ЦЕНА СВОБОДЫ. СЕЗОН 2. Толстиков. Часть 4. Папка доказательств. Том 11. Свидетели чужой правды

Дальше:

«О конфликтных отношениях между Порошиной Н.А. и Толстиковым А.Л. знаю преимущественно со слов сестры».

— Преимущественно? — спросила Елизавета. — Я не говорила «преимущественно».

Лина читала через её плечо.

Следующая фраза:

«После раздельного проживания Порошина Н.А. находилась в тревожном эмоциональном состоянии, причины которого мне достоверно неизвестны».

— Я назвала причины.

— Но ты не присутствовала при большинстве событий.

— Здесь написано, что они мне неизвестны.

— Попроси исправить.

Ниже:

«Лично противоправных действий Толстикова А.Л. в отношении несовершеннолетней Юлии не наблюдала».

Елизавета подняла голову.

— Меня не спрашивали о противоправных действиях. Меня спросили, видела ли я, как он причинял ей вред.

— Не подписывай пока.

Они вернулись к кабинету.

— Здесь нужно исправить, — сказала Елизавета.

Сотрудница взяла листы.

— Что именно?

— Я не говорила, что знаю о конфликте преимущественно со слов сестры. Я лично видела часть происходившего.

— Ниже перечислено, что именно видели.

— Но первая фраза обесценивает всё остальное.

— Она отражает обстоятельства. Вы не проживали с ними постоянно.

— С августа я часто находилась у них.

— Постоянно проживали?

— Нет.

— Тогда основная информация действительно получена от сестры.

— Не основная. Разная.

Женщина вздохнула.

— Как предлагаете сформулировать?

Елизавета медленно произнесла:

— «О части обстоятельств мне известно со слов сестры, часть событий наблюдала лично».

Сотрудница исправила текст.

— Ещё?

— Причины тревоги мне известны.

— Со слов сестры.

— И из сообщений Алексея, которые я видела.

— Полную переписку вы не читали.

— Но отдельные сообщения читала.

После паузы появилась новая формулировка:

«Со слов Порошиной Н.А. и из отдельных сообщений Толстикова А.Л. связывала её состояние с конфликтом между сторонами».

Лина прочитала.

Слова стали точнее.

Но смысл снова изменился.

Не поведение Алексея вызывало страх.

Существовал «конфликт между сторонами».

Равный.

Обоюдный.

Без начала и причины.

— Я не согласна со словом «конфликт», — сказала Елизавета.

— Между ними имеются разногласия?

— Имеются.

— Они проживают раздельно?

— Да.

— Обращаются в органы?

— Обращается в основном он.

— Но ваша сестра тоже подаёт заявления и возражения?

— В ответ на его обращения.

Сотрудница посмотрела на Лину:

— Не вмешивайтесь в объяснение свидетеля.

— Это сказала я, — ответила Елизавета. — Не она.

— Тогда как вы предлагаете назвать отношения сторон?

Елизавета задумалась.

«Преследование» не запишут.

«Контроль» назовут оценкой.

«Психологическое насилие» потребует заключения специалиста.

«Давление» снова окажется субъективным восприятием.

— Напишите: «связанные с неоднократными обращениями Толстикова в отношении Порошиной и требованиями передачи ребёнка».

Женщина несколько секунд смотрела на неё.

— Это слишком длинно.

— Но точно.

Фразу внесли.

Дальше исправили ещё два предложения.

Строку о том, что Елизавета не наблюдала противоправных действий, она попросила заменить:

«Физического насилия в отношении Юлии лично не наблюдала. Наблюдала нарушения сна ребёнка после отдельных встреч, причины которых достоверно установить не может».

— Вот теперь подпишу, — сказала она.

Сотрудница вернула бумаги.

— Читайте полностью.

— Я и читаю.

Подпись Елизавета поставила только после третьего прочтения.

Когда она вышла, Лина всё ещё ждала у двери.

— Ты была права, — сказала сестра.

— В чём?

— Они записывают не то, что человек сказал. Они записывают то, что из сказанного можно использовать.

— Тебя заставляли?

— Нет.

— Давили?

— Тоже нет.

— Тогда что?

Елизавета посмотрела на листы в руках сотрудницы.

— Каждый вопрос был нормальным. Каждое уточнение — логичным. Но если сложить всё вместе, получается, что я ничего не знаю.

— Потому что ты моя сестра?

— Потому что на каждый факт нашлась граница.

Она загнула пальцы:

— Камеры видела, но не слышала всех разговоров о них. Твоё состояние видела, но я не врач. Сообщения читала, но не всю переписку. На встрече была, но не на каждой. С детьми оставалась, но не живу с вами постоянно.

— Так и работает проверка показаний.

— Нет. Проверка — это когда выясняют, правда ли я говорю. А здесь выясняли, почему моим словам можно не придавать значения.

Дверь снова открылась.

— Порошина Надежда Александровна, теперь вы.

Лина отдала сумку сестре.

— Подождёшь?

— Конечно.

— Это может быть долго.

— Я никуда не тороплюсь.

Лина вошла.

На столе уже лежало объяснение Елизаветы.

Сверху.

Под ним — заявление Алексея.

Лина узнала его подпись.

Два документа соприкасались краями.

Но заявление Алексея занимало семь страниц.

Объяснение сестры — три.

— Присаживайтесь, — сказала сотрудница.

Лина села.

— Ваша сестра сообщила, что после переезда вы испытывали выраженную тревогу.

— Да.

— Обращались за медицинской помощью?

— Не сразу.

— Почему?

— Нужно было заниматься детьми, жильём и документами.

— То есть подтверждения состояния на тот период нет?

— Есть сообщения сестре, записи и фотографии.

— Фотография не подтверждает эмоциональное состояние.

— Но свидетель может подтвердить.

— Ваша сестра является близким родственником.

— Это не означает, что она лжёт.

— Никто не говорит, что она лжёт.

— Тогда почему родство каждый раз подчёркивается?

Сотрудница сложила руки на столе.

— Потому что при оценке объяснений учитываются отношения между людьми.

— Отношения Елизаветы со мной учитываются. А отношения Алексея со мной?

— Разумеется.

— В его заявлении указано, что он заинтересован?

— Он является отцом ребёнка.

— И стороной конфликта.

— Это очевидно из материалов.

— Тогда почему возле его слов не написано, что он заинтересован в исходе?

Женщина нахмурилась.

— Мы не ставим отметки возле каждого документа.

— Но возле показаний сестры первой строкой написано, что она мой близкий родственник.

— Потому что это имеет значение.

— А то, что Алексей подал заявление против меня, имеет значение для достоверности его слов?

— Его доводы тоже будут проверяться.

— Кем?

— В установленном порядке.

— Его спросили, зачем он сообщил, что дети были одни, если не находился в квартире?

— У нас нет обязанности раскрывать вам содержание всех действий проверки.

— Тогда как я могу опровергнуть то, чего не знаю?

— Сейчас речь идёт не об опровержении, а об установлении обстоятельств.

Лина услышала знакомую конструкцию.

Не наказание — проверка.

Не обвинение — выяснение.

Не преследование — реализация права.

Каждое слово снимало ответственность с того, кто начал процесс.

— Хорошо, — сказала она. — Какие обстоятельства вы хотите установить?

— Находились ли дети без присмотра.

— Нет.

— Это подтверждает ваша соседка.

— Тогда вопрос закрыт?

— Необходимо получить все объяснения.

— Какие ещё?

— Устанавливается, почему вы не передали дочь отцу, если не могли осуществлять присмотр самостоятельно.

Лина почувствовала, как напряжение поднимается от живота к груди.

Вот оно.

Не безопасность детей.

Не отсутствие взрослого.

Снова вопрос, почему Юля не оказалась у Алексея.

— Я осуществляла присмотр, — сказала она. — На время работы со мной по договорённости находилась соседка.

— Но отец ребёнка был готов забрать дочь.

— Он не сообщал мне об этом заранее.

— В своём объяснении он указал, что неоднократно предлагал помощь.

— Не помощь. Он требовал передавать Юлю ему.

— Это ваша оценка.

— У меня есть переписка.

— Предоставьте полностью.

— Предоставлю.

— Без выборочного удаления сообщений.

Лина посмотрела на женщину.

— Почему вы предполагаете, что я что-то удаляла?

— Не предполагаю. Разъясняю требования к доказательству.

— А у Алексея запросили полную переписку?

— Мы обсуждаем ваши материалы.

— Значит, нет.

— Порошина Надежда Александровна, если вы будете воспринимать каждый вопрос как обвинение, мы не продвинемся.

— Я воспринимаю вопрос как вопрос. Поэтому задаю встречный.

— Здесь вопросы задаю я.

В кабинете стало тихо.

Мужчина у окна впервые поднял голову.

Лина медленно выдохнула.

— Хорошо. Спрашивайте.

Сотрудница посмотрела в заявление.

— Почему вы не обратились к отцу ребёнка, когда вам потребовалась помощь с детьми?

— Потому что помощь мне оказала Галина Сергеевна.

— Почему предпочли постороннего человека родному отцу?

— Потому что дети оставались дома вместе. Павлу не нужно было никуда ехать. Юля находилась в привычной обстановке. Я доверяю Галине Сергеевне.

— Отцу ребёнка не доверяете?

— Не доверяю ему находиться с Юлей без контроля, если он употребляет алкоголь.

— В день, о котором идёт речь, он употреблял?

— Я его не видела.

— Значит, подтвердить не можете?

— Не могу подтвердить и обратное.

— Но сделали предположение не в его пользу?

— Я не обязана каждый раз подвергать ребёнка риску, чтобы потом получить доказательство.

Сотрудница записала ответ.

— Ваша сестра утверждает, что вы не препятствовали общению.

— Не препятствовала.

— Однако она присутствовала только при одной встрече и двух видеозвонках.

— Это не отменяет остальных встреч.

— Остальные она не видела.

— Поэтому о них могу рассказать я.

— Вы являетесь заинтересованной стороной.

Слова прозвучали ровно.

Без обвинения.

Без насмешки.

Как название процессуального положения.

И всё же Лина почувствовала, будто её голос только что стал тише.

— Получается, — спросила она, — моя сестра заинтересована, потому что близка мне. Я заинтересована, потому что являюсь стороной. Павел будет заинтересован, потому что мой сын. Ирина — потому что подруга.

— Достоверность каждого объяснения оценивается в совокупности.

— С чем?

— С другими материалами.

— С заявлением Алексея?

— В том числе.

— А он заинтересован?

Сотрудница закрыла ручку колпачком.

— Мы уже это обсудили.

— Нет. Вы сказали, что его доводы проверяются.

— Именно.

— Но пока проверяют нас.

— Потому что обращение поступило от него.

Вот ответ.

Простой.

Первым обратился Алексей.

Поэтому его версия стала вопросом.

А Лина, её сестра, соседка и дети — людьми, обязанными отвечать.

Когда Лина вышла, Елизавета стояла возле окна.

— Долго.

— Да.

— Всё нормально?

— Не знаю.

— Что спрашивали?

— Почему я оставила детей с Галиной Сергеевной, а не передала Юлю Алексею.

— Значит, всё-таки не про то, были ли они одни.

— Похоже.

Они направились к выходу.

На первом этаже Елизавета остановилась у автомата с кофе.

— Будешь?

— Нет.

— Я возьму.

Пока аппарат гудел, Лина смотрела на людей в холле.

Кто-то заполнял заявление.

Кто-то говорил по телефону.

Женщина успокаивала плачущего ребёнка.

Обычное учреждение.

Никто не выглядел злым.

Никто не пытался сознательно уничтожить чужую правду.

Каждый просто выполнял свою часть работы.

Спрашивал то, что полагалось.

Записывал допустимое.

Отделял увиденное от услышанного.

Факт от оценки.

Событие от последствия.

Комнату от дома.

Елизавета взяла бумажный стаканчик.

— Знаешь, что самое странное?

— Что?

— Я рассказывала правду.

— Знаю.

— И они не сказали, что не верят.

— Нет.

— Но после каждого ответа получалось, что он ничего не доказывает.

Они вышли на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо.

Елизавета застегнула пальто.

— Может, нужно было говорить жёстче.

— Тогда написали бы, что ты эмоционально настроена против него.

— Спокойнее?

— Тогда решили бы, что ничего серьёзного не происходило.

— Больше дат?

— Спросили бы, почему ты их заранее записала.

— Меньше?

— Сказали бы, что не помнишь.

Елизавета усмехнулась.

— Удобно.

Лина посмотрела на окна кабинета.

За одним из них уже двигались другие люди.

Их разговор закончился.

Остался только протокол.

— Дай мне копию объяснения, когда получишь, — сказала она.

— Зачем?

— Положу в папку.

— В «Свидетели»?

— Да.

— Даже после всего?

— Особенно после всего.

Елизавета отпила кофе.

— Ты понимаешь, что они могут всех так разобрать?

— Теперь понимаю.

— Тогда зачем продолжаешь?

Лина вспомнила сон.

Отдельные комнаты.

Листы, разорванные пополам.

Человека у белой двери.

— Потому что если отказаться от каждого свидетеля заранее, останется только его заявление.

— А если наши слова всё равно не соединят?

— Я соединю.

— Как?

— Составлю хронологию. Напротив каждого события укажу документ и человека, который подтверждает именно эту часть.

— Это же огромная работа.

— Да.

— Ты опять не будешь спать.

— Буду.

Елизавета посмотрела на неё так же, как сотрудница в кабинете смотрела на свидетеля, чьи слова требовали проверки.

— Когда?

Лина не ответила.

Дома Павел встретил её в прихожей.

— Как прошло?

— Нормально.

Он посмотрел на тётю Елизавету.

— А тебя спрашивали?

— Спрашивали.

— Поверили?

Елизавета сняла обувь.

— Не знаю.

— Как можно не знать?

— Они не говорят сразу.

— А что ты рассказывала?

— Что видела после вашего переезда.

— Про то, что мама не спала?

— Да.

— Про машины?

— Да.

— Про то, что мы проверяли дверь?

— Да.

Павел перевёл взгляд на мать.

— И этого мало?

Лина повесила куртку.

— Это важно. Но тётя Лиза видела только то, что происходило после переезда.

— А до этого?

— До этого видели мы.

— Значит, меня всё-таки будут спрашивать?

— Я не знаю.

Павел нахмурился.

— Ты всё время не знаешь.

— Потому что решения принимаю не только я.

— А Алексей знает?

— Что именно?

— Что тётя Лиза ходила?

— Скорее всего.

— Откуда?

Лина почувствовала знакомое напряжение.

— Такие вещи могут быть указаны в материалах.

— Он прочитает?

— Возможно.

— И что скажет?

Телефон в кармане завибрировал.

Все трое замолчали.

Лина достала его.

Сообщение от Алексея:

ПРИВЕЛА СЕСТРУ ВРАТЬ ЗА ТЕБЯ?

Павел смотрел на экран.

Она не успела отвернуть телефон.

Следом пришло второе:

РОДСТВЕННИКИ НЕ СВИДЕТЕЛИ. ОНИ СКАЖУТ ВСЁ, ЧТО ТЫ ИМ ПРИКАЖЕШЬ.

Елизавета протянула руку.

— Дай.

— Зачем?

— Прочитаю полностью.

Лина передала телефон.

Сестра перечитала сообщения.

Потом нажала кнопку блокировки и вернула устройство.

— Не отвечай.

— Не буду.

— Он хотя бы последователен.

— В чём?

— Они сказали, что я заинтересована, потому что сестра. Он говорит, что я вообще не свидетель, потому что сестра.

Павел спросил:

— А родственник не может говорить правду?

— Может, — ответила Елизавета.

— Тогда почему ему не верят?

— Потому что он может хотеть помочь.

— А чужой человек?

— Может не знать, что происходило.

Павел подумал.

— Значит, тот, кто знает, считается заинтересованным. А тот, кто не заинтересован, ничего не знает?

Лина посмотрела на сына.

Слишком точная формулировка для ребёнка.

Но дети часто видели устройство вещей быстрее взрослых, потому что ещё не умели прикрывать противоречия сложными словами.

— Получается так, — сказала Елизавета.

— Тогда кто вообще может быть свидетелем?

Никто не ответил.

Вечером Лина сканировала документы, которые принесла сестра.

На фотографии возле окна она увеличила собственное лицо.

Размытое.

Бледное.

Глаза направлены вниз, во двор.

Если не знать истории, можно было решить, что женщина просто задумалась.

Нельзя сфотографировать ожидание угрозы.

Нельзя приложить к заявлению звук шагов, которых боишься.

Нельзя измерить, сколько раз за ночь человек проверяет замок.

Она открыла новую таблицу.

В первой колонке написала:

Событие.

Во второй:

Кто видел.

В третьей:

Что подтверждает.

В четвёртой:

Что не может подтвердить.

Первая строка:

Первые недели после переезда.

Елизавета.

Бессонница, проверки замков, страх машин и звонков, сохранение сообщений, попытки обеспечить безопасность детей.

В последней колонке Лина написала:

Не присутствовала при большинстве действий Алексея, вызвавших это состояние.

Она посмотрела на фразу.

И добавила пятую колонку:

Связь с другими доказательствами.

Туда внесла:

Сообщения Алексея о намерении найти адрес. Аудиозапись второго декабря. Свидетельство Ирины. Журнал звонков.

Теперь объяснение сестры не висело отдельно.

Оно соединялось с документами.

Лина сохранила таблицу.

Распечатала первую страницу.

Положила её в синюю папку перед объяснением Елизаветы.

На телефоне снова появилось сообщение.

МОЖЕШЬ ПРИВЕСТИ ХОТЬ ВСЮ СЕМЬЮ. ЭТО НЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО.

Лина сделала скриншот.

Ответила впервые за день:

Их близость ко мне не делает их лжецами.

Алексей напечатал сразу:

ДЕЛАЕТ ИХ ЗАИНТЕРЕСОВАННЫМИ.

Лина посмотрела на слово.

Потом написала:

А тебя кем делает желание получить нужное решение?

Три точки появились.

Исчезли.

Снова появились.

Ответа не было несколько минут.

Наконец пришло:

Я ОТЕЦ. Я ЗАЩИЩАЮ СВОИ ПРАВА.

Не дочь.

Не безопасность Юли.

Свои права.

Лина сохранила и это сообщение.

Внесла в таблицу.

В колонке «Связь с другими доказательствами» появилась ещё одна строка.

Папка становилась толще.

Но дело было не в количестве страниц.

Сегодня Лина поняла главное.

Свидетель мог рассказать правду.

Его не обязательно было обвинять во лжи.

Достаточно было объяснить, почему его правда не считается независимой.

Сестра видела последствия, потому что находилась рядом.

И именно близость стала причиной, по которой её словам предлагали верить меньше.

Лина закрыла папку.

На синей обложке чёрным маркером было написано:

СВИДЕТЕЛИ.

Она провела пальцем по буквам и тихо произнесла:

— Заинтересованные — не значит лживые.

Из комнаты Павла донёсся голос:

— Что?

— Ничего.

— Ты с кем разговариваешь?

Лина посмотрела в тёмное окно.

В стекле отражалась она сама.

Синяя папка.

И три слабые красные точки, которых в комнате не было.

— С собой, — ответила Лина.

На этот раз она не стала проверять, откуда взялось отражение.