишет в своих записках: «Жестокость припадков горячки продолжалась до седьмого дня болезни; 19 января в ночи у императора сделалась испарина по всему телу, и он заснул совершенно покойным сном, так что, когда я поутру рано вошел к нему, он сказал: «Вот сегодня и я спал и чувствую, что голове моей легче и она яснее; посмотри мой пульс, есть ли в нем перемена?»
«Исследовавши внимательно пульс и все положение больного в подробности, я, к величайшему удовольствию, нашел императора несколько в лучшем положении и в этом смысле отвечал на вопрос его. «А посмотри теперь мою ногу, – сказал государь, – я в ней чувствую тягость, но боли меньше». При осмотре ноги я заметил, что рожистое воспаление стало ограничиваться от краев и сосредоточиваться на средине берца, а из пустул некоторые начали темнеть и отделять жидкую материю – явление неблагоприятное. О положении ноги я доложил государю верно, но о неблагоприятном состоянии умолчал.
Когда я объяснил все это баронету Виллие, он крайне встревожился и сказал: «Боже сохрани, если это перейдет в антонов!»
Опасение его было справедливо, ибо рожа сосредоточилась на средине берца, в том самом месте, где нога в последний раз была ушиблена копытом лошади на маневрах в Брест-Литовском.
«В продолжение последующих дней от 20 января общее положение императора становилось лучше; но в ноге не было перемены к лучшему, кроме того, что рожистое воспаление мало-помалу уменьшилось в окружности; на средине же берца желтый цвет оставался без всякой перемены, и из пустул сочилась жидкая сукровица. К этому месту, кроме ароматных трав, ничего не прикладывалось.
26 января, поутру в восьмом часу, вместе со мной у императора был и баронет Виллие, который желал удостовериться особенно о положении ноги. Общее положение больного было удовлетворительно, даже показался аппетит; особенно государь с удовольствием кушал уху из ершей. При снимании с ноги штиблета из ароматных трав я заметил, что он от засохшей материи присох к ноге. Нужно было употребить осторожное усилие и сноровку, чтобы отделить его без боли для больного.
Вдруг, к общему нашему удивлению, я усмотрел, что присохшее место покровов отделяется вместе со штиблетом, величиною в два дюйма длины и в полтора дюйма ширины. Отделение это произошло без значительной боли. По отделении этого обширного гангренозного струпа, состоящего из омертвелых общих покровов и клетчатки, представилась нам обширная язва, коей дно было покрыто доброкачественным гноем. По осторожном и крайне аккуратном снятии гноя оказалось, что язва простиралась до самой надкостной плевы, которая, благодарение Богу, была невредима, покрывая большую берцовую кость. Удостоверясь в сем, баронет Виллие, бывший до сего в лихорадочном положении от страха за ногу императора, перекрестился самым христианским образом и сказал: «Ну слава Богу!» Император, заметив это, спросил его о причине такого восхищения. «Я очень рад, государь, что ваше здоровье поправляется», – отвечал Виллие, скрыв от его величества настоящую причину своего восторга. Виллие трепетал за надкостную плеву, потому что с отделением ее неминуемо должно бы последовать омертвение или костоеда большой берцовой кости, а исход такого поражения кости мог быть самый неблагоприятный или, по крайней мере, продолжительный».
С этого дня общее состояние здоровья государя стало удовлетворительнее. Несомненно, однако, что такая тяжелая болезнь должна была подорвать еще более и без того расшатанное здоровье Александра.
Весною он переехал в Царское Село, и Тарасов следующим образом описывает порядок царского дня: «Государь в седьмом часу утра кушал чай, всегда зеленый, с густыми сливками и с поджаренными гренками из белого хлеба; потом, сделав свой начальный туалет, требовал меня для осмотра и перевязки ноги; после того, одевшись окончательно, выходил в сад через собственный выход в свою аллею, из коей постоянно направлялся к плотине большого озера, где обыкновенно ожидали его главный садовник Лямин и все птичье общество (лебеди, гуси и утки), обитавшее на птичьем дворе, близ этой плотины. К приходу его величества птичники обыкновенно приготовляли в корзинах разный корм для птиц. Почуяв издали приближение государя, все птицы приветствовали его на разных своих голосах. Подойдя к корзинам, его величество надевал особенно приготовленную для него перчатку и начинал им сам раздавать корм. После сего давал садовнику Лямину разные свои повеления, относящиеся до сада и парка, и отправлялся на дальнейшую прогулку. В 10 часов возвращался с прогулки и иногда кушал фрукты, особенно землянику, которую он предпочитал всем прочим фруктам. К этому времени г-н Лямин обыкновенно приносил большие корзины с различными фруктами из обширных царскосельских оранжерей. Фрукты эти, по собственному его величества назначению, рассылались разным придворным особам и семействам генерал-адъютантов, кои занимали домики китайской деревни.
После того государь, переодевшись, принимал разных министров, по назначению приезжавших с докладами из Петербурга, и начальника Главного своего штаба. Окончив свои занятия, в третьем часу отправлялся в Павловское к вдовствующей императрице, августейшей своей матери, целовать ее руку, и, возвращаясь оттуда, в четыре часа обедал. После обеда государь прогуливался или в экипаже, или верхом. В девятом часу вечера кушал чай, после коего занимался работой в своем маленьком кабинете; в одиннадцать часов кушал, – иногда простоквашу, иногда чернослив, приготовляемый для него без наружной кожицы. Часто случалось, что его величество, откушавши сам, приказывал камердинеру своему простоквашу или чернослив отсылать на ужин мне. Перед тем как государю ложиться в постель, я обязан был войти, по требованию его, в опочивальню осмотреть и перевязать его ногу. После чего его величество, перекрестясь, ложился в постель и тотчас засыпал, всегда на левом боку. Государь засыпал всегда тотчас и самым крепким сном, так что шум и крик дежурного камердинера и лакеев, прибиравших обыкновенно в почивальне его платье, белье и разные вещи, нимало не препятствовали сну его, что для меня в первый раз казалось чрезвычайно необыкновенным и неучтивым со стороны его прислуги. Но его камердинер Завитаев тогда же уверил меня, что как только государь ляжет в постель и он его укроет одеялом, то хоть стреляй из пушки – государь не услышит».
Тот же Тарасов так характеризует Александра: «Император был очень религиозен и чрезвычайный христианин. Вечерние и утренние свои молитвы совершал на коленях и продолжительно, от чего у него на верху берца у обеих ног образовалось очень обширное омозолестение общих покровов, которое у него оставалось до его кончины».
Далее он же говорит: «Император в резиденциях и в путешествии всегда почивал на походной кровати – на матраце, набитом соломой, с ложбиною в середине, а в головах всегда была сафьянная подушка, набитая сеном. В ноги всегда клался сафьянный валик, а под правую руку другой валик, поменьше, – и всегда спал на одном левом боку, не изменяя этого положения во всю ночь».
Не успела кончиться эта болезнь Александра, как на него уже накинулась стая, давно поджидавшая случая пустить в ход свои замыслы. Это были Аракчеев, Фотий, митрополит Серафим, Магницкий и другие, старавшиеся о сокрушении министерства духовных дел и народного просвещения, состоявшего с 1816 года под ведением князя А.Н.Голицына. Фотий выступил в поход после бывшего ему в начале 1824 года видения. Он видел себя в царских палатах, стоящим перед царем, который просил его, дабы он благословил и исцелил его. «Тогда Фотий, обняв его за выю, на ухо тихо поведал ему, како, где, от кого и колико вера Христова и церковь православная обидима есть: царь же приял все реченное, дал манием Фотию ведать, что, сколько возможно и успеет, всячески постарается исправить все нужное для церкви, свой стыд тем прикрыть и болезнь исцелить, в тайне содеянную без умысла злого, по неведению и соблазну других».
20 апреля 1824 года Фотий был принят императором, но был проведен тайным образом с секретного входа, «дабы сие не было всем гласно». Фотий старался запугать государя, раскрывая перед ним картины политических заговоров и государственного переворота. Ему удалось это. По крайней мере император был уверен, что Сам Бог послал ему спасение от страшной опасности. «Господь, сколь Ты милосерд ко мне, – сказал он, молясь. – Ты мне как прямо с небес послал ангела своего святого (это Фотия-то!) возвестить всякую правду и истину! Буди милость Твоя ко мне! Я же готов исправить все дела и Твою святую волю творить». Обратясь затем к Фотию, государь сказал: «Отец Фотий! Не возгордися, что я сие сказал тебе, я так о тебе чувствую».
Напуганный зловещими предсказаниями Фотия, государь сказал ему, чтобы он «написал для совершения намерения в дело план о всем».
По словам Фотия, государь, «благодаря его за ревность к истине и видя, что сам он, вовлечен будучи, много к тому содействовал своею царской силой, просил помощи от Господа в делах и сказал: «О, Фотий! Сотвори о мне здесь ко Господу молитву, да осенит меня сила Вышнего на всякое дело благое». С этим словом царь великий перед священноначальником отцом Фотием пал на колени, сложа руки к сердцу, велел на главу свою ему положить руки и прочитать молитву. Фотий, видя в сем не только всесовершенное содействие свыше ему, яко в слове и деле истины за веру и благочестие, но и совершенное благопокорение царя на всякое дело благое, возложил руки свои крестообразно на главу цареву помазанную, тихо возведя ум и сердце к Богу, читал, глаголя сии слова: «Царю Небесному! Утешителю…» И знаменая главу цареву десницей, отступил от царя; царь же, смиреннейший царь, яко кроткий Давид, царь мудрый, царь по сердцу Божию, достойный сосуд благодати Святого Духа, поклонился по молитве в ноги, яко кающийся человек к Богу, не человеку, но Богу в лице человека поклонився, востал. Фотий же видел благодать Святого Духа, яко росу, на руно окрест сходящую, яко фимиам кадильный над царем, окрест его величества; в лице его был зрак света лица Божия. Посем, царя Фотий благословив, исходил из палаты царевы… Тайной лестницей сошел он вниз и, изшед из двора царского прежним путем, скоро идя, сев в карету, прибыл к дщери своей девице Анне».
В это время Фотий уже жил в Петербурге под кровом «дщерь-девицы» Анны.
29 апреля он послал государю третье послание о том, как пособить, дабы остановить революцию. К этому посланию был приложен «план разорения России и способ оный план вдруг уничтожить тихо и счастливо».
Фотий говорит, что он молился Господу Богу и что ему было открыто, что нужно делать немедленно. В числе мероприятий, указанных Фотию свыше, главнейшие заключались в уничтожении Министерства духовных дел и Библейского общества; Синоду же быть по-прежнему и «духовенству надзирать при случаях за просвещением, не бывает ли где чего противного власти и вере».
После четвертого послания, которое тоже было тайно передано Александру, Фотий неожиданно предал анафеме министра князя Голицына, случайно заспорив с ним в доме графини Орловой. Дело кончилось отставкой Голицына и назначением на его место адмирала Шишкова. Около этого же времени Александр был потрясен известием о смерти дочери Марии Антоновны Нарышкиной, Софии, к которой он относился особенно участливо.
В конце того же года было совершено опять огромное путешествие по восточным областям европейской России. Но тотчас по возвращении ему пришлось пережить еще одно тяжелое испытание во время наводнения 7 ноября 1824 года. Александр принял это за наказание за свои грехи.
Наконец, у него явилось очень близко затрагивавшее его огорчение – это болезнь императрицы Елизаветы Алексеевны. Мрачное настроение не покидало Александра, он стал еще более угрюм и необщителен, и в то же время ему было сообщено уже о существовании тайного общества, и это не могло не оказывать своего действия на его душевное состояние. Тем не менее, а, может быть, именно поэтому, 4 апреля 1825 года Александр отправился по весенней распутице в Варшаву, где 1 мая (13 по н.с.) состоялось открытие Третьего польского сейма.
По возвращении 13 июня в Царское Село Александр не мог выдержать долго и вновь отправился в путь, на этот раз – к Аракчееву в Грузино, оттуда проехал в Юрьевский монастырь к Фотию для беседы.
Ввиду ухудшения здоровья императрицы Елизаветы Алексеевны приходилось уже думать о новом переезде на юг. Был выбран местом пребывания Таганрог.
Отъезд на юг и Таганрог
После прощания с Павловском, где Александр был особенно грустно настроен, он 1 сентября 1825 года выехал из Петербурга, чтобы уже в него не возвратиться.
Отъезд совершился при совершенно исключительных обстоятельствах: Александр отправился один, без свиты, из Каменноостровского дворца. В четыре с четвертью пополуночи коляска, запряженная тройкой, остановилась у монастырских ворот Невской лавры. Александр в фуражке, шинели и сюртуке без шпаги поспешно вышел из коляски, приложился к кресту, был окроплен святой водой, благословлен митрополитом Серафимом и, приказав запереть за собою ворота, направился в соборную церковь. Войдя в собор, Александр остановился перед ракою Александра Невского, и началось молебствие.
Длинный ряд монахов, встретивших императора у входа в лавру, господствовавшая вокруг темнота и ярко освещенная рака, видневшаяся вдали в растворенные соборные двери, поразили его своим особенным настроением: Александр плакал во время молебна. Дальше Александр был еще более потрясен при посещении кельи схимника этой лавры, у которого вместо постели в келье стоял гроб.
Этот ряд мрачных впечатлений настолько повлиял на Александра, что он, отъезжая за заставу, привстал в коляске и долго, обернувшись назад, смотрел на город, как бы прощаясь с ним.
На этот раз по дороге не было никаких смотров, парадов и маневров. 13 сентября Александр прибыл в Таганрог. Виллие пишет в дневнике: «Здесь кончается первая часть путешествия».
Дом, в котором поселился Александр, был каменный, одноэтажный, с подвальным этажом для помещения прислуги. Половина императрицы состояла из восьми небольших комнат, из коих две предназначались для двух фрейлин. В середине дома был расположен большой сквозной зал, служивший столовой и приемной. На половине императрицы, в особой комнате, помещалась походная церковь. С другой стороны приемной залы находились две комнаты государя: одна, довольно просторная, предназначавшаяся для кабинета, служила вместе с тем и спальней; другая, полукруглая и очень небольшая, в которой государь одевался, была туалетной или уборной, с окном, выходившим во двор. При этих двух комнатах был коридор, свет в который проходил из туалетной; он предназначался для дежурного камердинера, гардеробная же находилась в подвальном этаже.
При доме были обширный двор и небольшой сад с плодовыми деревьями, несколько запущенный, но к приезду государя приведенный в возможный порядок. Меблировка всего дома была самая простая. Александр так писал Аракчееву о своем пребывании в Таганроге: «Благодаря Бога, я достиг до моего назначения, любезный Алексей Андреевич, весьма благополучно и, могу сказать, даже весьма приятно, ибо погода и дорога были весьма хороши. В Чугуеве я налюбовался успехом в построениях. О фронтовой части не могу ничего сказать, ибо кроме развода и пешего смотра поселенных и пеших эскадронов и кантонистов я ничего не видел… Здесь мое помещение мне довольно нравится. Воздух прекрасный, вид на море, жилье довольно хорошее; впрочем, надеюсь, что сам увидишь».
В ответ на свое радостное и довольное письмо Александр получил от Аракчеева очень тревожное известие личного характера, именно об убийстве его домоправительницы Настасьи Минкиной. Аракчеев потерял голову и очень встревожил Александра. Он видел в этом деле гораздо больше, чем простое убийство. В письме к Аракчееву по этому поводу он так пишет, между прочим: «Объяви губернатору мою волю, чтобы старался дойтить всеми мерами, не было ли каких тайных направлений или подущений».
Затеялась длинная переписка, а тем временем Александр уже предпринял новое путешествие по югу России; на первый раз оно продолжалось недолго – с 11 до 15 октября; собрался было отправиться в Уральск и в Астрахань, но отложил намерение.
Но 20 октября, по приглашению новороссийского генерал-губернатора графа М.С.Воронцова, Александр решил отправиться в Крым; маршрут был рассчитан на семнадцать дней. Накануне отъезда произошел следующий любопытный случай: государь занимался за письменным столом, как вдруг над городом пронеслась туча и наступила такая темнота, что Александр позвонил и приказал камердинеру Анисимову подать свечи. Вскоре затем прояснилось, и показалось солнце. Тогда Анисимов снова вошел и хотел вынести свечи. На вопрос государя «зачем» он отвечал, что «на Руси считается худой приметой – сидеть при свечах днем: могут подумать, что лежит покойник». Государь отвечал: «Ты прав, и я так думаю – унеси свечи». Этот случай врезался в память императора, и вскоре Александр припомнил его.
Во время путешествия по Крыму Александр был очень неосторожен, много ездил верхом по дурным дорогам, в Балаклаве ел какую-то жирную рыбу, наконец, поехал в Георгиевский монастырь верхом в одном мундире. Хотя днем было тепло, к вечеру подул северо-восточный ветер и погода резко изменилась. Очевидно, что здесь именно Александр простудился и получил тяжкую болезнь, сведшую его в могилу. Это было 27 октября 1825 года. Александр вернулся только в восемь часов вечера, отказался от обеда, ожидавшего его с четырех часов, чем очень удивил всех, а ограничился одним чаем.
28 числа Александр осматривал в Севастополе укрепления, флот, морской госпиталь и казармы; после этого был у него большой обед, и в нем самом никто не заметил никакой перемены.
29 октября Александр осматривал укрепления северной стороны, а оттуда отправился в Бахчисарай. Здесь уже государь приказал Тарасову приготовить из рису «то самое питье, какое он пил во время рожи на юге». Тарасов исполнил это и сообщил об этом Виллие, добавив, что у государя расстроился желудок. «Впрочем, – говорит Тарасов в своих записках, – он ни мне, ни Виллие не жаловался на какое-либо расстройство в своем здоровье, но кушал в этот день один перловый свой суп и котлету».
Однако объезд продолжался, государь проехался еще верхом в Чуфут-Кале, посетил на обратном пути Успенский монастырь; он казался здоровым и был весел. 1 ноября он выехал в Евпаторию и посетил там церкви, мечети, синагоги, казармы и карантины. 2 ноября ночевал в Перекопе, где осматривал госпиталь.
На следующий день в селении Знаменском была осмотрена артиллерийская бригада, был посещен лазарет, здесь император пробовал пищу, остался доволен ею и особенно много съел овсяного супа. Повар получил в награду двадцать пять рублей ассигнациями. В этот же день на пути Александр был поражен случаем с фельдъегерем Масковым, привезшим ему депеши: ямщик, везший фельдъегеря, помчался обратно с ним так неосторожно, что на повороте, недалеко отъехав от императора, наскочил на кочку, а Масков от толчка был выброшен из экипажа и, ударившись головой о землю, тут же скончался. Тарасов вспоминает в своих записках, что когда он доложил Александру о причине смерти Маскова, то император встал с места и в слезах сказал: «Какое несчастие! Очень жаль этого человека». Потом, оборотясь к столу, позвонил в колокольчик, а я вышел. При этом я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения в чертах его лица, хорошо изученного мною в продолжение многих лет, оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».
По дороге, в Орехове, Александру пришлось разбирать самому дело о ссоре между екатеринославским гражданским губернатором и архиепископом Феофаном, кончившейся дракой. Когда в Мариуполе 4 ноября Александр потребовал к себе вечером Виллие, то последний нашел его в полном развитии лихорадочного сильного пароксизма.
Тарасов пишет, что «Виллие был крайне встревожен положением государя, он казался потерявшим свое практическое присутствие духа и, наконец, решился дать государю стакан крепкого пунша с ромом, уложил его в постель и покрыл сколько можно теплее. Это усилило только беспокойство императора, и он немного заснул только к утру. Виллие предлагал остаться в Мариуполе, но государь не согласился на это, ибо от Мариуполя до Таганрога только девяносто верст, и его величество спешил для свидания с императрицей, ожидавшей его прибытия в назначенное время, т. е. 5 ноября. Так было назначено по маршруту. 5 ноября, после сильного пароксизма, поутру, государь чувствовал утомление и слабость. Часу в десятом утра в закрытой коляске с медвежьей полостью, в теплой шинели, отправился из Мариуполя».
В Таганрог вернулись в 6 часов вечера. На вопрос Волконского о здоровье Александр отвечал: «Я чувствую маленькую лихорадку, которую схватил в Крыму, несмотря на прекрасный климат, который нам так восхваляли. Я более чем когда-либо уверен, что, избрав Таганрог местопребыванием для моей жены, мы поступили в высшей степени благоразумно». В разговоре с Волконским Александр упоминал о Перекопском госпитале, и тот указал ему, не без основания, что он напрасно был долго в госпитале, где было скопление больных подобной же болезнью, но Александр не согласился с ним. Но зато он в тот же вечер припомнил по поводу своего нездоровья в разговоре с камердинером Анисимовым о тех свечах, которые были зажжены днем перед его отъездом. «Эти свечи у меня из головы не выходят», – сказал он Анисимову.
Несмотря на очевидное недомогание, Александр серьезно обратился к Виллие только 3 ноября. Последний ведет так описание хода болезни в своем дневнике:
«5 ноября. Приезд в Таганрог. Ночь северная. Отказ от лекарств. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, как бы такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий.
6 ноября. Император обедал у ее величества императрицы и вышел из-за стола. Федоров позвал меня из-за стола, чтобы объявить мне, что его величество имел испарину и непроизвольно, таково отвращение от медицины. После борьбы он согласился, между 5 и 6 часами, принять дозу пилюль.
7 ноября. Эта лихорадка имеет сходство с эпидемической крымской болезнью. «Les exacerbations» (обострения болезни) слишком часто повторяются, чтобы я позволил себе утверждать, что это hemitritaeus semitertiana, хотя эта чрезвычайная слабость, эта апатия, эти обмороки имеют большое отношение с нею.
8 ноября. Эта лихорадка, очевидно, febris gastriae biliosa; эта гнилая отрыжка, это воспаление в стороне печени, рвота… требует, чтобы premieres voies (?) были хорошо очищены. Надо traire (?) печень. Я сказал Стоффрегену.
9 ноября. Императору немного легче сегодня, но он с полной верой в Бога ждет совершенного выздоровления от недугов. Состояние viscere chylopoiesis может в настоящий момент служить указанием на понос, так некстати остановленный в Бахчисарае.
10 ноября. Начиная с 8-го числа я замечаю, что что-то такое занимает его более, чем его выздоровление, и волнует его душу post hoc ergo propter hoc. Ему сегодня хуже, и Мюллер, по его словам, тому причина. Князю Волконскому, вследствие сего, препоручено побранить бедного Мюллера.
11 ноября. Болезнь продолжается; внутренности еще довольно нечисты. Когда я ему говорю о кровопускании и слабительном, он приходит в бешенство и не удостаивает говорить со мною. Сегодня мы, Стоффреген и я, говорили об этом и советовались.