Лицо, которого не было

Глава вторая. Когда снимали дагерротип?

Дом на Английской набережной выглядел так, как выглядят дома, которые слишком долго стояли на одном месте и теперь считают, что набережная названа в их честь. Четыре колонны, двадцать окон, швейцар в ливрее, который смотрел на Вересова так, будто тот пришёл продавать ваксу.

— Барон принимает? — спросил Вересов, снимая шляпу и стряхивая с неё дождь, которого на шляпе уже не было, а привычка осталась.

— Барон не принимает, — сказал швейцар. — Барон почивает.

— А внук барона?

— Внук барона играет.

— Во что?

— В долги, — швейцар позволил себе улыбку. — Второй этаж, налево. Только калоши снимите. Барон не любит, когда скрипит.

Лиза, которая всё это время пряталась за спиной Вересова, прошептала:

— Какой строгий дом. У нас на Загородном попроще.

— У вас на Загородном грифон, — шепнул в ответ Вересов. — А тут колонны. Разница в том, что грифон смотрит, а колонны — подпирают. Пойдём.

Второй этаж встретил их запахом воска, старого дерева и моря. Море пахло даже здесь, хотя до него было сто шагов и закрытая дверь. На стене, в тяжёлой раме, висело зеркало. Большое, в рост человека, с ангелами по углам. Ангелы за сто сорок лет успели запылиться, но всё ещё держали раму.

Под зеркалом, в кресле, сидел барон Карл Фёдорович Таубе. Ему было шестьдесят восемь, и он выглядел на все восемьдесят, потому что всю жизнь старался выглядеть на шестьдесят. Седой, прямой, в халате с кистями, с газетой, которую он не читал.

— Господин Вересов? — барон поднял глаза. — Тот самый, что проявляет покойников?

— Тот самый, что проявляет то, что другие прячут, — поправил Вересов и поклонился. — Вы позволите?

— Садитесь. Вы по поводу дагерротипа?

— По поводу лица, которое в нём лишнее.

Барон кивнул, будто ждал именно этих слов.

— Я так и знал, что кто-нибудь придёт. Сначала газета, потом вы. Все хотят посмотреть на привидение. А привидения, молодой человек, — это как долги: их все обсуждают, но никто не видел.

— Я видел, — сказал Вересов. — В лавке Давидсона. Человек в модном сюртуке стоит в гостиной сороковых годов и улыбается. Улыбка, кстати, очень современная. Так в сороковых не улыбались. В сороковых улыбались в бороду.

— Вы думаете, это подделка?

— Я думаю, что это очень старая пластина и очень новый человек. Как ваш внук, например.

В этот момент дверь распахнулась, и внук вошёл сам. Эмиль Карлович Таубе был из тех молодых людей, которые с утра выглядят так, будто уже проигрались. Сюртук узкий, блестящий, бородка клинышком, глаза бегают.

— Дедушка, я... — он осёкся, увидев Вересова. — А вы кто?

— Фотограф, — сказал Вересов. — Пришёл посмотреть на ваше семейное привидение. Вы, я вижу, тоже любите модные сюртуки.

Эмиль побледнел.

— При чём тут мой сюртук?

— При том, что на дагерротипе — точно такой же. — Вересов откинул прядь назад. — Странное совпадение, не правда ли? В сорок втором году, когда снимали вашу семью, ваш сюртук ещё не родился. А на снимке — уже есть.

Барон хмыкнул. Ему нравилось, когда внука ставят в неловкое положение.

— Эмиль, — сказал он, — господин Вересов думает, что ты подделал дагерротип.

— Я? — Эмиль всплеснул руками. — Зачем мне?

— Затем, что дом заложен, а завещание 1842 года мешает его продать, — спокойно сказал Вересов. — Я угадал?

В комнате стало тихо. За окном шумел дождь, в камине трещало полено, а зеркало отражало всех четверых — барона, внука, Вересова и Лизу, которая старалась стать невидимой и от этого становилась ещё заметнее.

— Откуда вы знаете про завещание? — тихо спросил барон.

— Оттуда, что лишнее лицо в зеркале — это всегда про наследство. Привидения не приходят просто так. Они приходят, когда надо что-то делить. — Вересов встал. — Покажите мне завещание, Карл Фёдорович. И я скажу вам, чьё лицо в зеркале лишнее — того, кто на пластине, или того, кто в этой комнате.

Барон долго молчал, потом кивнул на стол, где лежала папка.

— Там. Нотариус Клюев хранит оригинал, а это копия. Двенадцатое марта сорок второго года.

Вересов открыл папку. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но текст читался. Барон Таубе-старший отписывал дом не сыну, а дочери. Дочери, рождённой от гувернантки.

— Француженка Дюпон, — пробормотал Вересов. — Гувернантка.

— Она служила у нас с тридцать восьмого, — сказал барон. — Отец её... любил. А потом она исчезла. Вместе с дочерью.

— А дочь — это Глафира Петровна? — спросила вдруг Лиза, которая до этого молчала, как мышка.

Барон посмотрел на неё с удивлением.

— Откуда вы знаете?

— Я всё знаю, — сказала Лиза гордо. — Я гимназистка.

— Глафира Петровна — экономка, — сказал барон. — Живёт у нас тридцать лет. Я думал, она просто... экономка.

— А она — хозяйка, — закончил Вересов. — По завещанию. И если дагерротип без лишнего лица, то завещания как бы не было. А если с лишним лицом — то был гувернёр-француз, отец Глафиры, и завещание настоящее. Так?

Эмиль молчал. Он смотрел в зеркало, где отражался его собственный сюртук, очень похожий на тот, что был на дагерротипе.

— Я не хотел никого обманывать, — сказал он наконец. — Мне нужны были деньги. Давидсон сказал, что сделает два дагерротипа. Один — как было, с французом. Другой — без. Я хотел показать тот, что без, и сказать, что завещание — выдумка.

— А Давидсон сделал наоборот, — кивнул Вересов. — Оставил тот, что с лицом, и продал его как привидение. За пять тысяч. Бизнес.

— Что теперь будет? — спросил барон.

— Теперь, — Вересов закрыл папку, — теперь мы пойдём к нотариусу Клюеву и посмотрим на оригинал завещания. А потом — к старому дагерротиписту Левицкому, который помнит, как снимали в сороковых. Он скажет, кто в зеркале — француз или внук в модном сюртуке.

— А если это внук? — спросила Лиза.

— Тогда, — Вересов улыбнулся, — тогда у нас будет не привидение, а мошенник. А мошенники, Лиза, в отличие от привидений, очень боятся суда. Особенно на Моховой.

Он поклонился барону, кивнул Эмилю, который всё ещё смотрел в зеркало, и вышел, увлекая за собой Лизу.

На лестнице Лиза спросила шёпотом:

— А вы правда думаете, что это Эмиль заказал подделку?

— Я думаю, — сказал Вересов, надевая шляпу, — что в этом доме слишком много зеркал и слишком мало денег. А когда мало денег, в зеркалах всегда появляется лишнее лицо. Закон оптики.

— А какой закон?

— Закон наследства, — сказал Вересов. — Он, Лиза, посильнее закона оптики. Оптика показывает, что есть, а наследство — что кому достанется. И иногда это совсем разные вещи.

Швейцар внизу уже не смотрел на них как на продавцов ваксы. Он смотрел как на людей, которые только что были у барона и вышли живыми, что в этом доме считалось достижением.

— Ну как? — спросил он тихо. — Барон кричал?

— Барон молчал, — сказал Вересов. — А это, знаете ли, страшнее, чем когда кричит. Когда барон молчит, он думает. А когда барон думает, он вспоминает, что у него есть экономка, которая тридцать лет вытирала пыль в его доме, а теперь оказалась его сестрой.

— Сестрой? — швейцар округлил глаза.

— Сводной, — уточнила Лиза. — По отцу. От гувернантки-француженки.

— А, француженка, — швейцар кивнул, будто это всё объясняло. — У нас тут много француженок было. Все гувернантки. Все с характером.

— А эта была с дочерью, — сказал Вересов. — И с завещанием. Двенадцатое марта сорок второго. Номер сто сорок два.

— Номер сто сорок два я помню, — сказал вдруг швейцар. — Я тут с сорокового служу. При мне ещё старый барон завещание писал. Приходил нотариус Клюев, только молодой ещё, без лысины. И гувернантка плакала. Француженка. Дюпон.

— Вы её помните? — встрепенулась Лиза.

— А как не помнить? — швейцар вздохнул. — Красивая была. В чепце. И по-русски говорила с акцентом. «Бонжур, — говорила, — мосье швейцар». А я ей: «Бонжур, мадемуазель». А она смеялась. А потом исчезла. Вместе с девочкой.

— А девочка — это Глафира Петровна, — сказал Вересов.

— Глафира Петровна? — швейцар посмотрел на него. — Экономка? Да ну?

— Да, — кивнул Вересов. — Экономка, которая оказалась хозяйкой. Бывает.

Швейцар покачал головой.

— Вот оно как. Тридцать лет пыль вытирала, а дом — её. А я тут калоши сторожу. А мог бы тоже завещание написать.

— А вы напишите, — сказал Вересов. — Только чтобы никто не подделал. А то опять получится лицо, которого не было.

Они вышли на Английскую. Дождь кончился, но ветер с Невы всё ещё нёс запах моря, мокрых досок и далёких пароходов.

— Барин, — сказала Лиза, когда они отошли от дома, — а вы заметили, как Эмиль смотрел в зеркало?

— Заметил, — кивнул Вересов. — Как будто хотел убедиться, что он там есть. А не в сороковых годах.

— А он есть?

— А он есть, — сказал Вересов. — Только не там, где хочет. Он хочет быть в завещании, а он — в долгах. А долги, Лиза, они как зеркало: в них тоже отражается лишнее лицо. Только это лицо — твоё собственное, когда ты считаешь, сколько должен.

Лиза засмеялась.

— А вы всегда так говорите? Загадками?

— А я фотограф, — сказал Вересов. — Я всегда говорю загадками. Потому что фотография — это тоже загадка. Вот смотришь на пластину — а там то, чего не было. А потом проявляешь — а там то, что было, но о чём все забыли.

— А что было?

— А было вот что, — Вересов остановился у фонаря, который уже зажигали, хотя было ещё светло. — В сорок втором году барон Таубе-старший любил гувернантку-француженку. И отписал дом её дочери. А сын — ничего не получил. А внук — тем более. А внук хочет продать дом, а не может. И заказывает поддельный дагерротип без француза. Чтобы доказать, что француза не было, и завещания не было.

— А француз был?

— А француз был, — кивнул Вересов. — Левицкий его помнит. Гувернёр Дюпон. Молодой, красивый, влюблённый в баронессу. А баронесса — в него. А барон — в зеркало. Классическая история.

— А Глафира Петровна?

— А Глафира Петровна, — Вересов откинул прядь назад, — а Глафира Петровна тридцать лет жила в доме, который ей принадлежит, и вытирала в нём пыль. И пекла пироги с капустой. И молчала. А теперь оказалось, что она — хозяйка. И что ей принадлежит не только пыль, но и колонны.

— А колонны — это много?

— А колонны, — Вересов посмотрел на дом с колоннами, который остался позади, — а колонны — это четыре штуки. И двадцать окон. И зеркало с ангелами. И всё это — за то, что твоя матушка была француженкой с акцентом. Неплохо, да?

— Неплохо, — согласилась Лиза. — Я бы тоже хотела, чтобы моя матушка была француженкой.

— А твоя матушка кто?

— А моя матушка — русская, — вздохнула Лиза. — И пироги с капустой не печёт. Печёт с яблоками.

— С яблоками — тоже хорошо, — сказал Вересов. — С яблоками — это почти по-французски. Шарлотка.

Они дошли до угла, где стоял извозчик. Извозчик дремал, лошадь тоже дремала, и только дождь, который опять начинал моросить, не дремал.

— На Невский, — сказал Вересов. — К нотариусу Клюеву. У него сейф пятьсот килограммов. Интересно, сколько в нём чужих завещаний помещается.

— А сколько? — спросила Лиза, садясь в пролётку.

— А столько, сколько в Петербурге домов с колоннами, — сказал Вересов, садясь рядом. — Много. Очень много. И в каждом — своя Глафира Петровна, которая вытирает пыль в доме, который ей принадлежит, но она об этом не знает.

Пролётка тронулась, и дом на Английской с колоннами остался позади, вместе с зеркалом, в котором отражалось лишнее лицо, и с экономкой, которая оказалась хозяйкой, и с внуком, который оказался должником.

— А вы думаете, барон отдаст дом? — спросила Лиза, когда они уже ехали по набережной.

— А барон, — Вересов посмотрел на Неву, которая шла рябью, — а барон, я думаю, уже отдал. Тридцать лет назад. Только забыл об этом. А теперь вспомнил. Потому что в зеркале появилось лицо, которого не было. И это лицо напомнило ему о лице, которое было, но о котором он забыл.

— А какое лицо?

— А лицо француженки Дюпон, — сказал Вересов. — Которая говорила «бонжур, мосье швейцар» и смеялась. И которая родила дочь, которая теперь печёт пироги с капустой и молчит тридцать лет.

— А вы бы молчали тридцать лет?

— А я, — Вересов улыбнулся, — а я бы не молчал. Я бы сразу пошёл к нотариусу и сказал: «Где моё завещание? Номер сто сорок два». А то потом придут внуки в модных сюртуках и начнут подделывать дагерротипы.

Лиза засмеялась, и пролётка, подпрыгивая на булыжниках, повезла их на Невский, где их ждал нотариус с сейфом в пятьсот килограммов и с завещанием, которое тридцать лет ждало, когда его найдут.

А за ними, в доме на Английской, в маленькой комнате на втором этаже, Глафира Петровна доставала из комода коробку с письмом от матушки-француженки и смотрела на него так, как смотрят на вещь, которую тридцать лет прятали, а теперь можно показать. И в её глазах, которые тридцать лет были строгими, впервые появилось что-то похожее на улыбку.

Потому что дом, который она тридцать лет вытирала от пыли, вдруг оказался её собственным. И это, как ни странно, было приятнее, чем пироги с капустой. Хотя пироги с капустой — тоже неплохо.

Контора Клюева встретила их тем же запахом сургуча и важности, только теперь в ней был ещё один человек — Пузырёв. Пристав сидел на стуле, который был ему мал, и пил чай, который был ему велик.

— Вересов! — сказал он, увидев Вересова. — Я так и знал, что вы тут. Мне Давидсон всё рассказал. Про дагерротип, про пять тысяч, про привидение. Я ему сказал: «Давидсон, ты у меня доиграешься». А он мне: «Я честный торговец». Честный торговец, как же.

— Аркадий Дормидонтович, — Вересов поклонился, — вы как всегда вовремя. У нас тут завещание 1842 года, номер сто сорок два.

— Номер сто сорок два я помню, — сказал Пузырёв. — У меня в участке тоже есть дело номер сто сорок два. Про кражу самовара. Тоже в сорок втором году. Совпадение?

— Совпадение, — кивнул Вересов. — Только там самовар украли, а тут дом отписали. Разница в том, что самовар можно вернуть, а дом — только отсудить.

Клюев, который не любил, когда в его конторе говорят о самоварах, кашлянул.

— Господа, — сказал он, — завещание у меня. В сейфе. Пятьсот килограммов. Хотите посмотреть?

— Хотим, — сказал Вересов.

Клюев подошёл к сейфу, повозился с ключами, открыл дверцу. Внутри — папки, коробки, мешочки. Пахнуло бумагой и временем.

— Вот, — он выложил папку. — Завещание барона Таубе-старшего. Бумага фабрики Гончарова, сургуч, печать орёл. Всё подлинное.

Вересов открыл папку. Текст читался легко, хотя чернила выцвели.

— «Дом на Английской набережной, с колоннами, двадцать окон, зеркало с ангелами, — прочитал он вслух, — отписываю дочери моей, рождённой от гувернантки Дюпон, девице Глафире».

— Глафире, — повторила Лиза. — Экономке.

— Экономке, — кивнул Клюев. — Которая тридцать лет тут живёт и пыль вытирает.

— А сын? — спросил Пузырёв.

— А сын — ничего, — сказал Клюев. — Сын — только долги. Как внук.

— А внук — двадцать тысяч, — сказал Вересов. — И модный сюртук.

— А сюртук — Теодора, — добавил Пузырёв, который тоже стал разбираться в сюртуках.

Клюев посмотрел на них поверх пенсне.

— Господа, а вы уверены, что дагерротип — подделка?

— Уверены, — сказал Вересов. — Левицкий сказал. Он помнит, как снимали в сороковых. В одну сторону полировали, а тут — кругами.

— А Левицкий — кто?

— А Левицкий — старый дагерротипист, — сказал Пузырёв. — Семьдесят лет, а помнит всё. Даже то, чего не было.

— А где он живёт?

— А на Моховой, — сказал Вересов. — Пойдёмте к нему. Он нам покажет аппарат Дагерра. И скажет, кто в зеркале — француз или внук.

— А если внук? — спросил Клюев.

— А если внук, — Вересов улыбнулся, — то у нас будет не привидение, а мошенник. А мошенники, они, в отличие от привидений, очень боятся сейфов. Особенно в пятьсот килограммов.

Клюев закрыл сейф, и сейф гукнул, как будто проглотил очередную тайну.

— Ну что, — сказал Пузырёв, вставая, — теперь у нас есть завещание, дагерротип, экономка-хозяйка, внук-должник и антиквар с бородой. Чего не хватает?

— Старого дагерротиписта, — сказал Вересов. — И пирогов с капустой. Но пироги — у Глафиры Петровны. А дагерротипист — на Моховой. Пойдёмте сначала к дагерротиписту. А пироги — потом.

И они вышли из конторы Клюева на Невский, где уже зажигали фонари, а на улице пахло дождём, сургучом и чужими завещаниями, которые тридцать лет ждали, когда их найдут.

А за ними, в сейфе в пятьсот килограммов, осталось лежать завещание номер сто сорок два, от двенадцатого марта сорок второго года, где было написано, что дом с колоннами и зеркалом с ангелами принадлежит не барону, не внуку, а экономке, которая тридцать лет вытирала в нём пыль и пекла пироги с капустой.

И это, как ни странно, было справедливо. Хотя и неожиданно. Как и всё в Петербурге, где дома с колоннами иногда оказываются не тех, кто в них живёт, а тех, кто в них пыль вытирает.

Вечером того же дня Вересов сидел в тёмной комнате и проявлял то, что утром снял. Снимал он много: дом с колоннами, зеркало с ангелами, швейцара, который помнил француженку Дюпон, барона, который не помнил ничего, кроме газеты, и внука, который помнил только долги.

Макар стоял рядом и смотрел, как в ванночке появляется изображение.

— Барин, а что это? — спросил он, когда из мути проступили колонны.

— А это, Макар, — Вересов не поднимая головы, — это дом, который тридцать лет ждал хозяйку. И дождался. Только хозяйка — экономка. А экономка — с пирогами.

— А пироги — с чем?

— А пироги — с капустой, — сказал Вересов. — Я же говорил.

— А я люблю с капустой, — сказал Макар.

— А все любят с капустой, — кивнул Вересов. — Особенно когда дом — твой, а ты — экономка. И когда тридцать лет вытирала пыль, а теперь оказалось — свою собственную.

В дверь постучали. Постучали тихо, как стучат люди, которые не хотят мешать, но очень хотят войти.

— Войдите, — сказал Вересов, не выходя из тёмной комнаты.

Вошла Лиза, с корзинкой, из которой пахло пирогами. Не с капустой, а с яблоками, но тоже ничего.

— Я от Глафиры Петровны, — сказала она. — Она просила передать. Сказала, что вы сегодня хорошо говорили. Про завещание. И про француженку.

— А что я говорил? — спросил Вересов, выходя из тёмной комнаты и вытирая руки.

— А вы говорили, что дом — её, — сказала Лиза. — И что она — хозяйка. И что Эмиль — эконом. И что долги — его. А пироги — её.

— А пироги — чьи? — спросил Макар.

— А пироги — наши, — сказала Лиза и поставила корзинку на стол. — Глафира Петровна сказала, что вы её не обидели. Что вы первый, кто сказал ей правду за тридцать лет.

— А какую правду? — спросил Вересов.

— А такую, что она — хозяйка, — сказала Лиза. — А не экономка. И что дом — её. И что она может не вытирать пыль, а просто жить.

— А она будет жить? — спросил Макар.

— А она будет, — сказала Лиза. — Она сказала, что будет. И что Эмиля не выгонит. Пусть дрова колет. А то он только в модных сюртуках ходить умеет.

— А дрова — он умеет? — спросил Макар.

— А дрова — не умеет, — сказала Лиза. — Но научится. Глафира Петровна научит. Она строгая, но добрая. Как и положено хозяйке.

Вересов сел за стол, взял пирог с яблоками, откусил.

— Вкусно, — сказал он. — Почти как с капустой. Только с яблоками.

— А с капустой — вкуснее? — спросил Макар.

— А с капустой — вкуснее, — кивнул Вересов. — Потому что с капустой — это когда нервничаешь. А с яблоками — когда радуешься. А Глафира Петровна сегодня, я думаю, и нервничает, и радуется. Одновременно. Потому что дом — её, а внук — должник, а прошлое — нашлось.

— А прошлое — какое? — спросила Лиза.

— А прошлое, — Вересов откинул прядь назад, — а прошлое — это француженка Дюпон, которая говорила «бонжур, мосье швейцар» и смеялась. И барон, который её любил. И завещание номер сто сорок два, которое тридцать лет лежало в сейфе в пятьсот килограммов и ждало, когда его найдут. И дагерротип с французом в зеркале, который тоже ждал.

— А дождался? — спросил Макар.

— А дождался, — кивнул Вересов. — Сегодня. Когда мы пришли. И когда швейцар вспомнил француженку. И когда барон вспомнил, что у него есть сестра. Сводная. С пирогами с капустой.

— А сестра — она какая? — спросила Лиза.

— А сестра, — Вересов посмотрел на неё, — а сестра — она как дагерротип. Снаружи — просто доска, а внутри — вся история. Надо только правильно проявить. И не перепутать, где лицо, а где — тень от лица.