Марина Стаханова и свидетель межевания

Глава 4. Вода держит недолго

23 июня, вторник

Водолазы приехали к девяти — двое, молодые, весёлые, с красным баллоном и чёрным юмором. К десяти они нашли Ланского: лежал на дне у самых мостков, на двух метрах, зацепившись рубашкой за корягу. Как будто пруд держал его — и не отпускал. Вода держит недолго. Но держит.

Алевтина Павловна стояла на берегу — в числе первых, разумеется, — и смотрела, как тело поднимают. Толпа молчала: даже Колька молчал, даже Рая не причитала. Только Сазонов записывал в журнал — рука у него слегка дрожала — и пацаны с Речной стояли белые, без обычных ухмылок. Смерть — к ней и со второго раза не привыкнешь.

— Так, — Глебов, приехавший с водолазами, осмотрел тело — быстро, профессионально. — Значит, так. Предварительно: ссадина на левом виске — ударился. При падении. О мостки. В лёгких вода — проверят, но, похоже, утонул живым. Запах — чуете? Выпивши был. Вот вам и картина: выпил, оступился в темноте, ударился, упал в воду. Несчастный случай. Классика.

— Руслан Андреевич, — сказала Алевтина Павловна. — А часы?

Часы на левом запястье покойника стояли. Механика, дорогая, швейцарская — такие от воды останавливаются сразу. Стрелки показывали 23:14.

— Двадцать три четырнадцать, — прочитал Глебов. — Ну. Значит, в это время и… ну… Понятно. Ночь. Темно. Грозы ещё не было — она к часу подошла. Выпил, пошёл на мостки — зачем? — оступился…

— А панама? — спросила Алевтина Павловна. — Панама чужая, Михеича. А окурок свежий, с фильтром — Ланской, между прочим, не курил. Шустов сказал: бросил пять лет назад. А сандалия одна — в камышах, а вторая… — она кивнула на ноги покойника: на правой ноге сандалия была, на левой — нет. — Вторая — та, что Пальма нашла. Сходится. Но панама, Руслан Андреевич! Окурок! Чужой курильщик на мостках!

— Курильщик, — Глебов поморщился. — Павловна. Может, он днём там курил? Кто-то из ваших? Окурок свежий — а насколько свежий? Экспертиза скажет. А панаму ветром принесло — гроза была, ураган! Всё могло быть!

— Всё могло быть, — согласилась Алевтина Павловна. — Но вы уж проверьте всё, Руслан Андреевич. Вскрытие, лёгкие, виски — удар прижизненный? И фляжку проверьте.

Фляжка нашлась во внутреннем кармане рубашки — плоская, серебряная, с гравировкой «В.А.Л.». Початая. Коньяк. Дорогой — запах стоял на весь берег.

— Вот! — Глебов поднял фляжку. — Вот вам и причина! Коньяк! Ночь! Мостки! Павловна, я вас уважаю, но тут всё ясно!

— Ясно, — сказала Алевтина Павловна. — Кроме панамы. Кроме окурка. Кроме телефона.

— Какого телефона? Телефона не было. В карманах — нет, проверяли.

— Вот именно, — сказала Алевтина Павловна. — Телефона не было. А человек без телефона в наше время — как без рук. Где телефон, Руслан Андреевич? Утонул? Потерял? Или… — она не договорила.

— Или, — вздохнул Глебов. — Вечно у вас — или. Ладно. Ищем телефон. Водолазы прошерстят дно. Тело — в морг. Вскрытие завтра. А вы, Павловна…

— А я пироги пеку. С капустой. Вишня отошла.

— С капустой, — Глебов впервые за утро усмехнулся. — Ладно. Но учтите: пока — несчастный случай. Пока экспертиза не скажет иначе. Поняли?

— Поняла, — сказала Алевтина Павловна. Но в блокнот вечером записала:

Ланской В.А. Найден 23.06, у мостков, зацепился за корягу. Ссадина на левом виске. Часы стоят: 23:14. Фляжка, коньяк, почат. Телефона НЕТ.

Вопрос 5. где телефон?

Вопрос 6. кто курил на мостках (окурок с красным фильтром)?

Телефон нашёл Ваня. Днём, когда молодёжь — Тимофей, Настя и он — прочёсывали съезд к пруду («ба сказала: ищите, где машина стояла!»). Телефон лежал в траве у обочины — дорогой, в кожаном чехле, с треснувшим стеклом. Разряженный в ноль.

— Не трогай! — заорал Тимофей, но Ваня уже держал его двумя пальцами — аккуратно, как учили. — Ну… ну ладно. Так тоже можно. Ба! Ба-а-а!

Алевтина Павловна прибежала через пять минут — с пакетиками. Осмотрела находку, покачала головой:

— В траве. У съезда. Значит, он был здесь. С машиной. Или встречал машину. — Она убрала телефон в пакетик. — Улика номер четыре. Ваня! Ты — молодец. Внимательный. Дедом гордиться будешь… то есть дед тобой гордиться будет. — Она поправилась, но Ваня посмотрел на неё странно: дед? гордиться? Дед ночами не спит, ходит, вздыхает…

— Ба, — спросил Тимофей, когда шли домой. — А телефон разряжен — это как? Ну, он же вечером заряжен был? Наверное?

— Наверное, — сказала Алевтина Павловна. — А разрядился — в ноль. За ночь включённый телефон в ноль не сядет. Значит… — она помолчала. — Значит, либо батарея мёртвая, либо его разряжали. Специально. Чтобы не нашли? Чтобы не прозвонили? Интересно. Очень интересно.

— А детализация? — внук вспомнил умное слово. — Ну, звонки? Оператор даст?

— Глебов запросит. Официально. Узнаем, кому он звонил в 23:07. И кто звонил ему. — Она потрепала внука по голове. — Растёшь, Тимоша. Скоро меня заменишь.

— Не заменю, — серьёзно сказал внук. — Я дополню. Кибер… ну… Кибер-следствие. Вот.

В ЗАГС они поехали после обеда — Алевтина Павловна и Кротов. Ехали электричкой, сорок минут, и всю дорогу Кротов репетировал речь:

— «Я, Кротов Виктор Сергеевич, настоящим заявляю, что я жив». Так? Или: «Прошу считать меня живым»? Бэлла, а как правильно?

— Правильно — как скажет начальник, — сказала Алевтина Павловна. — Ты главное — паспорт старый покажи. И свидетеля. Свидетель — я. Судья в отставке. Меня послушают.

Не послушали. То есть послушали, но…

— Понимаете, — сказала девушка в окошке — молоденькая, в очках, с бейджиком «специалист», — по нашим документам вы умерли. Вот запись. Вот свидетельство. А живого вас — по документам нет. Чтобы вас… ну… оживить… нужна справка. Что вы живы.

— Так вот он я! — Кротов развёл руками. — Живой! Тёплый! Дышу!

— Это слова, — девушка развела руками. — А нужна справка. С печатью. Кто её даёт? — она задумалась. — Наверное… мы? То есть ЗАГС? Но мы не можем дать справку живому, которого нет… Ой. — Она покраснела. — Подождите, я у начальника спрошу.

Начальник — женщина строгая, с причёской, — выслушала, посмотрела на Кротока долгим взглядом и сказала:

— Паспорт старый есть? Свидетели есть? Вот вы, — она кивнула Алевтине Павловне. — Вы кто?

— Крапивина. Федеральный судья в отставке. Подтверждаю: это Кротов Виктор Сергеевич. Знаю его с 1984 года. Живой. Настоящий.

— Судья, — начальник смягчилась. — Ну, раз судья… Ладно. Пишите заявление. Рассмотрим. Срок — месяц.

— Месяц?! — Кротов схватился за голову. — Я пять лет мёртвый! Мне каждый день…

— Месяц, — отрезала начальник. Но вдруг подмигнула: — Хотя… Если адвокат ваш подсуетится… У нас и быстрее бывает. Бывало. Один гражданин у нас три года мёртвым числился — за неделю оживили. Правда, он… ну… Он депутатом был. А вы?

— А я — с гитарой, — сказал Кротов горько.

— С гитарой — это хорошо, — начальник впервые улыбнулась. — Это лучше, чем депутатом. Пишите заявление. Посмотрим, что можно сделать.

Обратно ехали молча. Потом Кротов сказал:

— Бэлла. Спасибо. Что поехала. Что… ну… Что я живой — кому-то кроме меня важно.

— Важно, Витёк, — Алевтина Павловна сжала его руку. — Очень важно. Ты потерпи. Орлов решит. А не решит Орлов — решу я. Дойду до… ну… До кого надо — дойду. Понял?

— Понял, — Кротов улыбнулся. — Бэллка-судья. Ты всегда такая была. С первого курса. Помнишь, как ты декана…

— Помню, — улыбнулась Алевтина Павловна. — Не напоминай. Декан до сих пор икает.

Дома их ждал Сазонов — с журналом, взволнованный:

— Павловна! Я пересмотрел! За ночь с двадцать первого на двадцать второе! Вот: «23:05 — мотор со стороны съезда. Вроде „Нива". Тарахтит». И вот: «23:20 — свет фонаря у пруда. Короткий. Дважды. Как сигнал». Я тогда подумал — рыбаки. А теперь думаю…

— Сигнал, — повторила Алевтина Павловна. — Дважды. Коротко. Петрович! Ты — золото. Это же… — она открыла блокнот и записала:

23:05 — «Нива» у съезда (Сазонов + Колька!). 23:14 — часы встали. 23:20 — фонарь, дважды.

Вопрос 7. кто подавал сигнал? Кому?

— Петрович, — спросила она. — А «Нива» — чья? Ты номера не разглядел?

— Темно, — Сазонов развёл руками. — Луна за облаками. Но тарахтела — характерно. У Михеича «Нива» старая — тарахтит так же. И у Филимонова… У полпосёлка «Нивы», Павловна.

— У полпосёлка, — повторила Алевтина Павловна. — Ладно. Разберёмся. Спасибо, Петрович. Журнал — береги. Ты у нас теперь… ну… Ты у нас главный свидетель. Опять.

— А то! — Сазонов прижал журнал к груди. — С две тысячи девятого года — ни дня без записи!

Вечером, когда Тимофей ушёл провожать Настю, а Кочергин чинил в сенях табуретку («раскладушка стоит — табуретка шатается, непорядок»), в калитку постучали. Алевтина Павловна открыла — и увидела мужчину лет тридцати пяти: пыльная белая «Киа» за спиной, костюм с галстуком (в жару!), лицо недовольное. Очень недовольное. Как у отца — мелькнуло у неё. Как у Пасечника.

— Вы — Крапивина? — спросил он вместо «здрасте». — Мне про вас говорили. Я Олег. Сын.

— Пасечник? — уточнила Алевтина Павловна.

— Он самый. — Он оглядел её с ног до головы. — Слушайте… А риелтор где? Ну, Ланской? У меня с ним встреча была.

Алевтина Павловна долго молчала. Потом посторонилась:

— Заходите, Олег Григорьевич. Разговор будет долгим. Чай будете?

— Буду, — он вошёл, огляделся. — А что… что с риелтором-то?

— Риелтор мёртв, — сказала Алевтина Павловна, глядя ему прямо в глаза. — Утонул. Сегодня достали. А теперь рассказывайте: что за встреча? Когда? Где?

Лицо Олега — белое, городское, недовольное — стало ещё белее.

— Мёртв? — повторил он. — Да вы… да я… Слушайте, я тут ни при чём! Я вчера уехал! В десять вечера! Я…

— Спокойно, — сказала Алевтина Павловна. — Садитесь. Чай пейте. И рассказывайте. Всё. С самого начала. Кто, когда, зачем. Поняли?

— Понял, — Олег сел. Взял чашку обеими руками. Руки тряслись. — Только… только мать не трогайте, ладно? Ей и так… ну…

— Мать не трону, — сказала Алевтина Павловна мягко. И подумала: «Однако. Хам — а про мать вспомнил. Ну-ну. Посмотрим».

— Рассказывайте, Олег Григорьевич. Я слушаю.

Глава 5. Сын

24 июня, среда

Рассказ Олега был короткий и злой. Ланской позвонил ему неделю назад — сам нашёл номер, «у них там всё схвачено». Предложил продать дачу: «Заводь Парк» скупает участки вокруг пруда, дача Пасечников — у самого подъезда к берегу, нужна под дорогу. Цену назвал — Олег скривился: «копейки!» Встретились в воскресенье, у правления, после собрания. Поговорили. Олег отказался — «мало». Ланской сказал: «подумай, больше не предложу». Олег сказал… ну… Он сказал то, что говорят в таких случаях. Громко. Филимонова слышала — она потом всем рассказывала: «такие слова говорил! при людях!»

— А вчера? — спросила Алевтина Павловна. — Вчера вы где были?

— Вчера приехал днём. Хотел… ну… Вещи забрать. Материнские. Отцовские бумаги посмотреть. А вечером уехал. В десять. Домой, в город. Ночевал дома. Один. — Он помолчал. — Алиби так себе, да? Знаю. Сам понимаю. Но я его не трогал, клянусь! Да я его и видел-то раз в жизни!

— Проверим, — сказала Алевтина Павловна. — Тимоша!

— А? — внук высунулся из комнаты.

— Камера на въезде. Белая «Киа». Вчера. Во сколько въезд, во сколько выезд? Посмотри. Быстро.

— Уже, — Тимофей ухмыльнулся. — Я вчера ещё… ну… Любопытно было. Новая машина в посёлке — я все новые смотрю. Так вот: въезд — в 14:20. Выезд — в 22:41. Больше не въезжал. Точно. Запись есть.

— В 22:41, — повторила Алевтина Павловна. — А часы у покойника встали в 23:14. — Она посмотрела на Олега. — Считайте, повезло, Олег Григорьевич. Полчаса вас отделяют. Полчаса — и вопросов бы у меня было больше. А так… — она развела руками. — А так — вы чисты. Пока.

— Пока?! — Олег вскинулся. — Да я… Слушайте! Я вообще зачем приехал-то! Я дачу продавать буду! Мать всё равно посадят! А дача… ну… Дача деньги стоит! Земля! Чего ей пустовать!

Пауза. Тимофей замер с чашкой в руке. Пальма, дремавшая у порога, подняла голову.

— Что вы сказали? — спросила Алевтина Павловна очень тихо.

— Что слышали, — Олег отвёл глаза, но хорохорился. — Мать посадят. Лет на восемь. А то и на десять. Дача будет стоять, гнить… А мне… ну… Мне деньги нужны. Ипотека у меня. Понимаете? Ипотека!

— Понимаю, — сказала Алевтина Павловна. Она встала. Подошла к окну. Постояла. Потом обернулась — и голос её был таким, каким она говорила в зале суда, после чего даже рецидивисты начинали вести себя прилично: — Слушайте меня, Олег Григорьевич. Внимательно. Мать ваша тридцать лет прожила в этом доме. Тридцать лет варила, стирала, огород полола. Отца вашего терпела — а характер у него был, сами знаете, не сахар. А вы… — она помолчала. — А вы приезжаете через три недели после ареста — впервые! — и первое, что говорите: «продам дачу». Ипотека у него. Понимаю. А у неё — камера. Понимаете? Камера два на три. И свидание — раз в месяц. Через стекло.

— Я… я не… — Олег покраснел. — Я работаю! Я не могу…

— Можете, — отрезала Алевтина Павловна. — Все могут. Кто хочет. А теперь идите, Олег Григорьевич. Дачу без матери вы не продадите — она совладелица, а доверенность она вам не даст. Это я вам как юрист говорю. А как соседка — скажу вот что: съездите к матери. На свидание. Запишитесь. Поговорите. По-человечески. А потом — решим. С дачей. Вместе решим. Поняли?

— Понял, — Олег встал. У двери обернулся: — А вы… вы к ней ходите? Ну… на свидания?

— Хожу, — сказала Алевтина Павловна. — Завтра иду. Передать что-нибудь?

Олег долго молчал. Потом сказал едва слышно:

— Скажите… скажите — сын приезжал. Сын… ну… Сын разберётся. Вот так скажите.

— Скажу, — Алевтина Павловна кивнула. — Идите, Олег Григорьевич. И подумайте. Хорошо подумайте.

Он ушёл. Тимофей выдохнул:

— Ба. Ты его… ну… Ты его как в суде. Я аж вспотел.

— А ты не потей, — сказала Алевтина Павловна. — Ты записывай. Камера, въезд-выезд — молодец. Но вот что мне скажи: Ланской зачем дачу хотел? Подъезд к берегу — так Олег говорит. А подъезд у нас где? Правильно: съезд у пруда. Тот самый, где «Нива» стояла. И телефон в траве. Интересно. Очень интересно.

Свидание дали краткосрочное — пятнадцать минут, через стекло, по трубке. Алевтина Павловна ждала в очереди с другими — с женщинами, с детьми, с передачами, — и думала: вот она, изнанка. Судьи выносят приговоры. А потом — вот это. Очередь. Стекло. Трубка.

Галина похудела. Платок тот же — чёрный. А глаза… глаза были живые. Это главное.

— Павловна! — голос в трубке дрожал. — Как ты? Как там?.. Ну… Всё?

— Всё хорошо, Галина. Держимся. Огурцы пошли. Двадцать один. Твой… ну… Сын приезжал. Олег.

— Олег?! — Галина прижала ладонь к стеклу. — Как он? Что говорит?

— Говорит — разберётся. Хамит, но… ну… Сын. Передавал привет. Сказал — приедет. На свидание. Запишется.

— Ой, — Галина вытерла глаза. — Ой, Павловна… Спасибо. Ты ему… ну… Ты ему скажи: пусть дачу не трогает. Пока. Ладно? Пусть стоит. Там… ну… Там всё наше. Тридцать лет.

— Скажу. Он послушает. Куда денется. — Алевтина Павловна наклонилась к стеклу. — Галина. А теперь слушай меня. Это важно. Гриша… ну… Гриша в последние дни ничего такого не говорил? Про бумаги? Про баню? Про… ну…

— Про баню? — Галина нахмурилась. — Говорил. Всё повторял: «баня всё помнит, баня всё помнит». Я думала — бредит. Устал. А теперь думаю… — она помолчала. — Павловна. Ты баню-то… ну… Ты посмотри баню. Внимательно. Гриша в ней… ну… Он в ней жил, считай. Если что прятал — то там. Ты посмотри. Ладно?

— Посмотрю, — сказала Алевтина Павловна. Сердце у неё заколотилось — как тогда, в мае, у поленницы. — Обязательно посмотрю. Галина… Ты держись. Слышишь? Второе сентября — скоро. Орлов готовится. Характеристики — все шесть улиц. Держись.

— Держусь, — Галина кивнула. — Павловна… А вишня? Ну… В этом году?

— Добрая, — сказала Алевтина Павловна. — Вишня в этом году добрая. Отошла уже, правда. Но варенье — будет. Тебе — первая банка. Обещаю.

— Первая банка, — повторила Галина. И улыбнулась — впервые за свидание. — Ну, иди, Павловна. Время. И… спасибо. Что ходишь. Что… ну… Что не бросила.

— Не брошу, — сказала Алевтина Павловна. — Слышишь? Не брошу.

Обратно она ехала электричкой — сорок минут, — и всю дорогу думала: «баня всё помнит». Что помнит баня? Что прятал Пасечник? Тетрадь нашли — в погребе, в банке. А что ещё? Что-то ещё. Должно быть что-то ещё.

«Посмотрю, — сказала она себе. — Обязательно посмотрю. Внимательно».

Дома её ждала предвыборная кампания в разгаре. Филимонов развешивал листовки — на столбах, на правлении, на заборах. Листовка была от руки, крупно: «ПОРЯДОК И КАРОСИ!». Через «А». Весь посёлок ржал второй день.

— Петя! — Клавдия срывала листовки и вешала свои: «ПИРОГИ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ!» — с пирогами, нарисованными фломастером. — Ты позоришь фамилию! Караси — через «а»! То есть… ну… Через «о»! Ой!

— Сами вы… — Филимонов махал кистью. — Кароси — это душа! А душа правил не знает!

— А пироги — это желудок! — не сдавалась Клавдия. — А желудок — он всегда прав!

Сазонов страдал. Его выдвинули без спроса, и теперь Рая агитировала за него по всем шести улицам: «Петрович честный! У него журнал! Он всё записывает!» Сазонов ходил за Раей и просил: «Рая, не надо! Я не хочу! У меня наблюдения!» А Рая отмахивалась: «Наблюдения подождут! Посёлку нужен честный председатель!»

Эдуард молчал. На все вопросы — «а вы, Эдуард?» — он отвечал: «посмотрим». Алиса, загорелая, в наушниках, говорила: «Пап, давай! Ты крутой!» А Эдуард улыбался — и молчал. Что-то он знал. Или о чём-то думал. Алевтина Павловна отметила это машинально. В копилку.

А молодёжь — Тимофей, Настя и Ваня — сидела на берегу пруда. Не купалась. Никто в эти дни не купался — после… ну… После. Сидели, болтали, кидали камешки. Пальма лежала рядом.

— Дед опять не спал, — сказал Ваня тихо. — Ходил. Вздыхал. Я слышал. — Он помолчал. — А если это он? Ну… Если дед… того? Панама его. Все говорят…

— Не он, — твёрдо сказала Настя. — Мой дед тоже… ну… Все думали — он. А он — свидетель. Твой дед тоже… ну… Он хороший. Видно же.

— Ба разберёт, — сказал Тимофей. — Ба всегда разбирает. Ваня! Ты держись. Мы с тобой. Да, Настя?

— Да, — Настя кивнула. И вдруг взяла Ваню за руку — по-дружески, на секунду. — Держись. Всё будет хорошо. Вот увидишь.

Ваня посмотрел на неё — и отвернулся. Быстро. Чтобы не видели глаз.

А вечером — когда уже стемнело, когда Кочергин улёгся в сенях, когда Пальма заняла пост на крыльце, — в калитку постучали. Тихо. Осторожно. Так стучат те, кто боится.

На пороге стоял Кротов. Белый. Без гитары. В руке — тетрадный лист.

— Бэлла, — сказал он. — Вот. На калитке было. Приколото. Кнопкой.

Алевтина Павловна взяла лист. Прочитала. Печатные буквы. Крупные. Уверенные:

«3 МИЛЛИОНА. СРОК — НЕДЕЛЯ».

Кнопка — новая, блестящая. Канцелярская. Точно такая же, как на заборе Филимоновых.

— Витёк, — сказала Алевтина Павловна тихо. — Заходи. Садись. Рассказывай. Всё. С самого начала. Кто знал, что ты жив? Кто знал адрес? Всё рассказывай. Понял?

— Понял, — Кротов сел. Руки у него тряслись — как тогда, в мае, на крыльце заколоченного дома. — Бэлла… Это они. Те самые. Из двадцать первого. Они меня нашли. Через… ну… Через телевизор, наверное. Валера снимал сюжет — «воскресший», помнишь? Вся область видела. Ну вот. Нашли.

— Найдут — пожалеют, — сказала Алевтина Павловна. Она убрала записку в пакетик — пинцетом, как положено. Улика номер пять. — Витёк. Слушай меня. Ничего не бойся. Деньги не собирай. Никуда не беги. Понял? Мы их возьмём. Официально. С Глебовым. Понял?

— Понял, — Кротов выдохнул. — Бэллка… Спасибо. Я… ну… Я уж думал — опять на дно. Опять бегать. Пять лет бегал — хватит. Хватит, Бэлла.

— Хватит, — согласилась Алевтина Павловна. — Больше не побежишь. Теперь — мы за тобой. Весь посёлок. Понял?

— Понял, — Кротов встал. У двери обернулся: — Бэлла… А кнопка… Кнопка такая же, как на заборе. Это что же… Это одни и те же? Ну…