Образ власти в современных российских СМИ. Вербальный аспект

Иронически обыгрывает указанное свойство существительного лицо Гоголь (в «Шинели»): высокопоставленный чиновник, к которому обращается за заступничеством отчаявшийся Акакий Акакиевич, называется на протяжении всего этого фрагмента и далее «значительноелицо» (обозначение чина и имени-отчества употребляются эпизодически):

«Нечего делать, Акакий Акакиевич решился идти к значительному лицу [здесь и далее выделено Гоголем – B.C.]. Какая именно и в чем состояла должность значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того времени он был незначительным лицом» [Гоголь 1995:141]; «Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не многосложны. Главным основанием его системы была строгость» [там же: 141 – 142] и т. п.

Семантическая опустошенность синекдохической номинации в сочетании с атрибутивным компонентом создают модус автора. Гоголь подчеркивает манеру, избранную главой канцелярии в общении с героем повести: желание казаться недосягаемым, чужим, вызвать страх (неизвестного всегда боятся). Все это лишь для того, чтобы утвердить свою значимость, принадлежность к высокой ступени в чиновничьей иерархии. Здесь главное не социальная роль, а соответствие поведенческой и речевой маске социальной роли.

Очевидно, что при назывании людей представление о лице, обозначенном номинацией, может строиться в двух противоположных направлениях: а) в сторону обогащения этого представления–> индивидуализация (таковы многие из приведенных выше номинаций-антропонимов); б) в сторону сужения, обеднения представления о названном –> деиндивидуализация и деперсонификация.

В российских СМИ последнего десятилетия деиндивидуализирующие и деперсонифицирующие обозначения стали весьма широко применяться в текстах, где речь идет о власти, о ее представителях. При этом бывают задействованы следующие языковые средства.

І. ДЕПЕРСОНИФИКАЦИЮ создают:

1) Метафорические переносы наименований из мира техники в мир людей: машина, аппарат, (в современных масс-медиа весьма употребимы) рычаги, эшелоны и нек. др. В.П. Москвин называет их «машинными метафорами» [Москвин, 2007: 380] и относит их возникновение к XVI веку, когда они стали служить «моделью объяснения и функционирования физического мира», затем распространились на сферу биологии, общества и «мир человека» [там же: 380].

В современных СМИ:

МАШИНА. Согласно словарю, это: «3. Публиц. О какой-либо организации, ведомстве и т. п., действующих, подобно механизму, бесперебойно, точно, ритмично» [Большой толковый словарь русского языка: 526]; «4. Разг. О человеке, лишенном каких-либо эмоций, действующем машинально, автоматически» [там же: 526-527]. Лексико-семантические варианты слова (3,4) связаны ассоциативно, и их семантические и оценочные качества переносятся на словосочетание «государственная машина», которое объединяет в себе понятия: 'органы государственного управления', люди, входящие в эти органы', 'система законов и способы управления': «Между странами идет мощнейшая глобальная конкуренция, страны бьются за человеческий капитал, а российская государственная машина тем временем генерит все больше документов, «пытаясь угадать волю принципала»» (Ведомости, 27.05.15); «Но, какие бы сокращения ни декларировались, желание бюрократичекой машины увеличиваться в размерах вечно» (АиФ, 2012 № 45);

АППАРАТ – государственный аппарат, управленческий аппарат, бюрократический аппарат, аппарат (без атрибутивного компонента). Словарь дает опять-таки два значения, имеющие отношение к власти. Аппарат – «3. Совокупность учреждений, обслуживающих какую-либо область управления или хозяйства… 4. Совокупность сотрудников учреждения, организации, какой-либо области управления; штат» [Большой толковый словарь русского языка: 44]. Например: ««Ведь все предыдущие сокращения аппарата приводили к его росту. Неужели нам для успеха модернизации нужно, чтобы Бенедикт XVI и в самом деле прислал нам инквизицию?» (АиФ, 2010, № 28, с. 6); «И не нужно питать иллюзий, что с сокращением числа министерств будто бы гармонизированы их интересы, уменьшился бюрократический аппарат, сократился объем его полномочий» (Незав. газ., 11.03, 2008).

В метафоры этой семантической группы входит и известная, ставшая со времен Сталина прецедентным феноменом метафора винтики (о советских людях). Сталин употребил ее на приеме в Кремле 25 июня 1945 года:

«Я поднимаю тост за людей простых, обычных, скромных, за «винтики», которые держат в состоянии активности наш великий государственный механизм» [Душенко 2003: 394].

Метафоры винтики – механизм, машина противопоставлены по семе «значимость». Мелкость, ничтожность, разъединенность в первом члене оппозиции и мощь, монолитность во втором. Это идет в параллель с главенствующей для массмедийного и политического дискурсов оппозицией «народ/власть» (при этом не следует забывать, что зачастую потеря одного винтика приводит к неисправности всего механизма в целом). Наполняемость дискурса подобными метафорами создает образ государства и тех, кто им руководит, – отлаженной, но при этом бездушной, безжалостной, методично подавляющей всех машины, чуждой идеям милосердия и гуманизма, – эффект деперсонификации.

Близко к «машинным» метафорам стоит и метафора тандем, которая с 2008 года стала обозначать деловое и политическое партнерство двух первых лиц страны: президента (в 2008-2012 гг.) Д.А. Медведева и премьер-министра в те же годы В.В. Путина. В прямом значении тандем, согласно словарю, – «Спец. Машина, механизм, в котором однородные устройства расположены последовательно на одной оси» [Большой толковый словарь русского языка: 1305] (в политический дискурс метафора перешла, скорее всего, из спортивной терминологии). Есть случаи употребления этой метафоры без отрицательных коннотаций, когда тандемность, тандем трактуются как позитивные явления, обеспечивающие слаженность действий (см., например, статью Михаила Винокурова «Тандем власти лучше двоевластия» – Арг. нед., 31.03.11). Однако чаще метафора насмешливо подчеркивает управляемость, слепое подчинение одного из участников тандема другому: «Вне зависимости от того, планировался ли весь сценарий с рокировками с самого начала, как жизнерадостно дал понять тандем на съезде [Единой России, в сентябре 2011 года – B.C.], или все-таки решение приняли на более позднем этапе, нежелание президента [Медведева – B.C.] хотя бы попытаться выйти за предначертанные рамки поразительно» (Огонек,17.10.2011, № 41).

См. также случаи иронического обыгрывания «машинных» метафор в заголовках печатных СМИ: «Аппаратная контрреволюция: Дмитрий Козак приступает к зачистке Белого дома» (загол. и подзагол., Вр. нов., 12.07.07); «В Госдуме назревает аппаратная революция» (Stringer, 23.02.07); саркастическое: «Кассовый аппарат: Администрация президента России контролирует десятки миллионов долларов (загол. и подзагол., Нов. газ., 2005. № 8).

2) К деперсонификации приводят и очень распространившиеся в массмедиа первых пятнадцати лет XXI столетия метафорические переносы терминов точных и естественных наук, использованные для обозначения организаций и людей, работающих в них: вертикаль, горизонталь, структуры, система и нек. др.: «Но вертикаль давит, и три месяца ему [Герману Грефу – B.C.] приходилось имитировать переговоры с Союзом театральных деятелей России» (Нов. Изв., 16.02.05); ««Наши» – капкан для ретивых, страховка системы от самых амбициозных и прытких» (Огонек, 2005, № 22) и т. п.;

3) Деперсонифицирующими являются и метонимические переносы, которые в прямом значении указывают на местонахождение руководства страны: Москва, Кремль, Белый дом (они, по-видимому, распространились под влиянием западных СМИ): «В поисках неопасной оппозиции: Кремль занялся созданием сильной либеральной партии, поскольку сами правые сплотиться не смогли» (загол. и подзагол., Моск. нов., 01-07.12.2006, № 46); «Но также очевидно, что Москве оказалось нечего предложить, кроме братства и очень небогатой жизни с неясными перспективами» (МК, 06.01.05).

4) Деперсонификацию создают и переносные обозначения человека через предмет, вещь («опредмечивание» личности). Гротескно это представлено у М. Булгакова в «Мастере и Маргарите», в эпизоде в Комиссии увеселений и зрелищ, где после визита Бегемота за столом председателя остался сидеть пустой костюм:

«За огромным письменным столом с массивной чернильницей сидел пустой костюм и не обмакнутым в чернила сухим пером водил по бумаге. Костюм был при галстуке, из кармашка костюма торчало самопишущее перо, но над воротничком не было ни шеи, ни головы, равно как из манжет не выглядывали кисти рук… Услыхав, что кто-то вошел, костюм откинулся в кресле, и над воротничком прозвучал хорошо знакомый бухгалтеру голос Прохора Прохоровича…» [Булгаков 1988: 556].

Вещь подменила человека, человек оказался ненужным и неважным – важны те функции, которые он выполняет.

В XIX веке – «опредмечивающее» «мундиры голубые» (Лермонтов); в текстах нынешних СМИ – «белые воротнички» (примеры на употребление этого словосочетания в текстах о власти см. выше, с. 79). См. также новейшее: ««Портфели» нового созыва» – загол., о распределении комитетов между фракциями во вновь избранной Государственной думе и о руководителях этих комитетов (Рос. газ., 26.09.2016).

II. ДЕИНДИВИДУАЛИЗАЦИЯ. Ее создают:

1) Слова с семантикой собирательности.

Сама по себе семантика собирательности (множество предметов, лиц обозначены как некое совокупное целое, обладающее общими для всех входящих в него свойствами) содержит представление о невыраженности индивидуальных, личностных черт. Собирательность при назывании людей подчеркивает, что названные образуют замкнутую социальную, возрастную и др. группу. А в любой замкнутой группе личность «обезличивается»: неизбежно подчиняется общим для всех групповым интересам и продиктованным ими законам поведения. Т. е. индивидуальность в значительной степени подавляется: теряет право на собственные оценки, представления. См. в исследованиях по социальной психологии: «…Психологический механизм воздействия группового мнения может проявляться… и в отрицательном влиянии на личность» [Крысько, 2003: 53], а именно: некоторые групповые суждения способны «превращаться в оценочные стандарты и воздействовать не только на сознание, но и на подсознательную сферу человека» [там же: 53]. Таким образом, принадлежность к группе обусловливает стереотипизированные и одинаковые для всех членов группы ментальные, эмоциональные, поведенческие реакции и отказ от собственных реакций.

Комически и даже гротескно представлена эта «одинаковость» всех в «Мертвых душах» Гоголя. Чиновники города N, собравшиеся у полицеймейстера обсудить слухи о Чичикове (гл. X), не имеют своего личного мнения, у них мнение и реакции коллективные:

а) общая ментальность:

«Конечно, поверить этому чиновники не поверили, а, впрочем, призадумались и, рассматривая это дело каждый про себя, нашли, что лицо Чичикова, если он поворотится и станет боком, очень сдает на портрет Наполеона» [Гоголь 1954: 217]; «Итак, ничего нет удивительного, что чиновники невольно задумались на этом пункте, скоро, однако же, спохватились, заметив, что воображение их чересчур рысисто и что все это не то» [там же: 218] – ряды однородных сказуемых – выделенные ментальные глаголы – подчеркивают отсутствие собственных суждений, оценок;

б) Здесь же (в X главе) – общая для всех чиновников физическая реакция:

«Всё подалось: и председатель похудел, и инспектор врачебной управы похудел, и прокурор похудел, и какой-то Семен Иванович, никогда не называвшийся по фамилии, носивший на указательном пальце перстень, который давал рассматривать дамам, даже и тот похудел» [там же: 207] – одно и то же для всех глагольное слово «похудел» и местоимение собирательной семантики «всё», которое нормативно употребляется по отношению к неодушевленным существительным, гротескно акцентируют одинаковость чиновников.

Семантика собирательной совокупности может быть выражена разными средствами. В текстах СМИ о власти это прежде всего:

а) Собственно собирательные существительные: чиновничество, бюрократия, номенклатура, правящая элита, власть (в значении: 'люди, стоящие у власти'): «Неумолкаемый стон стоит над Россией. Стон от засилья бюрократии» (АиФ, 2010, № 28); «Когда власть окопалась в своих башнях на недосягаемой для народа вертикали, а иные вожди непонятны и печальны – карнавал выходит на улицы» (Нов. газ., 04.06.2010, № 59);

б) Форма единственного числа конкретных существительных в собирательном значении (чаще всего – чиновник): «Хуже всего то, что, когда чиновнику нечем заняться, он начинает изобретать. Уже озвучена идея массовой заготовки, сушки и последующей продажи в Арабские Эмираты астраханской саранчи. На днях родилась идея массовой пересадки москвичей и жителей Подмосковья на вертолеты для преодоления транспортного коллапса» (АиФ, 2010, № 28);

в) Форма множественного числа агентивных существительных в контекстах, где предикативная часть указывает на общие для всех действия, реакции, свойства (см. приведенные выше примеры из Гоголя с существительными чиновники).

Еще интенсивнее выступает значение обезличености, переходящее в деперсонификацию, в контекстах, где присутствуют сравнения, метафоры, и другие языковые средства, относящие к понятию 'неживое': «По мере того как в обществе стало нарастать мнение о предвзятости судебного процесса, власть стала (медленно и неохотно) сдавать свои, казалось бы, железобетонные позиции» (АиФ, 2010, № 26). См. также «опредмечивание» власти в заголовке «Власть в хорошем состоянии: Кризис сделал президента и премьер-министра России беднее» (Вр. нов., 13.04.10) – как в объявлениях о продаже бывших в употреблении предметов быта, одежды, например: «Продается кухонная плита. В хорошем состоянии».

2) К деиндивидуализации приводит и употребление о ценочных слов, семантика которых и их связи в вербально-ассоциативной сети создают представление об обезличенности, слепом следовании приказам сверху и букве закона, несовместимых с личностным началом: чиновник (в негативных контекстах), бюрократ. См. весьма частотные в СМИ начала 2000-х гг.: «Чиновники хотят взять под контроль Интернет, но не знают как» (Нов. Изв., 21.12.07); «У чиновников – без перемен» (загол., АиФ, 2005, № 7); «Чиновники с человеческим лицом» (загол., АиФ, 2005, № 6) и т. п. [подробно см.: Суздальцева, 2008].

Близко к этому стоят слова аппаратчик, номенклатурщик, функционер, назначенец. За счет их внутренней формы, семантики производящей основы и узуально неодобрительных коннотаций (словарь Г.Н. Скляревской дает их в отрицательных контекстах либо с пометой неодобр. [Толковый словарь русского языка конца XX в. Языковые изменения 1998]) они представляют названных лишенными каких-либо индивидуальных черт.

3) Нулевая номинация, т. е. отсутствие номинации субъекта действия в неопределенно-личных конструкциях – это также один из приемов, обеспечивающих эффект деиндивидуализации: «Нас призывают заменить старые «лампочки Ильича» на новые, экологичные. Но когда приходишь в магазин, обнаруживаешь, что все инновационные лампы китайского производства» (АиФ, 2009, № 46); «Из сугробов выкачивают миллионы долларов. Поэтому чистые улицы в столице никому не выгодны» (Нов. Изв., 04.02-10.02, 2005). Семантика слов в контекстах такого рода показывает, о ком идет речь (о представителях власти), но неназывание подлежащего-субъекта подчеркивает, что для автора материала, как и для его массовой аудитории, неинтересно и неважно, кто именно производит обозначенные сказуемым действия.

Воздействующий результат подобных обозначений таков. С одной стороны, они концентрируют внимание читателя не на личных свойствах представителей власти, а на функциональной стороне их деятельности, предписанной им их должностным положением. Это нормально и соответствует принятому в настоящее время деловому стилю руководства. С другой стороны, чрезмерная насыщенность смыслового континуума «власть» деперсонифицирующими и деиндивидуализирующими единицами может придать образу власти отрицательные черты. В российской системе оценок отутствие собственного «я», «безликость» всегда вызывала осуждение. Поэтому при определенных условиях оба эти приема становятся способами вербальной агрессии. Это агрессия имплицитная, исподволь направленная на объект называния; она постепенно проникает в сознание массового реципиента и создает в нем устойчивое «недобро». Деперсонифицирующие и деиндивидуализирующие номинации относятся к тем элементам, которые в современной лингвистике определяются как «маркеры чуждости» [Шейгал 2004: 131] в оппозиции «свой – чужой. Обезличивающие и «опредмечивающие» наименования – один из способов отъединения в типичной для политического дискурса дихотомии «власть – народ». Признак «личность / неличность» здесь является дифференцирующим. Народ и власть в этом случае вводятся в отношения антагонистические. Народ – это люди, личности, у которых всегда есть конкретные проблемы, горести, переживания, т. е. «свои». А власть – это нечто обезличенное, черствое, неживое, механизированное и, следовательно, бесчеловечное – то, что противопоставлено народу, является для него чужим. Таким образом, и деперсонифицирующие, и деиндивидуализирующие обозначения могут способствовать понижению авторитета представителей власти в глазах массовой аудитории.