Ваш покорный слуга кот
- -
- 100%
- +
Похоже, мой хозяин таскает свою несбывшуюся мечту стать акварелистом даже по снам. С таким подходом, уж будьте уверены, ни в художники, ни в цудзины, как говорится, ему не попасть. Тип у него не тот.
На следующий день после того, как хозяину приснился этот сон, в его доме после долгого перерыва объявился тот самый эстет с золотыми очками. Едва присев, он сразу же начал:
– Ну как с живописью?
Хозяин не моргнув глазом спокойно ответил:
– Следую твоему совету – упражняюсь в натурных зарисовках. И, знаешь, правда – когда рисуешь с натуры, начинаешь замечать такие вещи, которых раньше не видел: формы, оттенки, тончайшие переходы цвета. Видимо, именно благодаря такой практике в Европе и достигли нынешнего уровня. Недаром же сам Андреа дель Сарто…
Про сон – ни слова. Зато снова восхищается Андреа дель Сарто. Эстет, посмеиваясь, почесал в затылке:
– Знаешь, вообще-то, ты меня извини, но все это – чистый вздор.
– Что вздор? – переспросил хозяин, еще не осознав, что его обманули.
– А то, что ты так восхищаешься этим самым Андреа дель Сарто. Я ведь просто на ходу сочинил. И не ожидал, что ты примешь это всерьез! Ха-ха-ха!
Он чуть ли не прыгал от радости. А я, сидя на веранде и наблюдая за этой сценой, не мог не задуматься, что же теперь напишет в дневнике мой хозяин. Этот эстет был из тех, кто пускает в ход всякие нелепости, чтобы разыграть окружающих. Он продолжал хвастаться, будто и не думал, что вся эта история с дель Сарто так захватила моего хозяина.
– Да, бывает, скажешь что-нибудь в шутку, а люди воспринимают всерьез – и в этом как раз и заключается тонкое эстетическое удовольствие! Вот недавно одному студенту сказал, будто бы Николас Никльби посоветовал Гиббону не писать историю Великой французской революции по-французски, а выпустить ее на английском. И представь – тот дурак это запомнил и потом, на выступлении Литературного общества, повторил мою байку слово в слово – совершенно серьезно. А в зале-то человек сто сидело – и все слушали, затаив дыхание! – Он захохотал и продолжил: – А вот еще: недавно в одной компании зашла речь о романе Харрисона «Феофано», и я, не будь дурак, сказал: мол, из всех исторических романов это – жемчужина, особенно сцена смерти героини – просто мороз по коже. Тут один профессор, с которым я даже и не знаком, кивает и говорит: да-да, великолепный фрагмент! И стало ясно: он, как и я, этого романа и в глаза не видел!
Хозяин, с его нервной и слегка тревожной натурой, вытаращил глаза:
– А если окажется, что собеседник действительно читал книгу? Что ты тогда?
Будто бы не само вранье – зло, а вот если вдруг разоблачат – тогда уж беда.
Эстет и глазом не моргнул:
– Ну скажу, что перепутал с другой книжкой, и все, – и снова захохотал.
Вот уж действительно, очки у него золотые, а характер – как у извозчика на задворках. Хозяин же только вздохнул, молча выдохнул в воздух кольцо пара и бросил на меня взгляд, будто хотел сказать: «Нет уж, на такое я бы не решился». Эстет же, поглядывая на него с видом человека, которому и так все ясно, заметил:
– Ну это все, конечно, шутки… Но живопись, знаешь ли, на самом деле – штука непростая. Говорят, сам Леонардо да Винчи советовал ученикам копировать пятна на стенах храмов. Мол, зайдешь в какой-нибудь отхожий угол, посмотришь на сырую, протекающую стену – и перед тобой уже почти готовый узор! Попробуй сам, понаблюдай внимательно – наверняка что-нибудь стоящее нарисуешь!
– Ты опять врешь, – подозрительно сказал хозяин.
– Нет-нет, это уж точно правда. Даже звучит оригинально, по-давинчиевски.
– Хм… Не лишено остроумия, – пробормотал хозяин, вроде как наполовину поверив.
Хотя, замечу, в сортир с мольбертом он все же пока еще не отправился.
Куро, тот самый кот рикши, начал хромать. Его некогда лоснящаяся, глянцевая шерсть постепенно потускнела и стала выпадать. В глазах – тех самых, что я когда-то называл красивее самого янтаря, – теперь почти всегда скапливается гной. Особенно меня поразило то, как угасла его живость и как сильно он сдал телом. В последний раз, когда я встретил его в привычном нам обоим чайном саду, я спросил, как у него дела. Тот вяло пробормотал:
– С меня хватит. Последнее зловоние хорька и палка с рыбного прилавка – больше не вынесу…
Ярко-красные клены, некогда сиявшие между красными соснами, давно облетели и казались теперь лишь сном далекого прошлого. Цветы бело-розовой камелии, что чередой сыпались на каменный умывальник у дома, тоже опали до последнего лепестка. На веранду, выходящую на юг, длиной в три с половиной сажени, зимнее солнце теперь ложится под таким углом, что быстро скрывается. А дни без ледяного ветра – и вовсе стали редкостью.
Кажется, даже мой дневной сон становится короче вместе с солнечным светом.
Хозяин каждый день ходит в школу. Вернувшись, сразу запирается в своем кабинете. Если кто-то заглядывает, только и твердит: «Преподавание – ужас, ненавижу». Акварелью больше почти не рисует. Даже амилазу – и ту бросил, заявив, что толку никакого. Дети, к счастью, каждый день ходят в детский сад. Вернувшись, поют песенки, играют с мячом и, когда настроение особенно хорошее, подвешивают меня за хвост. Я, что уж там, лакомств не прошу, поэтому особо и не толстею, но здоровье у меня пока что ничего: не хромаю, живу как живется, день за днем. Мышей – не ловлю принципиально. А вот О-сан, кухарка, – как недолюбливала, так и недолюбливает. Имени мне до сих пор не дали. Но что поделаешь? Размечтаться можно, если гнаться за лишним. Так что, видно, суждено мне до конца дней так и остаться безымянным котом в учительском доме.
Глава 2
В начале года мне удалось немного прославиться, и я рад, что теперь у меня, простого кота, есть чем похвастаться.
В новогоднее утро мой хозяин получил открытку. Поздравление от приятеля, какого-то художника; верх был раскрашен красным, нижняя часть – темно-зеленым, а в центре пастелью было изображено животное, лежащее на лапах. Хозяин долго изучал картинку в своем кабинете: и так ее клал, и сяк ей любовался, приговаривая: «Какой прекрасный цвет!» Я даже успел подумать: «Хватит! Навосхищался уже», но он все еще вертел ее в руках и рассматривал. Поворачиваясь то влево, то вправо, он вытягивал руки и разглядывал открытку, словно старик – книгу по гаданиям. А потом подносил ее к окну, чуть ли не утыкаясь носом, и смотрел на свет. Я чувствовал, как тряслись его колени, и думал: «Скорее бы он закончил, иначе еще свалюсь». Наконец, тряска прекратилась, и хозяин вдруг тихо спросил: «Да что же здесь нарисовано?» Кажется, его восхищали выбранные художником краски, но куда сильнее волновал вопрос, что за животное тот изобразил. «Неужели такой непонятный рисунок?» – подумал я и, вальяжно приоткрыв сонные глаза, с невозмутимым видом посмотрел на открытку – без сомнений, там был нарисован я. Вряд ли тот художник пытался подражать Андреа дель Сарто, как мой хозяин, однако, поскольку он был настоящим живописцем, смог точно передать мои черты и цвет шерстки. Любой поймет, что это кот. Рисунок настолько искусный, что если вы хоть немного разбираетесь в живописи, то определенно узнаете в этом коте меня. Мне жаль людей, которые не видят настолько очевидную вещь. Если бы я мог, я бы сказал ему, что это мой портрет. Пускай он не поймет, что там изображен я, но пусть до него дойдет хотя бы то, что на открытке нарисован кот. Однако люди – существа, не благословленные возможностью понимать кошачий язык. Поэтому, к сожалению, я не смог ничем помочь ему.
Я бы хотел обратить внимание читателей на то, что издавна люди говорят о нас, кошках, пренебрежительно и по привычке оценивают меня таким же образом. Среди учителей и им подобных, что вечно ходят с высокомерным выражением лица, не замечая собственного невежества, широко распространенное мнение, что коровы и лошади сотворены из отходов, оставшихся после создания человека, а коты сделаны из коровьего и лошадиного навоза. Со стороны все это кажется нелепостью, ведь даже кошку тяп-ляп не создашь. Для обывателя мы все на одну морду, равно одинаковые, и ни одна кошка не имеет каких-либо отличительных черт. Однако если познакомиться с миром кошек поближе, то станет ясно, что кошки – существа сложные, и наше разнообразие даже можно охарактеризовать поговоркой, применимой обычно к людям: «Сколько голов – столько и умов». И глаза, и нос, и шерсть, и даже походка у каждого свои. Вы не найдете кошек с одинаковой длиной усов, положением ушей или идентичными хвостами. Что ни возьми: красоту или уродство, симпатию или антипатию, изящество или грубость – во всех характеристиках видишь бескрайнее разнообразие. Но, к сожалению, несмотря на все эти предельно очевидные различия, люди никак не могут отличить меня от других котов не то что по характеру, а даже по внешности. Конечно, ведь люди постоянно думают о росте, прогрессе или о чем-то таком, отчего их глаза постоянно направлены ввысь.
Издревле говорят: «Рыбак рыбака видит издалека». И то верно: продавца моти[7] поймет только продавец моти, а в кошачьих делах нет никого лучше кота. И какого бы прогресса ни достиг человек, нас ему никогда не понять. Тем более, честно говоря, люди не так умны, как им кажется. А уж о таких скупых на сострадание людях, как мой хозяин, и говорить не приходится, ведь он даже не осознает, что основное условие любви – полное взаимопонимание. А он заперся в своем кабинете, как рак-отшельник, и даже словом с внешним миром не обмолвился. Еще потом притворяется, что знает все на свете. А свидетельство тому, что он не отягощен философской мыслью, – та же открытка: он ведь даже не понял, что держит мой портрет, и лишь глупо отметил: «Наступил второй год войны с Россией. Должно быть, это медведь».
Пока я дремал на коленях хозяина и размышлял об этом всем, кухарка принесла вторую открытку. На той уже были импортные печати в виде четырех котов, сидящих за столом. В их лапах я увидел чернильные перья, а перед ними лежали раскрытые книги, – словом, они учились. А еще один отплясывал европейский вариант танца «Кошка в юкатах»[8] на углу стола. Вверху открытки черной японской тушью было написано «Ваш покорный слуга кот», а с правой стороны красовалось хокку:
В первый день весныКоты читают книгиИ пляшут тоже.Открытку прислал бывший ученик, и любой бы быстро понял, что на ней изображено, но не мой невнимательный хозяин. Так ничего и не осознав, он в замешательстве склонил голову и пробормотал себе под нос: «Разве сейчас год кошки?» Видимо, до него все еще не дошло, насколько я знаменит.
Спустя еще немного времени кухарка принесла третью открытку, на этот раз без картинки. На ней было написано «С Новым годом!», а сбоку виднелась приписка: «Прошу меня извинить, если Вас не затруднит, не могли бы Вы передать наилучшие пожелания и Вашему коту». Такое очевидное упоминание моей персоны не мог не заметить даже невнимательный хозяин. Он взглянул на меня, и в его глазах я прочел некоторое уважение. «А чего бы ему не зауважать меня, – подумал я, – ведь, если уж на то пошло, то именно благодаря мне непризнанный ранее учитель внезапно предстал с новой для всех стороны».
Внезапно заскрипела калитка. Наверное, в гости кто-то пришел. Пусть его встретит кухарка. Я решил, что буду выходить только тогда, когда приходит Умэко из закусочной, поэтому преспокойно продолжал лежать на коленях хозяина. А он все смотрел в сторону гостиной с таким беспокойством, будто к нам ворвался ростовщик. Казалось, он не хотел принимать гостей и пить с ними саке. Если бы у человека была только эта странность, то было бы замечательно. Тогда хозяин мог бы просто раньше уйти из дома – и дело с концом. Но у него не хватит на это смелости: вот она – натура рака-отшельника. Через пару минут зашла кухарка и объявила: «К вам прибыл Кангэцу-сан». Этот Кангэцу-кун, кажется, был учеником хозяина, из тех, что после окончания школы во всем превзошли своего учителя. Почему-то он частенько заглядывает в гости к хозяину. Придет, перечислит все свои проблемы: есть ли женщины, которые его любят, интересна ли, скучна ли жизнь, – и уйдет восвояси. Никак не пойму, зачем он говорит о подобных вещах такому сухарю, как мой хозяин, но тем забавнее наблюдать, как мой рак-отшельник слушает его рассуждения и время от времени кивает в знак согласия.
– Давно не навещал вас. По правде сказать, в последние дни перед Новым годом у меня было много дел. Я все думал зайти, но как-то не проходил мимо ваших краев, – закручивая пальцами узелок от хаори, произнес Кангэцу-кун, словно намекая на что-то.
– И где же вы были? – поинтересовался хозяин и с важным видом начал теребить свой рукав от черного хаори с фамильным гербом. Его хаори было хлопчатобумажным, из-под коротких рукавов на целых пятнадцать миллиметров выглядывало шелковое кимоно.
– Хе-хе-хе, да все в других местах, – засмеялся Кангэцу-кун, демонстрируя отколотый передний зуб.
– А что с зубом? – сменил тему хозяин.
– А, ел кое-где древесные грибы.
– Что ел?
– Ну грибы. Укусил один – хрясь, и зуб откололся.
– Ох, уже зубы о грибы ломаешь. Ты ведь как старик! Тема для хокку, наверное, неплохая, но для свидания совсем никудышная! – проворчал хозяин, легонько похлопывая меня по голове.
– А, это тот самый кот? Ну и разжирел он, теперь не уступит даже коту рикши. Хорош! – стал нахваливать меня Кангэцу-кун.
– Да, за последнее время он так вырос, – с самодовольным видом отвечал хозяин, похлопывая меня по голове. Хвалебные речи вызвали прилив гордости, но голова все же немного побаливала.
– Я вот позавчера вечером на концерте играл, – снова начал Кангэцу-кун.
– Где?
– Да вам лучше не знать. Было приятно – три скрипки под аккомпанемент пианино. С тремя скрипками плохая игра кажется хорошей. На двух играли женщины, а я присоединился. Я даже подумал, что у нас вышло неплохо.
– Хм, а что за женщины? – не без доли зависти спросил хозяин.
Он все время выглядел так, будто ему все равно, однако в действительности никогда не был равнодушен к женщинам. Давным-давно он прочитал какой-то западный роман, в котором мужчина влюблялся в каждую женщину, с которой сталкивался, выходя на улицу. В ответ на реплику: «Если посчитать, то он влюблялся ни много ни мало в семьдесят процентов всех женщин» – хозяин восхитился. «А ведь правда!» Вот такого рода он человек. Я, как кот, все никак не пойму, почему хозяин, будучи таким распутным, ведет отшельнический образ жизни? Кто-то говорит, что из-за несчастной любви. Кто-то винит несварение. А другие вообще считают причиной его бедность и малодушие. Как бы то ни было, все это неважно, ведь мы говорим не о человеке, влияющем на историю периода Мэйдзи[9]. Самое главное, что учитель расспрашивал Кангэцу-куна о его пассиях с завистью.
Тем временем гость с занятным видом взял палочками закуску камабоко[10] и с удовольствием впился в нее остатками зубов. Я заволновался, не обломит ли он еще один, но на этот раз все обошлось.
– Ну это молодые барышни из благородных семей. Вы их не знаете, – ответил он безучастно.
– На-а-адо… – протянул хозяин, а оставшееся «же» произнес про себя.
Кангэцу-кун, по-видимому, решил, что сейчас самое время, и предложил:
– Какая хорошая погода! Если вы сейчас свободны, не хотите прогуляться вместе? В городе гуляния – Порт-Артур пал.
По лицу хозяина я понял, что те женщины интересовали его куда больше падения Порт-Артура. Немного поразмыслив, он все-таки решился:
– Ну что же, пойдем.
Прямо поверх черного хлопкового хаори с гербами он накинул кимоно из ваты юкицумуги[11]. Это кимоно, которому шел двадцать первый год, ему подарил брат. Какой бы прочной ни была ткань, спустя столько лет она теряет свои свойства. Местами она истончилась настолько, что, если посмотреть на свет, увидишь дырочки от швов заплатки, пришитой с изнанки. Хозяин носил это кимоно по поводу и без, не меняя повседневную одежду на праздничную. Когда ему нужно было куда-нибудь выйти, он засовывал руку за пазуху, вставал и шел в чем был. Я так и не понял, то ли у него не было другой одежды, то ли была, но он считал переодевание весьма хлопотным неподходящим занятием и оттого не носил ее. Но, думается мне, вряд ли он вел себя так из-за несчастной любви.
Когда хозяин с гостем ушли, на тарелке остался недоеденный кусочек камабоко Кангэцу-куна. Я набрался наглости и с большим удовольствием съел его. В тот момент мне казалось, что я был не просто котом. Я будто в полной мере обладал всеми талантами новых котов времен Момокавы Дзёэн[12] или воровавшей золотых рыбок кошки Томаса Грея[13]. Но, конечно, такие коты, как Куро, не в счет. Казалось, вряд ли кто-нибудь мог осудить меня за этот кусочек. К тому же не только наше кошачье племя имеет привычку перекусывать украдкой, чтобы никто не заметил. Иной раз, пока хозяйки нет дома, наша кухарка стащит сладость вроде моти, попробует, а потом остановиться не может. Да и не только кухарка. Даже хозяйские дети грешат этим, хотя хозяйка везде рассказывает, какие у нее порядочные девочки. Буквально неделю назад произошел подобный случай. Девочки проснулись ужасно рано и, пока хозяева еще спали, пришли на кухню и уселись за стол друг напротив друга. На столе с прошлого дня осталась сахарница с ложкой: в семье есть привычка начинать завтрак с посыпанного сахаром хлеба. В этот раз некому было поделить для них сахар на равные порции, и старшая зачерпнула его ложкой прямо из сахарницы и насыпала себе в тарелку. За ней повторила младшая. Тогда они злобно переглянулись, и старшая снова взяла ложку, с горкой зачерпнула сахар и насыпала себе в тарелку. Вторая сразу сделала то же самое. Старшая сестра опять зачерпнула сахар. Чтобы не отставать, младшая тоже добавила ложку сахара в тарелку. Только старшая протягивала руки к сахарнице, а младшая тут как тут. Спустя пару минут на тарелках возникли горки сахара, а сахарница опустела. Тогда хозяин вышел из спальни, протирая сонные глаза, и пересыпал сахар обратно в сахарницу. Наблюдая за этой картиной, я подумал: «Может быть, в идее справедливости, основанной на эгоизме, люди и преуспели больше, чем кошки, однако вот в мудрости они явно нам уступают. Чем насыпать горки, лучше бы они побыстрее слизали этот сахар». Но, поскольку они все равно бы меня не поняли, я, как всегда, только молча лежал на кадушке с рисом и с сожалением наблюдал за людьми.
Не припомню, куда пошли гулять хозяин с гостем, но они вернулись поздно ночью, и только к девяти часам утра хозяин вышел к столу. Я, как обычно, наблюдал за ним с кадушки риса, а тот молча ел суп дзони[14] с рисовыми лепешками. Одна миска за другой. Маленьких рисовых шариков он съел разом шесть или семь штук и, оставив последний в пиале, отложил палочки, мол, наелся. Если бы какой-нибудь другой член семьи так капризничал, хозяин бы обязательно отчитал его. Но сейчас он, злоупотребляя своим авторитетом, лишь безынтересно глядел на подгоревшие рисовые шарики, плавающие в мутном бульоне. Хозяйка достала амилазу из стенного шкафчика и поставила ее на стол.
– Не помогает она. Не буду пить.
– Но ведь сегодня вы съели много крахмала, а с крахмалом она, я слышала, как раз помогает. Может, все-таки примете? – уговаривала жена.
– С крахмалом или без, все равно не помогает, – упрямился хозяин.
– Такой непостоянный! – словно про себя высказала хозяйка.
– Это не я непостоянный, а лекарство не действует.
– Разве недавно вы не пили его каждый день, повторяя, что оно хорошее?
– На днях оно работало, а теперь вот перестало! – ответил он.
– Если вы то пьете, то бросаете, то не надейтесь, что лекарство сработает, каким бы эффективным оно ни было. Наберитесь терпения, ведь расстройство желудка не как другие болезни – так просто не лечится, – с настойчивым взглядом хозяйка посмотрела на кухарку с подносом в руках.
– Это абсолютная правда! Если не попробуете, ни за что не поймете, действует лекарство или нет. – Та охотно встала на сторону хозяйки.
– Да все равно. Сказал, не буду пить, значит, не буду! Что вы, бабы, вообще смыслите в этом? Помолчали бы!
– Пусть я буду бабой, – хозяйка сунула амилазу под нос мужу. Она явно хотела переубедить его. Он только молча встал и ушел к себе в кабинет. Женщины переглянулись и ехидно рассмеялись.
Чтобы не испытывать на себе раздражение хозяина, я не побрел за ним, а тихонько обошел дом со стороны сада, поднялся на веранду и заглянул в кабинет через щель от сёдзи[15]. Хозяин открыл книгу за авторством, кажется, Эпиктета и глядел в нее. Если хозяин и в этот раз понял, что там написано, то он действительно умный человек! Спустя несколько минут он с шумом швырнул книжку на стол. Как я и предполагал. Я внимательно следил за тем, как он достал свой дневник и записал:
«Гулял с Кангэцу по району Нэдзу, Уэно, Икэнохата и в окрестностях Канды. Перед чайным домиком на Икэнохате гейша в новогоднем кимоно с узорами на подоле играла в волан. Костюм у нее красивый, но лицо страшное, чем-то похожее на моего кота».
Но ведь не было нужды в качестве дурного примера приводить именно меня. Если бы я пошел в «Китадоко» и побрился, то стал бы похож на человека. Люди слишком много о себе мнят – в этом-то вся беда.
«Завернув за угол лавки “Хотан”, мы снова наткнулись на гейшу. Рослая, с красивыми покатыми плечами, изящно сложенная женщина во всем своем благородстве. В кимоно бледно-лилового цвета она выглядела очень элегантно. Оголив свои белые зубы в улыбке, она проговорила:
– Ген-тян, вчера вечером… просто уж очень занята была.
Голос у нее охрип и казался таким изношенным, как у бродячей вороны, резко снижая все впечатление от прекрасной фигуры. Я даже не стал оглядываться, чтобы узнать, кто такой этот “Ген-тян”, и, не вынимая рук из-за пазухи, свернул на дорогу в сторону Онаримити. Кангэцу, казалось, нервничал».
Нет ничего более трудного для понимания, чем человеческая душа. Вот, скажем, что сейчас на уме у моего хозяина? Сердится? Рад? Или в отчаянии ищет последнее утешение в трудах философов? Никак не пойму, он то ли с презрением смотрит на мир, то ли жаждет с ним общения; то ли кипит от злости из-за какой-то глупости, то ли замыслил отрешиться от всего мирского. Словом – совершенно непостижим.
С нами, котами, все куда проще. Хотим есть – едим. Хотим спать – спим. Если же злы, то гневаемся от всей души. Плачем – да обязательно так, что душа наизнанку. И уж, конечно, не ведем никаких бесполезных дневников, ведь в них нет необходимости. Таким людям, как мой хозяин, ведущим двойную жизнь, может, дневники и нужны, чтобы хотя бы там раскрыть свое истинное лицо, спрятанное глубоко внутри. Но нам, котам, достаточно того, что каждый наш шаг, каждый вдох, каждая естественная нужда – все это и есть откровеннейший дневник. Так что тратить силы на писанину, чтобы сохранить свою подлинную сущность, для нас просто ни к чему. Лучше использовать это время с пользой, например, понежиться на веранде.
«Вечером мы поужинали в маленьком ресторанчике в Канда. Впервые за долгое время выпил пару чарок настоящего саке “Масамунэ”, и наутро желудок чувствует себя отлично. От несварения лучше всего помогает, пожалуй, только вечернее саке. А вот амилаза эта – полнейшая бессмыслица. Кто бы что ни говорил – не помогает она, и все тут».
Что-то хозяин чересчур ругается на амилазу, будто сам на себя бранится. Все никак не может успокоиться. Видимо, для этого-то и нужны человеческие дневники.
«На днях А заявил, что если перестать завтракать, то желудок будет работать лучше. Пару дней пропускал завтрак. В итоге в животе только урчало страшно, а толку никакого.
B посоветовал отказаться от солений. По его теории, любое заболевание желудка начинается именно из-за них. Стоит прекратить есть соленое – корень недуга тут же иссякнет, поэтому и выздоровление станет неминуемо. Я честно неделю не прикасался к соленьям, но эффекта не было, и недавно снова стал их есть.
Потом я услышал от С, что поможет только массаж живота. Но не простой. Если пройти курс массажа “Минагава” по древнему методу, то полностью излечишь большинство недугов желудка. Мол, даже сам Ясуи Соккэн[16] был большим поклонником. А уж раз такой известный герой, как Сакамото Рёма, по словам С, периодически прибегал к такому виду лечения, то и мне грех не попробовать. Недолго думая, я отправился в район Каминэгиси. Но, скажу я вам, то был не массаж, а сплошная пытка. Мне говорили: “Кости не разомнешь, не выздоровеешь”, “Пока внутренности вверх дном не перевернем – не вылечим!” Помяли меня там знатно, потом целый день казалось, что мышцы ватные, будто я впал в летаргический сон. Второй раз я такого не перенесу.
А вот A-кун утверждает: “Никакой твердой пищи!” Что ж, решил я день провести на одном молоке. Но желудок урчал так, что я не мог заснуть всю ночь, думал: “Не наводнение ли там?”
B-кун подсказал: “Надо дышать диафрагмой, от этого внутренние органы начинают двигаться, и желудок тоже приходит в норму. Попробуй”. Я немного подышал – но это тоже сплошное беспокойство. Периодически я спохватывался и начинал усиленно дышать, но спустя пять-шесть минут забывал. А если сосредоточиться только на этой технике – то как начнешь думать о диафрагме, не можешь ни читать, ни писать. Как-то искусствовед Мэйтэй, увидев мои старания, начал издеваться: “Вот это мужчина в родовых схватках! Брось ты это”. Ну я и бросил.