Ваш покорный слуга кот

夏目 漱石

吾輩は􄤕である

© Цуру, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Позвольте представиться: я – кот. Имени у меня пока нет.

Не знаю, где я родился. Помню только, как жалобно мяукал где-то в темном и сыром углу. Там же я впервые увидел существо под названием «человек». Позже я узнал, что это было самое жестокое существо из всех разновидностей людского племени – мальчишка-ученик. Поговаривают, что изредка эти мальчишки-ученики хватают нас, кошек, варят в кастрюле да потом едят. Но тогда я не знал, чего ожидать, и особо не испугался. Наоборот, я сразу почувствовал мягкость его ладоней, когда он взял меня на руки и поднял. Устроившись поудобнее, я начал внимательно рассматривать лицо мальчика, ведь тогда я впервые видел человека. В тот момент я подумал: «До чего же странное существо». С тех пор мое мнение не изменилось. Во-первых, его лицо, на котором должна красоваться шерсть, было совсем круглое и гладкое, прямо как металлический чайник! С тех пор я повстречал много кошек и котов, но никогда мне не доводилось видеть такого уродца! Мало того, прямо по центру на его лице был какой-то выступ, откуда из двух отверстий то и дело вылетали клубы дыма, из-за чего я начал задыхаться и ослаб. Только недавно я наконец узнал, что это был табак, который курят люди.

Потом я довольно долго сидел на руках мальчишки-ученика и чувствовал себя хорошо, как вдруг меня с огромной скоростью повело. Я не мог понять, кто двигался, то ли он, то ли только я, но голова у меня закружилась. К горлу подступила тошнота. «Умираю», – пробежала мысль, и я ударился о землю с такой силой, что даже искры из глаз посыпались. Что было до этого, я помню и поведал вам, а что случилось после, не могу вспомнить, как бы ни старался.

Когда я пришел в себя, мальчика рядом не было. Как и моих многочисленных братьев и сестер. Даже такая важная фигура, как моя мать, и та где-то скрылась. К тому же я очутился в незнакомом месте, настолько ярком, что резало глаза. «Да где же я?» – подумал я и медленно начал двигаться, но с каждым шагом меня одолевала страшная боль. Вместо мягкой соломки под лапами оказались колючие заросли молодого бамбука.

Когда я наконец пробрался сквозь них, передо мной возник огромный пруд. Я уселся на берегу и принялся думать, что же мне делать. Но ничего, кроме как жалобно позвать мальчишку-ученика, придумать не смог.

– Мяу-мяу, – завопил я, но никто не пришел. Только ветер рябил поверхность пруда, в котором отражалось закатное солнце. В желудке было пусто. Я хотел было мяукнуть, но голос совсем пропал. Выхода не было: я набрался решимости дойти до места, где можно найти что-нибудь поесть, и принялся медленно обходить пруд с левой стороны. Это давалось мне с большим трудом. Терпя боль, через силу я передвигал лапы и каким-то образом наконец вышел туда, где пахло человеком. Посчитав, что это мой последний шанс, я пролез через дыру в ограде из бамбука и забрался в чей-то особняк. Судьба, конечно, удивительная штука: не будь этой дыры, я бы, наверное, так и умер с голоду где-нибудь на обочине. Не зря говорят: «На все воля Божья»; и по сей день эта дыра служит мне путем к трехцветной кошке Микэ, что живет по соседству. Итак, во двор-то я пробрался, но что делать дальше – не знал. Вскоре на улице стемнело. Меня совсем одолел голод, я ужасно продрог от холода и начавшегося дождя. У меня не было другого выбора, кроме как пойти вперед, на свет и тепло.

Теперь-то я знаю, что тогда забрался в чужой дом. И здесь мне снова выпал случай встретиться с человеком, но уже не с тем мальчишкой. Первым делом я наткнулся на кухарку. Она была в разы безжалостнее того хулигана и, едва завидев меня, вдруг схватила за загривок и вышвырнула во двор.

«Ах, ничего не вышло!» – подумал я и, оставив свою жизнь на произвол судьбы, погрузился в сон. Однако вскоре мне стало невыносимо холодно и голодно. Воспользовавшись моментом, когда кухарка отошла, я снова залез на кухню, но меня тут же вновь вышвырнули за ее пределы. Помню, что пробирался так много раз, но каждый раз меня снова вышвыривали. В тот момент я всем сердцем возненавидел кухарку. Недавно только отплатил ей за этот случай, стащив у нее сайру, и наконец заглушил свою обиду. Когда кухарка собиралась в последний раз выставить меня за дверь, на кухню вошел хозяин дома.

– Что здесь за шум? – спросил он.

Кухарка показала меня хозяину:

– Да вот, бездомный котенок. Сколько ни выгоняла его, все равно сюда лезет. Сил моих нет, – ответила она.

Хозяин, накручивая растущие под своим носом черные волосы, какое-то время всматривался в мою морду.

– Ну, раз так, оставь его у нас. – С этими словами он пошел обратно в залу.

Тогда хозяин произвел впечатление не особо разговорчивого человека. От досады кухарка швырнула меня на пол. Вот так этот дом и стал моим пристанищем.

С хозяином мы пересекаемся редко. По специальности он школьный учитель, и как вернется с работы домой, как засядет в своем кабинете, так весь день почти и не выходит оттуда. Домочадцы считают, что он ужасный трудоголик. Он и правда всем своим видом это демонстрирует. Однако на самом же деле не такой уж он и работяга. Иногда мне удается подкрасться к кабинету и мельком подсмотреть, что же он там делает. А он, оказывается, спит. Порой даже слюной капает на раскрытую книгу. Кожа у моего хозяина из-за несварения желудка бледновато-желтого оттенка, неэластичная и дряблая. Тем не менее ест он хорошо и после плотного приема пищи пьет амилазу[1]. После обеда он раскрывает книгу, читает две-три страницы и засыпает. А потом пускает на нее слюни. Вот это и есть все ежедневные занятия хозяина. Я хоть и кот, но кое-что рассудить могу: жизнь школьного учителя в самом деле беззаботна. Если уж и родиться человеком, то только в теле учителя! Во время сна-то работать и котам под силу. Хотя сам хозяин говорит, что нет ничего ужаснее, чем быть учителем. И каждый раз, когда приходят друзья, он так или иначе жалуется им на свою судьбу.

Теперь, в доме хозяина, я не пользуюсь популярностью ни у кого, кроме учителя. В какую часть дома я бы ни пошел, все меня гонят и никто не хочет иметь дел. Мне до сих пор даже имени не дали – вот насколько меня здесь не ценят. Так что деваться мне некуда, приходится стремиться все время быть подле хозяина, ведь это он приютил меня. Когда с утра он принимается читать газету, я обязательно запрыгиваю к нему на колени. Ежели он спит днем, я непременно устраиваюсь у него на спине. Не то чтобы я питаю большую любовь к нему. Просто другой заботливой руки у меня здесь нет, вот и приходится переступать через себя. Кроме того, по утрам я предаюсь сну на закрытой кадушке для риса, ночами нежусь на котацу[2], а днем, когда позволяет погода, дремлю на веранде. Но больше всего я люблю заползать в постель к хозяйским детишкам и, пригревшись, спать там всю ночь. Одной девочке пять, другой – три, и по ночам в комнате они делят общую постель. Обычно я присматриваю себе местечко и кое-как протискиваюсь между ними, чтобы прилечь. Но если вдруг кто-нибудь из них, к несчастью, приоткроет глаза, я окажусь в крайне ужасном положении. Они (особенно младшая) начнут реветь среди ночи и что есть мочи кричать: «Здесь кот! Здесь кот!» Тогда хозяин, вечно раздраженный из-за своего несварения, обязательно проснется и примчится из соседней комнаты. Вот и на днях он рассердился, схватил длинную линейку и отхлестал ей меня по заду.

Проживая совместно с людьми и все больше наблюдая за ними, могу смело заявить, что они существа капризные и избалованные. Что же касается этих чертенышей-детей, с которыми я иногда делю ложе, то даже рассказывать страшно. Они и переворачивают меня вверх лапами, и надевают мне мешок на голову, и бросают меня по-всякому или засовывают в печь, когда им только вздумается. А если хоть немного начну вырываться, они всем домом гонятся за мной, ловят и избивают. И вот недавно я совсем немного поточил свои когти о циновку в гостиной, а хозяйская жена так сильно разозлилась, что теперь просто не пускает меня в залу. И ей все равно, что на кухне я трясусь от холода, сидя на деревянном полу.

Дорогая Широ, которая живет в доме наискосок от нас, как встретит меня, каждый раз говорит, что «нет на земле более бесчеловечного существа, чем сам человек». На днях у Широ родилось четверо клубочков-котят. Но уже на третий день мальчик-ученик, что живет с ней, отнес котят к пруду за дом и побросал в воду. Бедная Широ со слезами рассказала мне все это и добавила, что кошачий род должен всеми силами бороться с людьми и искоренять их ради наших детей и во имя построения прекрасной семейной жизни! Это кажется мне весьма разумным. Вот и соседская Микэ-сан тоже много возмущается, что люди ничего не знают о праве собственности. Издревле в нашем кошачьем роду повелось, что если ты первым успел отыскать голову сушеной селедки или желудочки кефали, то имеешь право полностью их съесть. А если же кто-нибудь из собратьев нарушит договоренность и съест твой улов, к нему позволяется применить физическую силу. Но у людей будто совсем нет принципов: они наглейшим образом воруют добытые нами деликатесы. Силой они захватывают то, что справедливо принадлежит нам. Широ хозяйничает у военного, а Микэ-сан держат в доме адвоката – вот почему они так рассуждают. А я живу всего-то у школьного учителя, потому и смотрю на жизнь оптимистичнее моих знакомых. Мне бы только провести остаток своих дней тихо и спокойно. Все равно, сколько бы ни было на свете людей, их род не будет процветать вечно. Так что лучше будем терпеливее и подождем эры господства кошек.

Раз я начал говорить о капризах, расскажу-ка, как мой хозяин однажды потерял лицо из-за них. По своей природе он ни в чем особенно не превосходит других, но любит браться за все: то сочиняет хокку и посылает их в журнал «Кукушка», то пишет новые стихи и отправляет в «Утреннюю звезду», то что-то строчит на английском с ошибками, то вдруг увлекается стрельбой из лука, то начинает петь утаи[3], а иной раз и скрипка как-нибудь завоет. Жалко только, что ничто у него не выходит превосходно. И несмотря на слабый желудок, уж если возьмется за что-то, то с чрезмерным рвением. Он даже поет свои утаи в уборной. Его совсем не смущает прозвище «туалетный маэстро», которое придумали соседи, и продолжает тянуть: «Это храбрый Тайра Мунэмори». Все вокруг уже смеются над ним: «О, да это же новый Мунэмори!»

Так вот, примерно через месяц после того, как я стал жить у него, в день зарплаты хозяин вдруг вбежал домой с большим свертком в руках. Мне стало интересно, что же он там купил, а это оказались акварельные краски, кисти и бумага, называемая ватман: похоже, он решил бросить утаи и хокку и заняться рисованием. И действительно, со следующего дня в течение какого-то времени он каждый день рисовал в своем кабинете, отказавшись от дневного сна. Глядя на его картины, никто не мог понять, что именно на них изображено. И, похоже, он сам тоже не был доволен своими работами, учитывая, что как-то раз я услышал его разговор с другом, разбирающимся в искусстве.

– Ну никак не получается у меня хорошо рисовать. Когда смотришь на чужие работы – кажется, ничего сложного, но как сам берешь кисть в руки, так понимаешь, насколько это трудно.

Мой хозяин поделился своими откровенными мыслями, в которых не было ни капли притворства.

Его друг, глядя на него сквозь свои очки с золотистой оправой, сказал:

– Поначалу со всеми так. Прежде всего, невозможно рисовать, полагаясь лишь на воображение, ограниченное одной комнатой. Давным-давно один великий итальянский художник, Андреа дель Сарто, сказал: «Если пишешь картины, обязательно изображай саму природу. Звезды на небе, капли росы на земле. Летающие птицы, бегающие звери. Золотые рыбки в пруду, зимние вороны на дереве. Природа сама по себе – одно большое живое полотно». Понимаешь? Если хочешь стать настоящим художником – попробуй начать с природы.

– Андреа дель Сарто и вправду так говорил? Я и не знал. Действительно, очень разумно. Он совершенно прав! – чрезвычайно восторженно воскликнул хозяин.

А за золотой оправой очков на лице друга мелькнула улыбка, как будто насмешливая.

На следующий день я, как обычно, вышел на веранду и задремал, удобно устроившись, но вдруг из кабинета вышел хозяин, что было для него совсем нехарактерно, и начал что-то делать у меня за спиной. Проснувшись, я на секунду приоткрыл глаза, чтобы посмотреть, чем он занимается, и увидел, как он с полной отдачей выполняет волю Андреа дель Сарто. Я не мог не усмехнуться при виде этой сцены. Его друг подшутил над ним, а он тут же решил нарисовать меня. Я уже выспался, и теперь ужасно хотелось зевать. Но хозяин взялся за кисть с таким старанием, что мне было жалко мешать ему движениями, и я терпеливо ждал. Он закончил набросок и стал раскрашивать морду. Признаюсь, что как кот я не представляю собой особого интереса. Я не лучше других котов ни ростом, ни шерстью, ни формой морды. Но даже при всей моей заурядности я никак не мог узнать себя в том странном существе, что изобразил мой хозяин. Я совсем не такой. У меня, как у персидского кота, бледно-серая шерсть с желтоватым оттенком и черными, как лак, пятнами. Думаю, никто бы не усомнился в этом факте. Однако краска, которой хозяин рисовал мою шкурку, была не желтой, не черной, не серой, не бурой и даже не смесью этих цветов, а просто какого-то непонятного, не поддающегося описанию цвета. К тому же, что более странно, на картине у меня не было глаз. Конечно, он рисовал меня, пока я спал, но на глаза не было даже намека, отчего становилось непонятно – то ли кот слепой, то ли просто спит. И я подумал, что, пусть это будет работа самого Андреа дель Сарто, она никуда не годится. Однако я не мог не отдать должного усердию хозяина. Ради него я пытался не шевелиться, но уже некоторое время меня звала природа. Я начал ерзать на месте. Дело становилось срочным, не терпящим отлагательств, поэтому, ничего не поделаешь, пришлось проявить неучтивость: я вытянул передние лапы вперед, низко опустил голову и протяжно зазевал. После этого больше оставаться спокойным и неподвижным смысла не было. Все равно я уже испортил замысел хозяина, так что заодно решился доползти до заднего двора и справить нужду. Тогда хозяин голосом, в котором смешались разочарование и гнев, крикнул из комнаты: «Ах ты, засранец!» У него есть привычка ругаться, обязательно называя человека «засранцем». Я понимаю, что он просто не знает других оскорблений, но обзывать меня так, совсем не зная, сколько я терпел ради него, – это уж, считаю, чересчур. Да если бы он выражал хоть какое-нибудь удовольствие, когда я дремал у него на спине, я бы снес его ругательства, но ведь он ни разу не сделал мне ничего хорошего по доброй воле. И вот, только из-за того, что я встал пописать, он орет «засранец» – это уж слишком. Вообще, люди – такие существа, что, возгордившись своим могуществом, становятся все более высокомерными. И неизвестно, до каких пределов они еще возгордятся, если не появится кто-то сильнее и не приструнит их.

Высокомерие такого уровня я еще могу стерпеть, но мне доводилось слышать и другие истории о людской несправедливости, в несколько раз печальнее этой.

За домом хозяина есть небольшой чайный сад примерно в тридцать квадратных метров. Несмотря на свои скромные размеры, сад опрятный, приятный и хорошо освещенный. Когда дети в доме слишком шумят, не давая спать днем, или когда скучают и не в духе – я всегда выхожу туда, чтобы предаться возвышенному спокойствию. В один прекрасный осенний день в два часа пополудни после приятного послеобеденного сна я, чтобы размяться, направился в тот сад. Обнюхивая корни чайных кустов один за другим, дошел до изгороди из кедра на западной стороне сада и вдруг увидел, как на поваленных сухих хризантемах, распростершись, спит большой кот, не обращая внимания на окружение. Он спал так крепко, что не заметил моего приближения, или даже если заметил, оставался совершенно равнодушным и храпел, растянувшись во весь рост. Я не мог не удивиться его наглости: как он может так беззаботно спать в чужом саду? Это был полностью черный кот. Едва перевалившее за полдень солнце освещало его шкуру своими лучами, и казалось, что в его блестящей шерсти пылает невидимое пламя. Он обладал таким мощным телосложением, что его можно было назвать королем всех кошек. Он точно был вдвое больше меня. Я, застывший от восхищения и охваченный любопытством, стоял перед ним и пристально смотрел, забыв обо всем. Тихий осенний ветер поддел ветку японского макового дерева, выглядывавшую из-за кедровой изгороди, слегка колыхнул ее, и два-три листа опали в заросли сухих хризантем. Король открыл свои круглые глаза. Я до сих пор это помню. Его глаза сияли несравнимо прекраснее янтаря, которым так дорожат люди. Он не шевельнулся. Направив пронзительный взгляд прямо мне на лоб, он сказал:

– Ты вообще кто такой?

Мне показалось, что его слова не очень подобали королю, но в голосе звучала такая сила, что, даже будучи котом, я не мог не ощутить страха. Однако подумав, что опаснее будет не ответить, я как можно спокойнее и холоднее сказал:

– Я кот. Имени у меня пока нет, – но сердце мое в этот момент, конечно, билось сильнее обычного. Он с насмешкой и презрением бросил:

– Что? Кот? Не смеши. Где ты вообще живешь?

Совершенно дерзкий тип.

– Я живу здесь, в доме учителя.

– Я так и думал. Ты же такой тощий.

Будучи королем, он мог говорить что угодно. Однако, судя по его тону, он был далеко не воспитанным котом. Глядя на его жирное, упитанное тело, я подумал, что питается он, должно быть, неплохо и живет в довольстве. Мне не оставалось ничего иного, как спросить:

– А ты-то кто такой?

– Я – Куро, живущий у рикши[4], – гордо сказал он.

Кто не знал Куро, главного хулигана этих краев? Но, как и полагается коту рикши, он мог гордиться только своей силой, но не знаниями, так что почти ни с кем не общался. Мы все его избегали. Услышав его имя, я почувствовал некое щекочущее чувство в районе хвоста – что-то вроде тревожного волнения – и одновременно легкое презрение. Мне стало любопытно, насколько он на самом деле невежественен, и я решил проверить это в следующем разговоре.

– Кто, по-твоему, лучше: рикша или школьный учитель?

– Конечно рикша. Он же сильнее – тут и думать нечего. Ты посмотри на своего хозяина – кожа да кости, ничего больше.

– Ну ты, видно, сам тоже довольно сильный, раз из дома рикши. Видно, у него можно поесть досыта.

– Ха, да что ты, куда я ни пойду, нигде с едой проблем не имею. А ты – все по чайному саду по кругу ходишь. Побудь со мной и увидишь. Не пройдет и месяца, как растолстеешь, что никто не узнает.

– Может, однажды я попрошу тебя взять меня с собой. Но, по-моему, дом у учителя все же больше, чем у рикши.

– Да черт с тем, что он больше! Какая польза от размера дома, если ты не можешь даже набить свое брюхо!

Должно быть, я наступил на больную мозоль, потому что он зашевелил ушами, острыми, как срезанный бамбук, и удалился. Так я и познакомился с Куро из дома рикши.

После этого я стал часто сталкиваться с Куро. Каждый раз, когда мы встречались, он громко провозглашал достоинства жизни кота рикши. На самом деле, ту самую историю о людской несправедливости, о которой я упоминал раньше, я услышал именно от него.

Однажды, как обычно, мы с Куро лежали среди чайных кустов и разговаривали о всяком, когда, в очередной раз похвастав своими историями, которые он каждый раз рассказывает как новые, Куро повернулся ко мне и спросил:

– Сколько мышей ты поймал за свою жизнь?

Я, конечно, сообразительнее Куро, но значительно уступаю ему в физической силе и храбрости, поэтому такой вопрос поставил меня в затруднительное положение. Но факт есть факт, соврать я не мог, поэтому ответил:

– На самом деле, я подумывал начать, но все еще не ловил.

Куро засмеялся что есть мочи, отчего его длинные усики, выходящие из кончика носа, задрожали. С самого начала я понял, что с таким котом, как Куро, который постоянно бахвалится, легко справиться, если просто не показывать свои сильные стороны и воодушевленно слушать, тихонько мурлыча. Было бы глупо усугублять наши отношения, показывая свои умения, лучше просто дать ему рассказать о собственных подвигах, поменяв тему. Поэтому я покорно спросил:

– А ты за свои годы, наверное, много поймал, да?

Как я и думал, это был его конек. Куро как прорвало:

– Не много и не мало, но три-четыре десятка имеется, – произнес он горделиво. – Сотню-другую мышей всегда поймать можно, а вот хорька не поймаешь. Один раз так с хорьком чуть не пропал.

– Вот это да, – выразил я заинтересованность.

Куро заговорил, часто моргая огромными глазами:

– Это было во время прошлогодней генеральной уборки. Мой хозяин взял мешок для извести и полез под стропила[5]. И представь себе, там оказался огромный хорек. Он испугался и понесся прочь.

– Как здорово, – изобразил я восхищение.

– Хоть и хорек, но он всего лишь чуть-чуть больше мыши. Я бросился за ним и загнал его в сточную канаву.

– Ты такой молодец, – поразился я.

– Я почти схватил его, но тут этот хорек испустил ужасную вонь. Так воняло, что даже сейчас, когда я вижу хорька, начинает мутить.

Тогда он, будто почувствовав ту вонь, пару раз помахал передней лапой перед носом. Мне тоже стало не по себе. Чтобы приободрить его, я произнес:

– С другой стороны, если бы это была мышь, то, считай, все. Ты же ловишь их лучше всех. Только их и ешь, поэтому и в весе набрал, да и морда блестит.

Но моя попытка возымела совершенно другой эффект. Куро тяжело вздохнул и сказал:

– Если так подумать, какая же глупость. Сколько ни старайся, сколько мышей ни лови… Знаешь ли, что во всем мире нет нахальнее существ, чем люди. Они отбирают у меня всех пойманных мышей, несут в полицию, а там уже не смотрят, кто поймал. Сразу платят пять сэн[6] тому, кто принес. Хозяин благодаря мне заработал уже примерно полторы иены, а мне так ничего и не дал. Все люди – воры, прикидывающиеся хорошими.

Даже необразованный Куро смог понять такую вещь. Он настолько разозлился, что шерсть на спине встала дыбом. Я немного испугался и поспешил удалиться домой. После этого разговора я окончательно решил, что не буду ловить мышей или кого-нибудь другого с Куро. Для меня комфортный сон намного важнее лакомств. Проживая в доме учителя, кот становится похожим на него. Если не буду осторожным, то и у меня начнутся проблемы с пищеварением.

Кстати, об учителе, похоже, мой хозяин недавно понял, что никаким образом не сможет стать хорошим акварелистом. Первого декабря он написал в своем дневнике следующее:

«Сегодня на собрании познакомился с человеком по имени N. Он развратный человек, впрочем, по нему видно. Женщинам нравятся такие люди, поэтому, скорее всего, не он сам предавался распутству, а его попросту принуждали. Кажется, его жена – гейша, и как этому не позавидовать. На самом деле, люди, считающие развратников плохими, чаще всего сами не могут таковыми стать. Даже среди тех, кто называет себя развратниками, многие таковыми не являются. Они не то чтобы вынуждены, они через силу продолжают стараться. Прямо как я со своей акварелью всеми силами пытаюсь окончить обучение, хоть и не чувствую, что смогу. Но все равно все называют их настоящими знатоками. Если считать, что, зайдя в ресторан и выпив там саке, ты становишься светским человеком, то и я вполне себе достойный акварелист. Да уж, с моими-то художествами, пожалуй, лучше и вовсе не рисовать. И как, скажите, после этого не признать, что грубоватый провинциал все ж куда как предпочтительнее глупого, самодовольного “знатока”».

Что до изложенных хозяином рассуждений о светских людях, так называемых цудзинах, – тут я, пожалуй, возражу. А уж восхищение тем, что у кого-то жена – гейша, – для человека преподавательского звания и вовсе мысль недостойная, глупая, и вслух ее высказывать не следовало бы. Но вот в одном – в самокритике, когда речь заходит о собственных акварелях, – у моего хозяина глаз, надо признать, точный. Но, пусть он и признал свои плохие навыки, он так и не перестал тешить свое самолюбие. Вот, например, всего через два дня, четвертого декабря, в дневнике он опять написал:

«Вчера ночью приснилось, будто я нарисовал какую-то жалкую картину, бросил ее где-то валяться, решив, что из нее ничего не выйдет. А кто-то, оказывается, вставил ее в роскошную раму и повесил под потолком – как произведение искусства. Когда я взглянул на нее в раме, она вдруг показалась мне удивительно хорошей. Необыкновенно обрадовался. “Вот это работа!” – думаю и сижу любуюсь. Но только рассвело, как я проснулся и понял, что моя акварель, увы, осталась такой же безнадежной, как и была, – и утреннее солнце отчетливо высветило всю печальную правду».