На штурм пика Ленина

Привожу о населении Таджикской республики выдержку, полностью взятую мной из статьи А. Панкова.

« . . . Современное население Таджикистана по этнографическому составу можно разделить на две главные группы: иранскую и турецкую.

1. К иранской группе принадлежат.

I. Таджики, живущие во всей стране, кроме северо-восточного Памира; главная масса их сосредоточена в Гармском, Педжикентском, Ура-Тюбинском, Дюшамбинском (б. Гиссарском) и западной части Горно-Бадахшанского виллайетов. Их число определяют приблизительно в 390—420 тыс. чел. Горные таджики отличаются от равнинных меньшим смешением с турецкими группами.

II. Ягнобцы – иранская народность, отличная от долинных и горных таджиков по физическому типу и языку. Живет в долине верхнего Зеравшана и его притоков, численностью до 1300 чел. Эта группа по преимуществу называется «гальча» у жителей равнины, хотя название это применяется ко всем горным таджикам в отличие от долинных, но сами горцы его не знают.

III. Ираны – персы. Главным образом потомки персидских рабов; численность невелика и неизвестна. Рассеяны в горах Таджикистана.

IV. «Афганцы» – преимущественно в Курган-Тюбинском, Кулябском и др. пограничных с Афганистаном виллайетах, представляют случайных выходцев из этой страны. Их, по-видимому, несколько сот.

2. Турецкая группа народов представлена в Таджикистане главным образом:

1) узбеками, живущими преимущественно в долинах и равнинах центральных и южных виллайетов – Дюшамбинского, Курган-Тюбинского, Сары-Ассийского и Кулябского. Это – потомки турецких завоевателей края, пришедших сюда в конце XV века. Часть их смешалась с аборигенами края – таджиками.

Численность узбеков в Таджикистане определяется приблизительно в 200 – 220 тыс. чел. Большинство узбеков сохранило родовое деление и полукочевой образ жизни. Из узбекских родов в Таджикистане известны: Таз, Каттаган, Кунград, Мантыг, Локай. Это наиболее чистые, подлинные, «благородные» узбекские роды.

2) Кара-киргизы, более давние, чем узбеки, насельники гор Таджикистана, живут не преимуществу в горных долинах и плато Восточного Памира и северной части Гармского виллайета. Принадлежат к родам: Хидырша, Джаманен, Теид, Кесек, Чегетыр, Алача и Кипчак. Эти роды произошли от прошлого некоренного ядра кара-киргизского племени, называемого «ичкелик». Общая численность кара-киргизов не превышает в Таджикистане, по-видимому, 7 тысяч. Подобно полукочевым узбекам многие их аулы перешли к земледелию.

3) Казак-киргизы – кочуют больше на степных пространствах Курган-Тюбинского, Дюшамбинского и отчасти Сары-Ассийского виллайетов. Численность их, судя по числу хозяйств в Курган-Тюбинском виллайете, не превышает 3 – 4 тыс. человек.

4) Туркмены, главным образом из племен Ерсари, живут в Курган-Тюбинском, частью в Дюшамбинском и Кулябском виллайетах. Их численность в Таджикистане не более, по-видимому, 6 – 8 тыс. душ.

5) Тюрки, как они себя называют, отличая от родственных им по происхождению узбеков и кара-киргизов, вкраплены отдельными кишлаками, главным образом в центральных и южных виллайетах. Окружающие тюрков узбеки и таджики почти не роднятся и не сближаются с ними. Они сохраняют свои родовые названия.

Отдельную этническую группу составляют хезарейцы, или хазары, – народность, по-видимому монгольского происхождения – кочевники, ушедшие из Афганистана в XIX веке в числе около 600 душ; обитают подле Куляба, в долине реки Кизил-Су.

3. Третья этническая группа, незначительная по численности, в Таджикистане представлена семитическими народами:

1) арабами, по-видимому, потомками арабских завоевателей, в числе около 1100 дворов. Живут они в долине реки Ях-Су и в Курган-Тюбинском виллайете у реки Вахша и в кишлаке Джалтырь-Куль. Все они принадлежат к племени Бену-Курайш, переняли язык иранцев и турецких народностей. Исключительно скотоводы-кочевники.

2) Евреи бухарские главным образом живут в городах западной части Таджикистана, занимаясь крупной торговлей и ремеслами. Число их невелико и не учтено.

Остальные народности индоевропейской семьи составляют все вместе, по-видимому, не более 10 тыс. пришлого населения Таджикистана и проживают преимущественно в городах. Это – индусы, почти все выходцы из Северной Индии, около 3 тыс. чел., несколько сот полукочевых цыган, армяне, русские, евреи-европейцы и пришлые персы. Все они занимаются торговлей или ремеслами и служат в советских учреждениях. Таким образом, этнографически население Таджикистана представляет в процентном отношении приблизительно следующие группы по нисходящей численности:

таджиков и др. иранцев около 65%

узбеков, тюрков и туркмен 30%

кара-киргиз, и казак-киргиз 2%

арабов и туземных евреев 1%

остальных: русских, европейских евреев, индусов, армян, афганцев и хезарейцев 1%

Число поселений Таджикистана представлено, главным образом, двумя типами: поселениями оседлых – кишлаками и кочевых – аулами; определено данными переписи эмирского правительства Бухары в 2722 (без Бальджанского района), в Ура-Тюбинском районе – 366, а всего, таким образом, 3088 поселений. Средняя людность их не превышает 226 тыс. душ обоего пола. Преобладают кишлаки с населением до 200 жителей. Поселений свыше 1000 жителей в современном Таджикистане не больше 20, а с населением свыше 2 тысяч – не больше 10. Сельские общества, состоящие иногда из нескольких кишлаков, называются «кентами», а административные объединения нескольких десятков «кентов» составляют «туман».

Таков урок по этнографии седьмой республики Советского союза, полученный мной на высоте в 3121 км, на пути для исследования предпоследнего «белого пятна» этой суровой страны.

На следующее утро солнце, вышедшее из-за гор, застало нас в пути к Борджеку. До Борджека нам встретился Латкин, возвращающийся в Алтын-Мазар за киргизами-носильщиками, так как дальнейший путь на лошадях, сказал он, был невозможен. Предоставив себя полностью лошадям, по узеньким тропинкам мы поднимались на живописное плате – Джайлау Борджок. Иногда тропинка проходит прямо над пропастью, в которой ревет и клокочет поток. Над головами свисают обломки скал, грозящие обвалом. Немного жутковато. Местами повороты были так узки, что чуть оттолкнись от скалы – сорвешься в изодранную пасть пропасти. Лошади осторожно обнюхивают козью тропинку, прядут ушами. Чуть задетый камень с гулом летит вниз, поднимая за собой облачко пыли. Седок и лошадь вздрагивают, лошадь шарахается к скале и, прижимаясь к ней, тихо кося глазами на пропасть, ступает по тропе дальше. Наконец, выехали на Джайлау. Вздохнули свободней, и взор стал искать зимовку, в которой должны были быть наши разведчики. Скоро увидели человека, махавшего нам шапкой. Это был Джармат, носильщик, ушедший с разведчиками из Алтын-Мазара 3 дня тому назад.

Он сказал, что товарищи ушли искать пешеходный путь в обход реки и будут, вероятно, в этот день к вечеру. Остановились здесь ждать. Лошадям приволье. Густая хорошая трава покрывает весь склон. Над плато высятся изрезанные морщинами ущелий горы и маленький хребет уходит куда-то вдаль.

В ожидании Крыленко и Бархаша «мальцы» занимались «отлеживанием боков», Семен рассказывал о своих похождениях в боях с басмачами, я же с Джарматом решили пойти поохотиться на кийков, которых здесь, очевидно, было очень много.

Поднявшись на гребень хребта, Джармат, шедший впереди меня, вдруг распластался на земле и заставил меня сделать то же самое.

«Дарай, дарай» (скорей, скорей).

Я ничего не видел. Наконец, мы медленно поползли вперед, и Джармат все время показывал мне вперед рукой, где, по его мнению, находилось стадо кийков. Наконец, увидел их и я, но расположение кийков было для нас невыгодно, так как ветер дул с нашей стороны и они все равно близко бы нас не подпустили.

На одном пригорке мы залегли и стали выжидать: может быть, подойдут другие. Наконец, с противоположной стороны, в 400 м, на крутой бугор горделиво вышел круторогий красавец козел, по-видимому, вожак стада; он остановился и стал озираться кругом.

Я из-за камня стал наводить винтовку под левую лопатку, но Джармат все время дергал меня за руку и шептал: «азмас тохта, азмас тохта», что значит «подожди немного, подожди немного».

Козел стоял грудью к нам, картинно потряхивая головой.

Мое возбуждение достигло пределов. Козел, видимо, оставшись довольным собой и осмотренными холмами и долиной, собирался повернуть обратно и скрыться, тут я больше не вытерпел, не хотел упустить такой куш. Я навел в десятый раз мушку в сердце козла и спустил курок. Раздался выстрел. Козел стоял на месте и даже не шелохнулся. Что за наваждение!

«Стреляй, Джармат!» – кричу я товарищу.

Только тот успел прицелиться, как козел, как бы насмехаясь над нами, встал на задние ноги, повернулся, тряхнул рогами, подпрыгнул и скрылся. Я выходил из себя. Вдруг на долину, раскинувшуюся под нами, на расстоянии выстрела выскочило большое стадо кийков, гуськом друг за дружкой удаляясь по направлению к скалам. Бежали они медленно.

Один за другим вслед 30 кийкам прогремело до десятка выстрелов из двух винтовок. Один киик начал отставать и вдруг совсем остановился.

«Ранен, ранен», – закричал я от радости, и мы положительно скатились по склону в долину. Но, не допустив нас на 300 м, киик сорвался с места и скрылся за бугром. Разочарованные, мы пошли вслед стаду.

Часа через 3 скитаний по горам Джармат опять заметил этих животных. Меня чрезвычайно поразило зрение киргиза, его дальнозоркость и привычка различать предметы на громадных расстояниях. Но на этот раз козлы были далеко в скалах и подойти к ним не было никакой возможности. Пошли обратно в Борджок.

На обратном пути встретили большое стадо уларов – горных индеек, числом до 15, спокойно разгуливающих на лужайке. Мы залегли, сожалея, что не взяли двустволку. Пулей не убьешь эту птицу, хотя по размерам она была не меньше хорошей домашней утки. От нашего винтовочного выстрела они с улюлюканьем и свистом стремительно побежали в гору и скоро также скрылись. А улары, приятные на вкус, составили бы сегодня прекрасный обед. Так кончилась наша неудачная охота, весьма утомившая нас обоих.

Вернувшиеся разведчики рассказали о своих попытках найти дорогу для лошадей и о своих неудачах. Оказывалось, что Саук-Сай в двух местах подходит к самым скалам и таким образом запирает наш путь по правому берегу. На левый же берег его перебраться было делом рискованным. Путь же поверху, в обход этих двух неприступных мест для лошадей был невозможен, так как у реки Каман-Су чрезвычайно крутой спуск, представлявший собой голый цементированный скат, на котором нога не могла держаться; приходилось идти пешком.

«Товарищи, не попытаться ли нам поискать брод через Саук-Суй и до Козгуя-Токая добраться тем берегом», – раз в пятый, вероятно, предлагаю я.

Разведчики накинулись на меня, доказывая невозможность этого предприятия; по их мнению, нечего было рисковать и калечить лошадей. Однако, совсем не улыбалась перспектива идти пешком до Козгун-Токая с большим грузом, да потом еще раз возвращаться в Борджок за оставшимися вещами и продовольствием.

«Ну, может быть, хоть пешком можно пройти низом, а не карабкаться по хребту, дважды поджимаясь и спускаясь с него».

«Да что ты пристал, сказано ведь, что внизу ни прохода, ни проезда нет; я оставил там записку именно такого содержания» – сказал Николаи Васильевич. – «Ну что ж, ладно, пойдем». 16 августа после обеда, нагрузившись каждый килограммов по шестнадцати, если не больше, мы начали подъем на хребет. Все выше и выше поднимались мы по склону, обходя расщелины, гладкие и вместе с тем жуткие осыпи, по которым не было ни малейшей возможности идти. Приятно чувствовать рюкзак за спиной, да еще с таким грузом, после трех недель проезда по железной дороге и верхом на лошадях до Памира. Уж давно хотелось испробовать свои силы и помериться с каким-либо хребетиком, а затем и с серьезной вершиной, пиком Ленина. Скоро я обогнал всех своих спутников; сделав до сотни зигзаговых петель, я достиг плато, по которому нужно было идти дальше, уже не делая сумасшедших подъемов, спусков и съезжаний по осыпям. Мои товарищи копошились далеко внизу. Бархаш медленно шел впереди, за ним – Крыленко и оба «мальца». Последним, вероятно, было несколько трудно в первый раз: они были мертвенно бледны, а Арик прямо желтый. Вскоре мы соединились и пошли вместе. Наконец, кончилось в плато, на котором нас встречали и провожали свистки сурков, напоминающие московских милиционеров.

Начало темнеть, когда мы достигли спуска в долину реки Каман-Су. Бархаш, за ним я, несколько выше – остальные съезжали на ледорубах, так как ноги уже не могли держать на осыпи, от усталости подкашивались и приходилось вместе с осыпью «ехать» на волю случая.

Ночевка, устроенная под навесом группы зеленых деревьев, была прекрасная.

Рано утром перешли в брод реку Каман-Су и сразу же увидели, что Саук-Сай шутить с нами не собирается и хочет извести до конца. Путь был вторично прегражден, и нужно было идти в обход поверху.

Товарищи пошли обратно туда, где они заприметили довольно сносный подъем, я же решил подняться прямо в лоб по одной из расщелин, спускающейся, видимо, прямо с плато. Но я просчитался, и чуть было дорого не расплатился за этот шаг.

Впереди лощина кончилась скоро, но путь к плато преграждали гигантские глиняно-галечные башни, к которым можно было попасть только ползком по острому гребню и по склону башен перебраться на плато. Расстояние скрадывалось хаотичностью расположения скал. Я пополз. Через полчаса уже был около башни, но увы… по склону ее не попасть на плато, – надо было спускаться влево вниз и по осыпи пройти расщелину, направо же глубоко зияла пропасть. Осторожно, вырубив несколько ступеней, я пошел все же по выступу башни, не спускаясь вниз. Наконец, я казался, как червяк, присосавшийся к гладкой скале. Ни взад, ни вперед идти было нельзя. Оставалось одно: соскочить или «съехать» в лощину, распластавшуюся передо мной в 10-12 м. Ноги дрожат. Слабость чувствуется даже в кончиках пальцев; голова от напряжения начала кружиться, а тяжелый рюкзак все давил и давил.

Я решил не оставаться здесь одному среди этих скал. Сел и пополз; к концу спуска в лощину развил большую скорость. Руки сбиты в кровь, юнгштурм порван, но я был цел, хотя и без сил.

На плато, расстелив на траве спальный мешок, я лег отдохнуть. Мысль о том, как бы остальные не прошли мимо, не давала мне покоя. Так я пролежал около часу, подняв кверху ноги. Силы вернулись, и я хотел уже идти дальше, но в этот момент заметил поднимающихся сюда остальных товарищей.

Спустившись к реке Чекманташу, у зеленой рощи решили сделать привал. Но надо было спешить, так как скоро вода в реке будет прибывать и нам труднее будет ее переходить. Ущелье Чекманташа, грозное, стиснутое скалами, нависшими прямо над рекой, и круто поднимающееся, уходило ввысь.

В долине Чекманташа нас удивила находка Стаха Гонецкого. Он нашел большой французский каблук от дамской туфельки. Кто здесь был, кому принадлежит этот каблук, – это для нас осталось загадкой. Чекманташ сравнительно легко был перейден, правда, немного запутался Стах, взяв неправильное направление. Скоро он был вызволен из реки, и мы пошли дальше.

Широкая песчаная долина Саук-Сая была дальнейшей нашей дорогой. Часа в 3 мы уже обедали. Вскоре после обеда достигли места, где слева по течению реки из бокового ущелья в Саук-Сай впадал приток Быле-Ули. Дальше Саук-Сай назывался почему-то Саук-Дарой, которая брала начало уже с самых ледников пика Ленина.

К концу дня все выбились из сил. Мы знали по рассказам киргизов, что Козгун-Токай – это большая зеленая лужайка с рощей, и нам каждый зеленый участок, видневшийся впереди, казался раем – Козгун-Токаем. Выбиваясь из последних сил, мы стремились к нему. Приходили и – увы. Одна-две березки и клочок травы – это не Козгун-Токай.

Эти своеобразные миражи окончательно измотали нас. С трудом добрались до места, где на противоположном берегу реки был расположен настоящий Козгун-Токай. Но Саук-Дару не перейти. Она бежит здесь в 2 русла и чрезвычайно многоводна и бурна.

Ходившие вперед разведчики выяснили, что в 1 км от нашей остановки, в Саук-Дару впадает река Козгун Су, перейти которую без лошадей едва ли удастся.

На следующий день мы должны были опять разделиться. Крыленко и Бархаш отправились для расследования путей дальше, а я с остальными товарищами должен был вернуться обратно в Борджок за оставшимся грузом. С не особенно приятными перспективами завалились все спать.

Перед прощанием на другой день я опять просил у Крыленко разрешения попытаться провести лошадей и на них переправить весь груз. Но опять, как и в первый раз, получил запрещенье по старым мотивам. Пошли.

Опять промелькнули виды Чекманташского ущелья, плато, лежащего между Чекманташом и Каман-Су, и, наконец, мы перед подъемом после переправы через Каман-Су.

Подъем, по которому мы прошлый раз «съезжали», сейчас казался еще круче. То ли крутизны его, то ли просто вера, что существуют другие, более легкие пути, подсказали мне, что надо идти берегом и пытаться пройти низом до Борджока.

Джармат и «мальцы» стали возражать против этого предложения. Джармат твердил все время одно и то же: «Яман-су», «Яман-су», – там никак не пройти. «Мальцы» тоже говорили, что рисковать совершенно незачем, а нужно идти старым путем поверху. «Миша-отшельник», наоборот, поддержал меня. Мы решили идти вдвоем, за нами, однако, пошел и Джармат, а «мальцы» остались ждать нашего знака, если мы найдем путь, или нашего возвращения, если такового не окажется.

Берег усеян громадными камнями, среди которых приходилось пробираться, иной раз прыгать, уподобляясь горному козлу. Там, где вода подходила близко к берегу, приходилось лезть по осыпи. Через полчаса достигли отвесной скалы, к которой прибилась река. Но по отвердевшей осыпи, спускающейся прямо к воде, мы заметили едва пробивающуюся тропинку, вероятно, сделанную кийками. Разработав эту тропу ледорубами, мы вышли на последний выступ, на котором также имелась маленькая выемочка в роде тропинки, и перед нами был раскинут берег Саук-Сая, зеленая джайлау и ивовые кустарники, а невдалеке на возвышенности и сам Борджок.

Разработав всю эту тропу как можно лучше, мы уже все вместе перешли этот опасный, по Крыленко непроходимый, путь и были на широком берегу Саук-Сая. Перед самой скалой мы заметили пирамиду, сложенную из камней, и к ней прикрепленную записку, которая гласила: «Дальше ни проезда, ни прохода нет», подписана она была – Н. Крыленко. Через полтора часа мы были в Борджоке. Открытый таким образом путь давал возможность не делать очень трудного и длинного подъема и пути поверху и сократить и три раза время, потребное для прохода от Каман-Су до Борджока.

В Борджоке мы нашли много людей, а на джайлау паслось десятка два лошадей. Сюда приехала топографическая группа из 3 красноармейцев во главе с т. Герасимовым. Кроме них, здесь было 5 человек киргизов-носильщиков и Семен – комендант Борджока.

Товарищ Герасимов сообщил, что вся геологическая группа после работ на Танымасе, с преодолением огромнейших препятствий на пути вернулась в Джургучак и должна будет пойти следом за нашей группой с разведочными работами по золоту. Мы в свою очередь сообщили, что на лошадях проехать в Козгун-Токай нельзя, а нужно идти пешком. Выход назначили на 20 августа утром.

До Каман-Су пошли «Никитинской дорогой», как назвали «мальцы» наш вчерашний путь. Сейчас нас двигалось в Козгун-Токай 12 человек. Герасимовская группа и сам он несли свое геодезическое снаряжение и продовольствие. Киргизы-носильщики, руководимые Джарматом, несли крупу, консервы и часть снаряжения. «Мальцы» тоже были нагружены достаточно и все время отставали.

Но в мой рюкзак, видимо, пошло все, что не ушло к другим. Груз за моей спиной значительно превышал 20 кг.

Не доходя до Чекманташа, Джармат и еще 2 киргиза заметили сурка, при виде нас бросившегося к нам навстречу. Джармат понял, что он ушел далеко от своей норы и сейчас спешил к себе домой. Быстро найдя глазами нору сурка, он достиг ее и стал ждать. Не успел сурок нырнуть в нору, как нога, обутая в альпинистский ботинок, придавила его. Другой киргиз привязал за ногу сурка бечевку и вытащил его из норы на лужайку. Сурок, весьма солидных размеров и, видимо, солидного возраста, вдруг кинулся на киргиза, державшего бечевку, и впился зубами ему в ботинок. Но товарищи спасли ботинок и ногу, и скоро скрученный сурок лежал поверх палатки на спине Джармата. Пронзительно дикий вой, похожий на плач маленького ребенка, разнесся по плато и известил его жителей о трагедии. В ответ раздались тревожные свистки милиционеров-сурков, но мы были уже у Чекманташа.

К вечеру 20 августа, утомленные до чрезвычайности, мы оказались на оставленной в прошлый раз базе. Крыленко и Бархаша не было, хотя они в этот день должны были быть здесь и ждать нас. На следующий день мы пошли исследовать реку Козгун-Су. Желтые скалы – признак наличия россыпей золота,– заявил тов. Герасимов, увидя желтые ворота ущелья, из которого стремительно выносилась бурная река Козгун-Су. На противоположной стороне высилась отвесная стена в 80 м. Само ущелье очень живописно. Говорят, что по ущелью Козгун-Су можно подойти к подступам пика Ленина с западной стороны. Но идти исследовать этот путь сейчас не было никакого смысла. Надо ждать разведчиков, пирамиды которых видели на этом берегу Козгун-Су. Пошли обратно в лагерь. В лагере народу прибавилось. Пришли двое из геологической группы. Они так же, как и Миша-отшельник имеют непреодолимое желание лезть с нами на пик Ленина. Ладно, ждите начальника. Но начальник не явился и 21-го. Это уже вызвало некоторое волнение у всех, и мы решили, если они сегодня ночью не придут, завтра рано утром отправить спасательную группу на розыски разведчиков. Утром, в 9 час, Крыленко и Бархаш вернулись в лагерь живыми и здоровыми, правда, немного похудевшими и с выражением большого уныния на лицах.

Вывод их разведки был ясен и прост и в то же время безотраден до чрезвычайности. Они, купавшиеся и сбитые в кровь при переправе через Козгун-Су, дошли до поперечного ледника и убедились, что здесь без лошадей не справиться. Надо обязательно переправляться на левый берег Саук-Дары, иначе ледник, лежавший поперек долины, не преодолеть. С этими выводами они пришли удрученные к нам в лагерь.

«Лошади, только лошади вывезут нас из создавшегося положения». И Крыленко объявил:

– «Товарищи, кто хочет взять на себя ответственное и важное для экспедиции поручение?».

Все насторожились. – «Кто хочет отправиться в Борджок и переправить сюда лошадей?».

Скоро сколотилась группа в 5 человек, которая под командой «бывалого памирца», красноармейца Нагуманова, тотчас отправилась в Борджок. Из нас никого не отпустили, так как мы должны были собраться с силами перед восхождением.

И каково же было наше удивление, когда 23-го к обеду из-за бугра выехал целый отряд кавалеристов на всех наших и герасимовских 17 лошадях.

– Лошади, лошади! Как проехали? Где проехали? – с радостью набросились мы с вопросами на седоков, которые важно с винтовками за плечами подъезжали к нам.

– «Очень просто, нашли брод около Джургучака и здесь, после Чекманташа». – «Браво, браво!».

Путь к пику Ленина был открыт.

Радостные, мы в то же время злились на себя, что не рискнули, а столь много испытали – одни в бесплодных, ни к чему не приведших разведках, другие – в трудном и никчемном перетаскивании с Джургучака большого груза, когда все могли на лошадях со всем продовольствием и снаряжением быть уже давно в Козгун-Токае, а может быть, даже уже на льдах. Ведь, не может же быть, чтобы за эти 6 дней вода так убыла, что они проехали свободно: вероятно, и тогда – 16 августа мы все-таки с некоторым риском могли бы переправить лошадей. С радостью выслушивали мы последние приказания Крыленко, уезжающего в Джургучак к начальнику геологической группы Д.В. Никитину: «Выступление на пик Ленина назначить на 25 августа. Под ответственность В. Никитина весь лагерь должен быть переправлен на тот берег в Козгун-Токай. Топографам немедленно приступать к работе»… И он уехал, опять с Бархашом, обратно к геологам.

К вечеру этого же дня, после моей с Семеном разведки и определения брода и места для базы, весь лагерь с вьюками тронулся к Саук-Даре, чтобы переправиться на противоположный берег.

Саук-Дара была глубока, с сильным течением. Мне вспомнились треволнения, испытанные мной на реке Мук-Су; но Саук-Дара, имея всего один неширокий рукав, уже не была большим препятствием. Семен едет впереди. За ним Джармат с лишней лошадью на поводу, потом Стах, я, Арик и остальные. Семен и Джармат уже на берегу, а Стах почему-то замешкался и взял неправильное направление. Его лошадь всплыла. Он вскрикнул. Мой «Варвар» увидел всплывающий круп Стаховой лошади и поплыл, несмотря на то, что я чуть не разорвал ему губу, направляя на правильный путь. Я крепче сжал коленями бока лошади, не выпустил повода опередившей меня моей вьючной лошади и отдался воле случая. Править здесь невозможно. Надо доверяться целиком лошади, на которой ты сидишь. Вьючная лошадь натянула повод. Вьюки ее всплыли. Вода переливает через мое седло. Боюсь, чтобы не перевернуло; тогда винтовка, намокшее платье не дадут мне возможности всплыть. Но все хорошо, что хорошо кончается. Вскоре лошади вскарабкались на крутой берег, и мы были на суше. Все имущество экспедиции переправили благополучно. Получилась небольшая заминка с двумя баранами. С трудом перекинули веревку с правого на левый берег; и столкнули баранов, привязанных на ней, в воду. С жалобным блеянием они, прижавшиеся друг к другу, были подхвачены течением воды, достигшей уже максимального подъема, и поплыли. Жир должен был держать их на поверхности воды, но видны были только головы, а потом ноги одного, другой же оторвался и стремительно уносился течением вниз.