Ваш покорный слуга кот

Учитель C сказал, что может стать лучше, если поесть лапши соба. Я ее и варил, и в холодном виде ел, в итоге только заработал понос.

Я перепробовал все возможные варианты, о которых мне говорили, чтобы излечить свой слабый желудок, но все оказалось напрасно. И только вчерашние три чашки саке “Масамунэ” с Кангэцу оказались по-настоящему действенными. Отныне каждый вечер буду пить по две-три чашечки саке для здоровья».

Но и это, конечно, долго не продлится. У хозяина мотивация меняется как мои зрачки: то больше, то меньше. Что бы он ни начал – у него долго не делается. И ведь забавно, что в дневнике он так обеспокоен своим желудком, а на людях – держит уверенную мину, будто все в порядке.

Недавно приходил к нему один ученый приятель. Он изложил целую теорию о болезнях (хотя у него весьма странные взгляды): мол, все болезни – это не что иное, как последствия грехов наших предков и собственных проступков. Видно, он много исследовал этот вопрос, его аргументы были последовательными, строгими и логичными. Словом, блестяще выстроенная теория. Жаль только, что мой хозяин не блещет ни умом, ни ученостью и не может как-то опровергнуть ее. Но раз уж мой хозяин сам мучается от желудочной болезни, он захотел хоть немного оправдаться и спасти остатки своего достоинства.

– Твоя концепция интересна, но ведь сам Карлейль[17] страдал от слабого желудка! – вставил он таким тоном, будто раз сам Карлейль страдал от той же болезни, то его собственная хворь – не порок, а некий признак гения. На что друг резонно заметил:

– Даже если у Карлейля был слабый желудок, больной со слабым желудком не обязательно станет Карлейлем.

Хозяин тут же притих.

Даже смешно: видимо, несмотря на тщеславие, он, похоже, не хотел бы страдать от несварения и с сегодняшнего дня начал свое «лечение» чашками саке по вечерам. Хотя, если подумать, наверное, утром он съел так много дзони именно из-за вчерашних посиделок с Кангэцу-куном и «Масамунэ». К слову, после всех этих разговоров и я вдруг захотел отведать немного рисовых шариков.

Хоть я и кот, но ем почти все. Я не Куро, во мне нет рвения совершать набеги на рыбную лавку в переулке. С другой стороны, не могу себя отнести и к таким, как Микэ, что живет в роскоши у учительницы игры на двухструнном кото[18]. Поэтому, вопреки всяким ожиданиям, я довольно неприхотлив. Могу съесть рассыпанные детьми хлебные крошки или полизать сладкую начинку моти. А вот соленья я нахожу весьма противными, как-то раз съел пару ломтиков маринованной редьки, чтобы знать, что это такое. И знаете, как ни странно, но если попробовать, то почти все окажется съедобным. Говорить: «Это мне не нравится», «Такое я не ем» – сплошной каприз, большая роскошь, совершенно недоступная для кота, живущего в доме учителя.

Хозяин как-то рассказывал, что во Франции жил писатель по имени Бальзак. Вот он был страшным гурманом… Правда, не в еде, он был привередлив к своим произведениям – как и подобает настоящему писателю. Однажды Бальзак подбирал имя для героя своего романа, перебрал множество вариантов, но ни одно ему не понравилось. Тогда же к нему пришел друг, и вместе они вышли прогуляться. Друг, конечно, ничего не подозревал и просто сопровождал его, а Бальзак, одержимый своим произведением, только и делал, что глазел на вывески лавок в поисках подходящего имени. Но все еще ничего не приходило в голову. Он водил друга туда-сюда безо всякой цели, а тот, ничего не понимая, ходил за ним как тень. Так они с утра до вечера изучали улицы Парижа. И вот на обратном пути взгляд его упал на вывеску ателье. На ней было написано: «Маркас». Бальзак хлопнул в ладоши: «Вот оно! Это имя – просто находка! А если перед ним поставить инициал З., будет идеально! Нет, без З. будет не то. З. Маркас – действительно удачно! Сколько бы я ни пытался придумать идеальное имя, оно всегда выходило каким-то ненастоящим, вымышленным – совсем неинтересно. А это то что надо!» Он так радовался, что совсем забыл про своего недоумевающего друга. Какой огромный труд – дать имя персонажу, раз нужно весь день исследовать Париж. Конечно, подобного рода привередливость впечатляет. Но когда живешь в доме такого рака-отшельника, как мой хозяин, и желать подобного не приходится.

Неприхотливость в еде тоже обусловлена моим положением. Вот и теперь я решил поесть дзони не от большого желания. Руководствуясь правилом: «Пока есть еда, надо есть», я подумал: «А вдруг хозяин не доел, и остатки дзони остались в тарелке?.. Загляну-ка на кухню…»

Там я обнаружил те же самые прилипшие ко дну пиалы моти, которые я видел еще утром.

Признаюсь вам: до сего момента я ни разу не пробовал моти. Выглядят они вроде и вкусно, но что-то меня в них смущает. Лапой я подгреб лежащую сверху зелень. К когтю прицепилась липкая корка от подгоревшего моти. Понюхал – пахнет точь-в-точь как рис, когда его перекладывают из котла в охати[19].

«Съесть или не съесть?» – подумал я и огляделся по сторонам. К счастью или нет, на кухне не было ни души. Кухарка, даже не нарядившаяся по случаю праздника, играла в волан. Дети в глубине дома распевали: «Почему ты, заяц, против?» Если и съесть моти, то только сейчас. Упущу эту возможность – и до следующего года придется жить в неведении. В тот момент меня – кота! – осенила первая истина: «Редко выпадающий случай заставляет всех животных совершать даже то, что им не хочется». На самом деле, не то чтобы я хотел их есть. Наоборот, чем дольше я вглядывался в пиалу с прилипшими ко дну моти, тем сильнее она вызывала во мне отвращение. Если бы в тот момент на кухню заглянула кухарка или до меня донеслись бы приближающиеся звуки шагов детей, то я бы без сожалений оставил эту пиалу и не вспомнил бы о ней до следующего года. Сколько я ни ждал, никто так и не появился. Казалось, какой-то голос извне настаивает: «Ну, съешь уже!» Глядя в пиалу, я отчаянно молился, чтобы хоть кто-нибудь пришел. Но все тщетно.

Теперь я просто обязан был съесть дзони. Я ринулся к пиале, как в последний раз, наклонил ее всем своим весом и рывком вонзил зубы в моти. С такой силой я мог откусить что угодно, но не тут-то было! Я не смог отодрать зубы. Я думал откусить дзони с другой стороны, но не смог пошевелить челюстью. Тогда я подумал: «В моти сидит дьявол!» – но было уже поздно. Я стал похож на застрявшего в болоте: увязал тем глубже, чем больше прилагал усилий.

Я вспомнил, что однажды эстет Мэйтэй сказал про моего хозяина: «Тебя невозможно раскусить». Верно подмечено. Вот и моти, как мой хозяин, – не раскусывается. Жуешь, жуешь, а все как будто делишь десять на три – конца не видно.

И вот, в момент мучений я внезапно понял вторую истину: «Все животные интуитивно чувствуют, что им под силу, а что – нет». И хотя мне открылись целых две истины, моти все еще оставался у меня во рту – приятного было мало. Зубы болели так, словно рисовое тесто поглощает их и выкручивает. Если сейчас не доем, придет кухарка и увидит меня. А тут еще и песнопения затихли – дети наверняка идут сюда.

В глубоком отчаянии я начал трясти хвостом. Но это меня не спасло. Попробовал пошевелить ушами: то подниму их, то прижму – тоже тщетно. Потом, пораскинув мозгами, я понял, что ни хвост, ни уши никак не связаны с моти в моем рту. Короче говоря, стало ясно, что хвостом и ушами я дергал напрасно.

Наконец в голову пришла новая мысль: «Я смогу избавиться от моти с помощью передних лап». Сначала я поднял правую лапу и провел ей по морде. Этого оказалось недостаточно. Затем я вытянул левую и начал круговыми движениями проводить ей вокруг пасти. Однако дьявол не сдавался. «Главное – терпение», – успокаивал я себя и попеременно двигал то правой, то левой лапой. Но моти по-прежнему не отпускал мои зубы.

«Одна морока», – подумал я и решил использовать сразу обе лапы. И, к большому удивлению, в такой ответственный момент я сумел устоять на своих задних. Тогда у меня возникло ощущение, будто я уже и не кот. «Да разве сейчас так уж важно, кот ли я, ведь главное избавиться от дьявола из моти», – решил я и, руководствуясь этой целью, принялся безжалостно царапать свою морду. От резких движений я терял равновесие и почти падал, так что приходилось балансировать на задних лапах, прыгая то взад, то вперед. «Какой я бываю ловкий!» – подумал я, и передо мной стремительно открылась третья истина: «Оказавшись перед лицом опасности, мы способны на то, чего в обычной жизни не сумели бы. Это и называют Божьей помощью».

Пока я, осчастливленный ниспосланной мне Божьей помощью, всеми силами бился с дьяволом, обитающим в моти, вдруг из глубины комнаты послышались чьи-то шаги.

«Ужасно, если меня застанут в таком виде!» – запаниковал я и в ужасе начал носиться по всей кухне. Шаги все приближались – мне не хватило буквально немного Божьей помощи. Наконец дети заметили меня:

– Смотрите! Кот ест дзони и танцует! – громко закричала одна из девочек.

Крик услышала кухарка. Отбросив волан и отшвырнув ракетку, она прибежала на кухню с воплем «Разбойник!». Появилась хозяйка в шелковом кимоно с фамильными гербами и прокомментировала:

– Какой гнусный кот.

Даже хозяин вышел из кабинета и окрестил меня:

– Вот дурачина.

Дети – единственные, кому это показалось веселым, – кричали: «Смешной, смешной!» А потом вся семья разом начала громко хохотать, будто сговорились.

Полный злобы и горечи, я не переставал «плясать» и почти выдохся. Смех на кухне уж было начал стихать, и тогда младшая (ей было пять лет) воскликнула:

– Мама, а коту-то совсем плохо!

И подобно тому, как накатывают бушующие волны в океане, на меня хлынул поток неистового хохота. Хотя я и раньше сталкивался с людской скупостью на сострадание, но никогда до этого мне еще не приходилось испытывать настолько искренней ненависти к безразличию человека.

В конце концов Божья помощь покинула меня. Без сил я вернулся в свое привычное положение – рухнул на четыре лапы – и закатил глаза от усталости. К счастью, хозяин решил все-таки проявить сострадание, поэтому приказал кухарке:

– Забери у него моти.

Та посмотрела на хозяйку, словно вопрошая взглядом: «Может, пускай еще потанцует?» Но хозяйка, хоть и желала посмотреть на мои «пляски», видно, не хотела наблюдать за ними до моей смерти. Она промолчала.

– Живо, а то сдохнет, – обернувшись на кухарку, повторил хозяин.

Та медленно, будто ее разбудили посреди трапезы, нехотя подошла ко мне и резким движением вырвала моти из моего рта. Я, конечно, не Кангэцу-кун, но мне показалось, словно и меня лишили передних зубов. Вы спросите: «Что, и правда настолько больно?», а я отвечу, что боль казалась невыносимой: мои зубы застряли слишком крепко. Так на своей шкуре познал я четвертую истину: «Никакое удовольствие не приходит без лишений». И как ни в чем не бывало оглянувшись по сторонам, я увидел, что все уже ушли обратно в гостиную.

После такой оплошности я не мог оставаться дома ни минуты, особенно не хотелось столкнуться с кухаркой, от одного вида которой на душе становилось скверно. Я решил, что для смены обстановки лучше сходить в гости к Микэко – той самой кошке, что живет у учительницы игры на двухструнном кото в Синмити.

Микэко считается главной красавицей всего района. Я, конечно, всего лишь кот, но в чувствах хоть немного да разбираюсь. Когда дома все неважно: хозяин строит кислую мину, а кухарка гоняет меня, – я обязательно направляюсь к своей подруге и веду с ней длинные разговоры. И на сердце вдруг становится приятно, а заботы и тяжести забываются, кажется, словно я заново родился. Женское влияние – вещь великая!

Я подкрался к живой изгороди и поглядел через щель, не там ли она. Вот она, Микэко! Сидит статно на веранде, а на шее у нее красуется новый ошейник – Новый год все-таки. О, как прекрасен изгиб ее спины! В меру изогнутый хвостик, ее лапки и линии ее томно подрагивающих ушек – Микэко соединила в себе всю красоту изгибов кошачьего тела, словами не передашь!

Казалось, Микэко пригрелась на солнышке, но поскольку она всегда отличалась скромностью и благородством, то и на веранде лежала с подобающей сдержанностью. Однако волоски ее шерсти, гладкой и мягкой, словно чистый бархат, легонько колыхались в безветрии, отражая лучи приближающейся весны. Находясь какое-то время в благоговейном оцепенении, я восторженно любовался этой картиной. Но вскоре пришел в себя и тихо позвал:

– Микэко-сан, Микэко-сан.

Она спрыгнула с веранды и подошла ко мне.

– Ах, сенсей! – на ее шейке звякнул красный колокольчик.

«Даже бубенчик на Новый год надела. Какой прелестный звон», – восхитился я про себя, когда она подошла совсем близко.

– Ах, сенсей, с Новым годом! – сказала она, грациозно махнув хвостом влево. У нас, котов, принято при приветствии поднять хвост вертикально, а затем элегантно завернуть влево.

Во всем квартале только Микэко называет меня так. Хотя, как я уже говорил, у меня все еще нет имени, она единственная относится ко мне с уважением и почтительно зовет «сенсеем», потому что я живу в доме учителя.

И я совсем не возражаю такому обращению, отзываясь на него «да-да».

– И вас с Новым годом! Какой у вас презамечательный туалет!

– А это мне моя учительница подарила. Хороший, правда? – И она качнула колокольчик.

– В самом деле прекрасный звук! Отродясь не слышал ничего подобного.

– Ну что вы, все нынче такое носят, – и снова поиграла им. – Мне очень нравится, как он звенит! Правда, приятно? – и продолжила побрякивать бубенцами.

– Видно, ваша хозяйка вас балует, – высказал я, вспомнив о своей жизни. В моем голосе появилась зависть.

– Это правда! Она любит меня как родного ребенка, – наивно рассмеялась Микэко.

Да-да, коты тоже умеют смеяться. Люди полагают, будто только им свойственен смех, но это не так. Когда ноздри у нас принимают треугольную форму, а кадык колеблется – значит, мы смеемся. Но людям, должно быть, этого не понять.

– А кто же она, ваша хозяйка? – спросил я.

– Какой странный вопрос! Ну как кто? Она же учительница! Учит играть на двухструнном кото, – ответила она, словно это само собой разумеется.

– Ну это-то я знаю. Но все-таки, какое у нее общественное положение? Раньше она, наверное, занимала какой-нибудь высокий пост?

– Разумеется!

«Пока ждала тебя я, низкая сосна…» – зазвучал кото из-за сёдзи – учительница начала играть.

– Прекрасный голос, правда? – гордо отметила Микэко.

– Звучит хорошо, но я, признаться, в этом не разбираюсь. А что это вообще такое?

– Это? А, вы спрашиваете, что это у моей хозяйки. Она очень любит эту вещь. Госпоже учительнице недавно исполнилось шестьдесят два. Весьма крепкая женщина, правда?

Если уж она дожила до шестидесяти двух, иначе как «крепкой» ее и не назовешь. Я смог только удивиться: «Да?» и не стал ничего говорить больше. Звучало это, конечно, глуповато, но более подходящей реакции я тогда не нашел.

– И все же раньше моя хозяйка была из весьма знатного рода. Она все время об этом говорит.

– Правда? Из какого же?

– Как я слышала, она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама[20]…

– Кто-кто, вы говорите?

– Ну, мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама…

– Так, постойте. Значит, личного секретаря младшей сестры Тэнсёин-сама…

– Да нет же! Младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама.

– А, понятно. Тэнсёин-сама, да?

– Да.

– Ее личного секретаря?

– Именно так.

– За которого вышла замуж…

– Младшая сестра секретаря вышла замуж!

– Ах, да, да, перепутал. Значит, мужа младшей сестры…

– Да ведь матери племянника дочери!

– Матери племянника дочери?

– Совершенно верно. Теперь вам понятно?

– Нет. Все как-то запутанно, я никак не могу дойти до сути. Кем вкратце она приходится Тэнсёин-сама?

– Ах, вы совсем ничего не поняли! Я же говорю, что она дочь племянника матери мужа младшей сестры личного секретаря Тэнсёин-сама. С самого начала это твержу!

– Это я понял…

– Этого вам и достаточно.

– Верно, – сдался я в своих попытка что-либо понять.

Порой, увы, даже нам, котам, приходится убедительно врать.

Когда звук двухструнного кото внезапно оборвался изнутри сёдзи, учительница позвала:

– Микэ, Микэ, пора обедать!

Микэко с радостным видом сказала:

– Ах, меня зовут, я пойду домой, ладно?

Даже если бы я возразил, толку было бы мало.

– Приходите снова, – сказала она, звякнув бубенчиком, и выбежала в сад, но потом вдруг вернулась: – Выглядите ужасно бледно. Вы в порядке? – спросила она с тревогой.

Нельзя же так просто рассказать, как я танцевал с моти во рту, так что я ответил:

– Ничего особенного. Просто задумался, и голова разболелась. Решил, что полегчает, если поговорю с вами. Собственно, потому и вышел.

– Понятно. Берегите себя. До встречи.

Казалось, ей было немного жалко расставаться. От одной мысли я сразу же почувствовал себя куда лучше, настроение стало отличным. На обратном пути, намереваясь пройти через тот самый чайный сад, я, топая через иней, просунул морду сквозь обвалившийся забор – и увидел, как Куро из дома рикши зевал, выгнув спину. Я больше не боюсь Куро, как прежде. Но вот разговоры с ним утомительны, поэтому я сделал вид, что не заметил его, и попытался пройти мимо. Но у Куро такой нрав, что стоит ему заметить хоть немного презрения – молчать он не станет.

– Эй, серость унылая! Что-то ты в последнее время важный стал, не находишь? Хоть и живешь у учителя, это не повод делать такое надменное лицо. Все равно никем не станешь!

Куро, по-видимому, еще не знает о моей новообретенной славе. Хотел бы я объяснить, да, видно, он не поймет. Так что я решил лучше просто поприветствовать его и как можно быстрее откланяться.

– А, Куро… Поздравляю! Как всегда, бодр и весел! – сказал я, подняв хвост и махнув им влево.

Куро поднял хвост, но так и не поприветствовал ответным взмахом.

– С чем поздравляешь? С Новым годом, что ли? Раз уж Новый год для тебя повод для радости, то ты, братец, и без того круглый год с праздником живешь! Гляди в оба, ты, морда флейтой.

Слова «морда флейтой» прозвучали как ругательство, но я не понял их смысла.

– Позволь спросить, а что это значит – морда флейтой?

– Ха, я тебя ругаю, а ты даже не понимаешь! Вот потому ты и новогодний болван!

«Новогодний болван» звучало поэтично, но еще менее понятно, чем предыдущая фраза. Хотелось бы узнать, что это значит, но было ясно – четкого ответа от него не добьешься. Я стоял перед ним молча, лицом к лицу, не зная, что сказать. Возникла неловкая тишина. И тут вдруг раздался громкий голос хозяйки Куро:

– Ах, нет! Лосося, что я положила на полку, нет! Беда! Опять этот чертов кот утащил! Черт бы его побрал! Пусть только вернется – вот тогда посмотрим, что с ним будет!

Этот крик резко разрушил беззаботную новогоднюю атмосферу, оборвав тишину этого момента, в которой не шумели даже ветки. Куро с видом «пусть кричит сколько хочет» надменно вытянул подбородок вперед и жестом показал мне: «Слышал, а?» До этого я не замечал, увлеченный разговором, но теперь увидел остатки дешевого лосося, лежавшие в грязи у его лап.

– Ты все по-прежнему, как смотрю, – сказал я, позабыв предыдущий разговор и не удержавшись от восхищения.

Но Куро этим не проймешь.

– Что значит «все по-прежнему», болван! Из-за какого-то лосося ты мне такое говоришь? Совсем меня за дурака держишь? Я тебе скажу: я Куро из дома рикши, между прочим! – сказал он и, вместо того чтобы закатать рукава, которых у него не было, начал скрести левую переднюю лапу против шерсти.

– Я прекрасно знаю, кто ты.

– Знаешь? Тогда какого черта говоришь «по-прежнему»? Что ты мелешь, а?! – зашипел он, злясь все сильнее.

Если бы мы были людьми, он бы уже схватил меня за грудки и трепал как следует. Я начал чувствовать себя неуютно и подумал, что дело принимает неприятный оборот. И тут снова раздался тот знакомый голос его хозяйки:

– Эй, Нисикава! Послушай, Нисикава! У меня дело. Принеси срочно фунт говядины. Слышишь? Понятно? Только чтоб не жесткая, понежнее!

Ее крик нарушил тишину всего квартала.

– Ха! Раз в году мясо заказывает, а орет на весь район. Говядиной в один фунт перед соседями хвастается – вот уж дуреха! – сказал Куро, презрительно упираясь всеми четырьмя лапами в землю.

Я не знал, что ему сказать, и просто молча смотрел.

– Фунтом тут не обойтись, ну да ладно. Пусть принесут, я потом сам и съем, – произнес он, будто говядину заказывали специально для него.

– Вот это угощение! Звучит прекрасно, – начал я, стараясь его как-нибудь выпроводить.

– Тебе-то какое дело? Молчи уж, надоел! – рявкнул он и вдруг задними лапами начал швырять в меня комки замерзшей земли.

Пока я, удивленный, стряхивал грязь с тела, Куро юркнул под изгородь и исчез. Скорее всего, отправился караулить говядину Нисикавы. Когда я вернулся домой, в зале было как-то особенно по-праздничному, и даже смех хозяина звучал на удивление бодро. «Что бы это значило?» – подумал я и, поднявшись на веранду, подошел к хозяину. Там сидел незнакомец. Он был аккуратно причесан, одет в хлопковое хаори с гербом и хакама из ткани кокура – юноша, на вид очень серьезный, явно из числа студентов. Рядом с жаровней хозяина лежал лакированный в стиле Сюнкэй портсигар, а также визитка с надписью: «Позвольте представить: это мой друг Оти Тофу. Мидзусима Кангэцу». Так я узнал не только имя гостя, но и то, что он друг Кангэцу-куна. Я застал их посреди разговора, так что уловить суть было трудно, но, похоже, они говорили о том самом искусствоведе Мэйтэе, о котором я уже рассказывал.

– Вот он и сказал, что у него есть интересная идея и что мне непременно надо пойти с ним, – спокойно рассказывал гость.

– Что же это за идея? Пообедать в ресторане с западной кухней? – Хозяин, подлив чаю, пододвинул чашку к гостю.

– Ну я и сам тогда толком не понял, что именно он хочет, но, зная его, подумал, что он наверняка задумал что-то необычное…

– И вы пошли вместе? Вот как.

– Да, но то, что случилось дальше, было просто поразительно, – сказал гость.

Хозяин, на чьих коленях я успел устроиться, хлопнул меня по голове, будто говоря: «Ага, я так и знал». Было немного больно.

– Опять какой-то дурацкий розыгрыш устроил, да? Ему не впервой, – сказал он, внезапно вспомнив про ситуацию с Андреа дель Сарто.

– Ха-ха, он предложил съесть что-нибудь необычное.

– И что именно?

– Вначале, пока разглядывал меню, завел разговор о разных блюдах.

– То есть еще до того, как заказать?

– Да.

– Ну и?

– Он поморщился, посмотрел на официанта и сказал, что не увидел ничего особенно интересного. Тогда официант, не желая уступать, предложил: жаркое из утки или отбивные из телятины. Но сенсей назвал их «банальностями, не за которыми сюда шел», и официант, не поняв, что такое «банальности», замолк с озадаченным видом.

– Ну да неудивительно.

– Потом он повернулся ко мне и говорит: «Вот во Франции или в Англии, бывает, подают блюда в стиле Тэммэй или Манъё, а в Японии куда ни сунься – все как под копирку. Не хочется есть такую европейщину». С таким, знаете, пафосом… Интересно, он вообще был за границей?

– Что вы! Мэйтэй? Вовсе нет. Конечно, если бы захотел, поехал бы – и деньги есть, и время. Просто, скорее всего, выдавал свои планы на будущее за якобы прошлый опыт – такой у него юмор. – Хозяин, обрадованный собственному остроумию, слегка усмехнулся.

Гость, впрочем, не выглядел особенно восхищенным.

– А я-то всерьез подумал, что он побывал за границей, вот и слушал с уважением. Тем более он так живописно рассказывал про суп из слизняков и рагу из лягушек…

– Это он где-то наслушался. Он ведь мастер вешать лапшу на уши.

– Да, похоже на то… – Гость посмотрел на нарциссы в вазе. Казалось, ему даже немного досадно.

– Так, выходит, это и была та самая «затея»?

– Нет, только начало. Главное произошло потом.

– Хмм… – вставил хозяин с любопытством.

– Потом он сказал, что вряд ли удастся поесть слизняков и лягушек, так что предложил хотя бы тотимэнбо попробовать, говоря, что это уже будет компромисс. Я, ни о чем не подумав, согласился.

– А?! Тотимэнбо?! Это уже странно.

– Именно. Но он был так серьезен, что я и не заподозрил подвоха – тем более я тогда был уверен, что он действительно бывал за границей. Вот я и подхватил, говорю официанту: «Принесите нам два тотимэнбо».

– А официант?

– Вот теперь-то вспоминаю – до чего же смешно! Сначала официант растерялся, потом переспросил: «Вы имели в виду мэнтибо?» А он с самым серьезным лицом поправил: «Не мэнтибо, а тотимэнбо».

– А это блюдо вообще существует?

– Ну я начал сомневаться. Но сенсей был так спокоен и уверен, что я и сам повторил: «Да, тотимэнбо, тотимэнбо» – и мы оба стали это втолковывать официанту.

– И как отреагировал официант?