Воспоминания. Путь и судьба

Отец

Отец8 был одним из видных офицеров Сибирского казачьего войска, т. е. того войска, станицы которого тянутся вдоль реки Иртыш9. <…> До того времени все казачьи офицеры этого войска были из простых казаков, пожалованные за продолжительную службу в нижних чинах. Теперь это войско снабжается офицерами из омского кадетского корпуса; тогда его еще не было. Войсковое казачье училище, которое впоследствии было преобразовано в кадетский корпус, было основано позднее.

Мой отец и его старший брат Дмитрий поступили в войсковое училище, основанное для казачьих детей, тотчас после его открытия. <…>

Для тогдашнего времени карьеру моего отца можно было назвать блестящей. Командующий войсками Западной Сибири генерал Вельяминов10 дал ему поручение, требовавшее особенных способностей. Так, ему поручили проводить из Семипалатинска в Кокан посольство коканского хана.

Перед отправлением в Кокан моего отца подучили маршрутной съемке, и он вел ее во все время своего пути. Он вывез в Омск маршрутную карту и дневник. Товарищ по училищу Толмачев помог ему литературно изложить вывезенные сведения о коканском ханстве, и записка моего отца была напечатана в «Военном журнале» того времени, а впоследствии, в 50-х годах, <…> перепечатана в «Известиях» географического общества (ИРГО). Затем отца моего посылали проводить другое посольство из того же ханства, которое приводило в дар государю слона, но не было пропущено в Петербург. Отец мой проводил послов и слона до пределов Голодной степи.

<…> Мой отец совершил до семи маршрутов, будучи казаком, один раз доходил до Ташкента и Кокана. <…>

Когда в киргизской степи стали вводить новое административное устройство по проекту Сперанского11, когда эта степь была разделена на несколько округов и во главе каждого округа был поставлен русский чиновник, то мой отец был назначен начальником одного из таких округов, именно – Баян-аульского. С образованием Баян-аульского округа в центре его был поставлен военный отряд. Это было начало нынешнего города Баян-аула. <…>

Карьера моего отца окончилась печально. Омская военная администрация нашла нужным выставить заслон от Туркестана. Отряд, составленный из пехоты, казаков и артиллерии под начальством моего отца, был выдвинут южнее реки Ишима. Он был вытянут в линию, которая на запад упиралась в горы Улу-тау, а на востоке кончалась у гор Ак-тау.

Во время командования этим отрядом случился инцидент, который оборвал карьеру моего отца. Отец никогда об этой истории ничего мне не говорил; я его о ней не расспрашивал и расспрашивать считал для себя запретным и неделикатным. Узнал я некоторые подробности об этой истории только от одного знавшего моего отца словоохотливого человека, который по своему почину рассказал об этом событии, не знаю, насколько верно.

У моего отца был любимец-казак, к которому он относился пристрастно. Многие проступки против дисциплины сходили этому казаку безнаказанно. Однажды будто бы этот любимец отца самовольно взял пехотное ружье, стоявшее в сошках перед палатками пехотных солдат, и ушел с ним на охоту. Там он, будто бы опустив дуло в воду, выстрелил – и ствол ружья был попорчен. Начальник пехоты арестовал казака и, не доложив начальнику отряда, – наказал его. Мой отец рассердился, арестовал часового, который позволил взять ружье из сошки, и тоже наказал. Вышла грубая сцена на открытом воздухе. После перебранки начальники перешли к ручному действию; казаки и пехотинцы бросились защищать своих начальников; кончилось междуусобием. Когда толпа успокоилась, мой отец послал гонца в Омск с донесением на командира пехоты, а последний, в свою очередь, послал другого гонца с контрдоносом. Когда страсти поссорившихся утихли, они помирились; послали людей вдогонку за гонцами – вернуть их, но было поздно. Донесения дошли до Омска.

Тогда в Омске было новое начальство. Только что на пост генерал-губернатора приехал князь Гopчaкoв12. Почему-то он считал сословие казачьих офицеров особенно испорченным и принялся исправлять его, налагая беспощадные кары на провинившихся. Мой отец пал первой жертвой свирепого князя; он был разжалован из есаулов в простые казаки. Друзья моего отца принимали потом меры для восстановления его в чинах, но безуспешно. Они назначали отца в состав экспедиций, которые ходили в степь для усмирения киргизского бунта, поднятого Кенисарой. После каждого такого похода начальник отряда представлял моего отца к прощению и возвращению ему офицерского звания. Таким образом, мой отец совершил четыре или пять длинных походов в киргизскую степь. Во время экспедиции Сильвергельма13, он в звании рядового казака, доходил до коканских городов Сузака и Чимкента; за недостатком топографов ему поручено было произвести маршрутную съемку вдоль долины реки Сары-су, от гор Улу-тау до ее устья. Барон Сильвергельм представил его к награде, но князь Горчаков остался при прежнем своем решении не щадить казачьих офицеров. Так мой отец и кончил свой обязательный срок службы простым казаком, и только при восшествии на престол Александра II он был особо представлен и получил чин хорунжего в отставке.

Первое путешествие

<…> Отец рассказывал мне, что, когда мне было полгода14, ему пришлось перевозить меня из Ямышева в Пресновск15. Это было зимой; он с женой ехал в кошеве; <…> ребенок был привязан к подушке. Дорогой ямщик остановил лошадей, разбудил спящего отца (была ночь) и сказал, что ему показалось, будто что-то с воза упало. Подушки с ребенком не оказалось. Испуганные родители бросились назад по дороге, и нашли на порядочном расстоянии от кошевы подушку с путешественником, лежащим на ней, носом кверху, и продолжающим спокойно спать. Это было начало моих путешествий. Я начал странствовать на первом году жизни, и самое первое путешествие было единственное, когда мне угрожала смертельная опасность.

Тетя

В то время, как мой отец находился под судом и сидел в тюрьме, умерла моя мать16. По окончании суда, после того, как он был разжалован, он отвез меня к дяде Дмитрию, в станицу Семиярскую. Находясь под судом, отец пытался смягчить суровое начальство подарками и все свои табуны употребил на подкуп своих судей, – но успеха не достиг. Особенно беспощадным оказался чиновник особых поручений Пиоро. У князя Горчакова было несколько таких жестоких чиновников особых поручений, которых в Омске звали бульдогами. Это были специально «карательные» чиновники, если кто попадал им под руку, положение его было безнадежно. <…> Когда умерла моя мать, со мной стала возиться моя кузина. У моего отца была сестра, Мелания Ильинишна, которая была замужем, во втором браке, за казачьим фельдшером. У моего отца в Пресновской станице был свой дом <…>. Младшая дочь [Мелании Ильинишны], Прасковья, девица, жила с нами. Вот она-то и заменила мне мою покойную мать. Я ее звал своей мамой и, должно быть, любил. <…>

Дядя

Отец мой вышел из-под суда совершенным бедняком, а дядя Дмитрий за то же время расплодил свои табуны до 10 тысяч голов. Он обещал отцу продержать меня в своем доме до десятилетнего возраста, приготовить к поступлению в школу, отвезти меня в Петербург и поместить в столичный кадетский корпус. При его богатстве и связях в Омске ему, конечно, удалось бы обойти исключительный закон о казаках.

С переезда в Семиярск я начинаю помнить факты моей жизни, хотя и не в хронологическом порядке, а отрывками, в виде отдельных картин. Так, я запомнил оригинальную семиярскую церковь с двумя колокольнями, которые не примыкают к центральному зданию с куполом, а выстроены в виде отдельных башен, одна к северу, другая к югу от церкви, купол над центральным зданием плоский, и весь ансамбль этого сооружения скорее напоминает мечеть, чем церковь.

Помню, как я с казачатами ходил в поле копать кандык; впрочем, от этой экскурсии у меня осталось в памяти только название этого растения, но образ его в моей голове не сохранился. Не знаю, впрочем, как это случилось, что я попал в компанию казачат. Это был исключительный случай. Большей же частью я в доме дяди жил на положении барчонка, тогда как в Пресновске моя жизнь не отличалась от жизни простых казачат. В Пресновске я большую часть времени проводил на полатях, в избе, наблюдая оттуда, как муж моей тетки Мелании Ильинишны Кирило Корнеич тачал сапоги, – он был сапожник. Он сидел на табуретке против окна, а на лавке, проходившей между ним и окном, были разложены орудия и материалы сапожного ремесла. Днем я бегал по улице и играл с казачатами в бабки.

Два раза в день из нашего двора выгоняли лошадей, штук 10–12, на водопой и часто садили меня верхом на одну из них, как будущего казака, причем выбирали всегда самую смирную лошадь, смирнее коровы.

Дядя мой Дмитрий был женат на сестре томского золотопромышленника Горохова17. <…> Проект моего дяди – отправить меня в Петербург – разрушился. Я прожил у дяди только два года. Он простудился и умер. Мой отец должен был взять меня опять к себе, т. е. перевезти из Семиярской станицы в Пресновскую.

Здесь я опять очутился на полатях и в обществе простых казачат. Меня заставили каждый день ходить в казачью школу. Азбуку к этому времени я уже знал; первый раз за книжку меня посадили еще в Семиярске. Первого своего учителя я совсем не помню, но облик первой книжки остался в памяти, хотя и в смутных чертах. Тогда книжек для первоначального чтения не было, да и вообще детская литература была бедна. Вероятно, после азбуки мой учитель подсунул мне первую попавшуюся книгу. Это, может быть, было какое-нибудь руководство к строительному искусству или фортификации. Я водил по строчкам указкой, разбирал слова правильно, но удивлялся, что ничего не понимал.

Пансион

В это время Пресновск был штаб-квартирой полка и бригады. Бригадным командиром был полковник Эллизен, а полковым командиром войсковой старшина Симонов, который очень дружил с моим отцом. Эллизен любил заниматься огородом и цветоводством; он много выписывал огородных семян, при доме, в котором жил, развел огромный огород, а все площадки, которые примыкали к дому, были заняты цветниками.

Он пристроил моего отца к своему огороду. Работа в огороде пришлась очень по вкусу отцу. Он был человек практический; ум его был способен к математическим занятиям. От школьной скамьи в войсковом училище он сохранил тетрадки геометрии и тригонометрии. Он любил математику; помнил то, чему учился в войсковом училище, и уже в возрасте шестидесяти лет не забыл формулу, как высчитывать объем тела и измерять плоскости, – но не был совершенно знаком с гуманитарными науками. Я был удивлен впоследствии, когда мне было лет пятнадцать и когда я узнал, что он ничего не слыхал о поэте Пушкине. Все литературное движение было для него – белая бумага.

В то время, как мы жили в Пресновске, здесь строили новую деревянную церковь. Надзор за постройкой был поручен моему отцу, и он с увлечением отдался этому делу; он чертил планы, разрезы, раскрашивая их. Занятие в огороде для него было подходящее, тем более, что полковник Эллизен дарил ему семена, и он их сеял в своем собственном огороде.

Когда отец привез меня из Семиярска, Эллизен предложил ему поместить меня в детскую вместе с его детьми. У Эллизена было две дочери, Соня и Лидия, и сын Адоря (Андрей). Отец мой согласился, и я перешел в дом Эллизена. В комнате, где спали Соня и Лидия, поставили и для меня кроватку. С нами вместе в нашей детской спала наша няня Оксана. Она была хохлушка. Полковник Эллизен был женат на дочери генерала Горохова, помещика Харьковской губернии. В приданое за помещичьей дочерью было дано несколько дворовых: две горничных, няня Оксана и ее муж, Радзибаба, служивший кучером.

Только на воскресные дни меня отпускали в отцовский дом; уводили меня в субботу, вечером, и я на другой день пользовался ласками Мелании Ильинишны. Она кормила меня вкусными шаньгами, оладьями, блинами. Особенно я любил печенье, которое называлось крестики; своими очертаниями они походили на ордена, которые украшают грудь заслуженных чиновников. Они были привлекательны потому, что в центре их было спрятано варенье.

Вечером меня опять отводили в мой пансион. В доме Эллизена меня переодели: казачью рубашку, с разрезом на горле и с большим воротником, заменили барской рубашкой, без воротника, с открытыми плечами.

В доме Эллизена я прожил три года. Я был взят в этот дом, главным образом, в качестве компаньона Адоре, но он был на два года моложе меня, и потому я оказался больше подходящим в сверстники девочкам: я был на полгода младше Сони и на полгода старше Лидии, так что одно время я был ровесником Соне, потом отставал от нее; тут меня догоняла Лидия.

Для обучения детей Эллизены пригласили казачьего учителя Велижанина. Мы садились рядом с ним вокруг небольшого стола и учились арифметике и русскому языку, а Соня, кроме того, проходила и географию. Так я очутился на общем положении с детьми барского семейства, т. е. очутился на исключительном положении сравнительно с детьми других казачьих офицеров. Следует заметить, что в этом доме я был окружен не только другой, необычной для казаков, домашней обстановкой, но и жить мне пришлось другой духовной жизнью. В этой жизни было много черт помещичьего быта, а иногда нам казалось, что мы живем в немецкой семье.

Кроме занятий в классной комнате, у нас были и внешкольные занятия; этим я выгодно отличался от других казачат. «Полковница», – так я привык называть во время моего детства мать этого семейства, – выписывала для своих девочек детский журнал «Звездочку» <…>; и у Сони и у Лидии была у каждой своя полочка над кроватью для детских книг. Всякий месяц для них был праздник, когда с почты получалась новая книжка-журнал. Очень часто полковница собирала детей вокруг своей кровати, на которой она любила проводить послеобеденное время, лежа на пуховой пышной перине. Одна из девочек читает какой-нибудь рассказ из «Звездочки», остальные дети слушают. От этого времени у меня сохранился в памяти рассказ о печальных скитаниях по болотам бедного английского короля Альфреда Великого, лишенного трона.

В полковнице билась жилка пропаганды. Она не только заботилась увеличить умственные запасы наших маленьких детских голов, но делала иногда пропагандистские набеги и на взрослую среду. Съездив как-то погостить в Омск, она навезла оттуда интересных и занимательных книг и стала собирать у себя по вечерам местных дам. Женское общество в Пресновске было очень маленькое. Жена казачьего полкового командира Симонова, две сестры казачки, жившие при своем брате офицере, одна вдова, другая старая девица, молоденькая жена полкового доктора Войткевича и ее мать Роза Ивановна, седенькая польская дама, вечно в чепчике и с вязанием в руках – вот и все общество нашей станицы. Полковница опускалась в глубокое мягкое кресло и, усадив вокруг себя гостей, развертывала книгу. Девочки размещались по стульям около матери, а мы, мальчики, валялись и барахтались на ковре у ее ног.

Только лет пять спустя после того, когда я уже был в кадетском корпусе, я сделал открытие, что это были за забавные книги, привезенные в Пресновск из Омска: это было Полное собрание сочинений Гоголя. Самое содержание этих сочинений не задержалось в моей памяти: как будто какая-то губка тотчас смывала с моей памяти отдельные фразы, которые на нее ложились, но в ней хорошо сохранились картинки, созданные живым детским воображением под влиянием чтения. Детская голова выпустила из памяти все диалоги, произнесенные Хлестаковым в то время, как он сидел в трактире без денег и голодный, но зато моя детская фантазия живо создала обстановку, в которой находился Хлестаков. Она оклеила комнату желтыми обоями, разукрасила их узорами до мельчайших подробностей, вероятно, позаимствовав материал из ситцев и др. материй, виденных раньше. Все это, и подлинные строки Гоголя, и комната, созданная моим воображением, улетучилось из моей памяти, но впоследствии, когда сочинения Гоголя попали в мои руки, тщательно забытое вдруг живо проснулось в моей памяти.

Дошедши до одного места, я вдруг подумал: «Да это знакомая комната! Я уже в ней был. Это те самые желтенькие обои, те же самые цветочки, которые я видел в детстве!» Воскресли в памяти не речи Хлестакова и Осипа, а только то, что было создано моим собственным детским творчеством.

Кроме «Ревизора», полковница привезла из Омска и «Мертвые души». И об этом я сужу, как и в предыдущем случае, по одной частной картине, возбудившей работу моего воображения. Рассказ о контрабандном провозе тюля и блонд (блонды – особый сорт шелковых кружев.) заставил меня тотчас представить себе стадо баранов, переходящих западную границу Польши, навьюченных дорогим товаром и обшитых сверху шкурами шерстью вверх. «Знакомое место», – подумал я, прочитав его у Гоголя.

Сам полковник в нашу духовную жизнь совсем не вмешивался. Его значение для нас ограничивалось пределами внешней обстановки. Он любил хороший стол и цветы. За столом у нас появлялись изысканные блюда. Каждый год с ирбитской ярмарки наш дом получал кучу разных приправ для кушаний. Иногда нам подавались каштаны, кукуруза и другие деликатесы. Поваренная книга была его настольной литературой. Иногда он угощал нас новым блюдом, приготовленным им самим по только что прочитанному рецепту. Однажды он нас заставил расхлебать суп «заблудившегося короля». Какой-то французский или немецкий король, бывший на охоте, заблудился в лесу со своей свитой. Нашедши хижину лесника, охотники решились устроиться в ней на ночлег. Король был голоден, а у лесника запасы были скудны: кроме хлеба – ничего. Обошлись тем, что случилось под рукой, и, благодаря остроумию и находчивости, создали суп, который, по крайней мере, можно было есть. Опыт был повторен полковником за нашим столом, и мы получили по тарелке супа, в котором мясо было заменено гренками. В летние жары полковник всегда сам приготовлял очень вкусную ботвинью, для которой иногда с реки Ишима, за 250 верст, доставлялись раки.

Цветники

Очень много было у нас цветов. Мы жили в одноэтажном длинном доме. В правом крыле главного посада выходили окна кабинета; на левом находилась половина полковницы. Перед окнами этого посада поднимались 2–3 ствола берез, за березами – густая роща вишневых кустов. Все свободное пространство между деревьями и рощей было занято цветниками, за которыми ухаживал сам полковник. Он превращал цветники в орнаменты, снабжал их греческим рисунком, превращал их в буквы и письмена. Это цветоводство не осталось бесследным для моего детства. Может быть, ему я отчасти обязан своими симпатиями к естественным наукам. Огромное количество форм растительного царства залегало тогда в моей памяти. Особенно мне казалось занимательным сравнивать формы плодов и семян растений. Может быть, тогда уже во мне зарождался ботаник.

Растительность Горькой линии, на которой стоит Пресновск, не из богатых. В те времена хлебопашество здесь было не так сильно развито, и ишимские степи, прилегающие к Горькой линии с севера, состояли исключительно из целин. Я помню, семья Эллизен из Пресновска ездила на р. Ишим на купальный сезон, старшие в семействе приходили в восторг от степей, покрытых сплошь цветами. Они говорили, что здесь ковер одного цвета беспрестанно сменяется ковром другого. Но эти цветущие поля все-таки далеко уступали по богатству форм Алтаю, который считается самым богатым по флоре Сибири. <…>

Степи, окружающие Пресновск, ровные, гладкие, совершенно горизонтальные, утомляли бы своим однообразием, если бы их не оживляли березовые «дубровы» и березовые «колки». Путешественник Миддендорф об этих «дубровах» и «колках», которые распространяются на всю Барабинскую степь, говорит, что их абрисы сменяются перед глазами путника как в калейдоскопе, и эта замена одной картины другой занимает его в течение всего дня.

Линия называется Горькой потому, что большинство здешних вод горько-соленые. На всем протяжении от Ишима до Тобола, около 250 верст, проточной воды нет. Воду берут из колодцев или озер, которые, в отличие от горько-соленых, называются «питными».

Пресновск также стоит на берегу небольшого «питного» озера. На одно «питное» здесь приходится десяток горько-соленых. Эти последние представляют большую неприятность для местного населения. В их сточной воде загнивают растительные остатки, и, когда ветер разволнует воду озера и подымет лежащую на дне его гниль, сероводородные газы освобождаются и разносятся по окрестностям. Бывало, по целым суткам некуда было спрятаться в Пресновке от запаха тухлых яиц.

Припоминая теперь полковницу, я нахожу, что она была для того времени редкостной воспитательницей, хотя, конечно, в ее программе определенного параграфа об эстетике не было. Мои эстетические воззрения складывались под влиянием цветников и других увлечений немецкого офицера-цветовода.

Троица

Не помню также, чтобы в программе значился пункт религии. Вероятно, старшими нам делались в этом отношении надлежащие внушения, но все это основательно забыто. Сохранились в памяти только те радостные минуты, которые в нас оставили церковные праздники. Религиозные фибры наших сердец питались помпой этих праздников. Наилучшие воспоминания связаны с теми из них, которые бывают летом. Особенно мы любили Троицу. С этим праздником не соединено никакое обжорство, вроде пасхального. Этот праздник бескорыстный, бесплотный, воистину – детский праздник. Он напоминал о себе не куличами, не курчавыми масляными барашками с восковыми позолоченными рожками, а ароматом срезанных березок. Троицын день венчался демонстрацией религиозного чувства офицера-цветовода. Он нарезывал полную корзину цветов и посылал ее в церковь. У правого клироса ставился аналой, и положенный на него крест утопал в живых цветах.

Бабушка

В доме моего отца, как было сказано выше, с ним вместе жила его сестра Мелания Ильинишна и вела его домашность. Она была за вторым мужем, первый ее муж был человек с кокардой, и потому две дочери, которых она от него имела, выросли на положении казачьих барышень. Мелания Ильинишна носилась со мной как с писаной торбой. Когда я капризничал и поднимал рев, она хватала меня на руки, качала в воздухе и приговаривала «Полубочье мое, с золотом!» Тогда ее муж Кирило Корнеич иронизировал над ней и перефразировал ее слова: «Полубочье с крошевом»18.

Кроме тетки и отца, у меня были еще две бабушки, жившие в том же доме. Одна из них бабушка Степанида, другая бабушка Хлебникова. Как последняя приходилась мне родней, я, может быть, совсем и не знал, но, кажется, она была все-таки близкая родственница. От этих двух представительниц самого старого поколения очень мало дошло до меня преданий.

Бабушка Степанида рассказывала, что она помнила время Пугача19; ей было 12 лет, и она жила в Островке в то время, когда весь этот край был напуган слухами, что с запада, из Оренбургской губернии, идет на Курган со своей ордой Пугач. Деревни и казачьи селения волновались и с ужасом ожидали прихода мятежников. Однако Пугач до Кургана не дошел. Потом она рассказывала об армейских полках, которые прежде (до 1812 года) стояли в Сибири. Это воинство оставило по себе тяжелую память своими насилиями над местным населением. Один из полков назывался ширванским, по имени кавказского города Ширван; но сибирские крестьяне переделали это название в «уширванский» и, кажется, распространяли эту кличку на все армейские полки, стоявшие в Сибири. Еще бабушка моя помнила, как она познакомилась первый раз с самоваром. В это время она была уже замужем и жила с мужем в Островке. Они только что пристроили к своей избе новую избу, но сруб еще не был прикрыт, и окна не вставлены. В Островку приехал какой-то генерал. Квартира ему была отведена в доме бабушки. Генеральский денщик поставил самовар, налил в него воды, насыпал горячих углей и выставил машину в новую избу. В его отсутствие бабушка увидела машину, заинтересовалась, начала трогать ее части и сделала открытие – повернула кран, и полилась вода. Но привести машину в прежнее положение никак не могла. Вертит кран направо и налево, а вода все бежит. Бабушка в отчаянии бросилась в чистую комнату к генералу с криком: «Грех случился, я изломала вашу машину!» На крик прибежал денщик и вмиг поправил дело. Моей бабушке, вероятно, было в то время около 20 или 23 лет; следовательно, самовары впервые появились в Курганском уезде в 80-х годах XVIII столетия.