Мёртвый сезон в СНТ "Ромашка"

Потом она сварила зелёные щи — майские, со щавелем и крапивой, — пообедала в одиночестве (Тимофей ушёл «проветриться» и, разумеется, торчал у бани) и стала ждать городских. Ждать она умела. Двадцать три года в суде учат ждать.

Городские приехали в третьем часу — две машины, следователь, эксперт с чемоданчиком и водитель. Следователь оказался молодым, подтянутым и вежливо-снисходительным — из тех, кто говорит «бабушка» людям с двумя высшими образованиями.

— Граждане, расходимся, не мешаем следствию, — объявил он. — Бабушка, и вы тоже…

— Я вам не бабушка, молодой человек, — сказала Алевтина Павловна. — Я Крапивина. Федеральный судья в отставке. Двадцать три года стажа, из них девять — по уголовным.

Следователь — капитан Руслан Глебов, как он представился через секунду, заметно изменив тон, — осмотрел её с новым интересом:

— Виноват, Алевтина Павловна. Будем знакомы. Что тут у нас?

— У нас тут, Руслан Андреевич, председатель правления в бане, запертой изнутри. Квас, который он не пил. Огурец, которого не должно существовать. И термос, которого нет.

— Термос? — насторожился Глебов.

— Красный термос. Пасечник без него в баню не ходил — у него диета, печень, он пил свой чай с чабрецом. Весь посёлок знает. А на лавке — только кружка с квасом. Спросите вдову.

Осмотр длился два часа. Эксперт снял отпечатки с кружки, забрал тарелку с огурцом в пакетик, осмотрел щеколду, окно, поленницу. Фотографировал много — вспышка сверкала из бани, как зарница. Глебов ходил вокруг, задавал вопросы, записывал. Кочергин следовал за ним тенью и на каждый вопрос отвечал: «Так точно!» или «Никак нет!»

— Окно приоткрыто, — заметил Глебов, светя фонариком. — Маленькое, под потолком. Взрослый не пролезет. Ребёнок — может. Хм.

— Форточка, — сказал Кочергин. — В банях всегда форточки. Для пару.

— Для пару, — повторил Глебов и записал. Алевтина Павловна тоже записала — мысленно. Приоткрытое окно при запертой изнутри двери. Интересно. Очень интересно.

Понятых — Филимонова и Сазонова — Глебов допросил тут же, у бани, коротко: что видели, когда пришли. Филимонов мялся и говорил: «Ну… лежал… ну…», а Сазонов отвечал чётко, как по журналу, — он, собственно, по журналу и отвечал.

— Дверь вскрывали? — спросил Глебов, осматривая косяк.

— Вскрывали, — сказал Кочергин. — Утром. При понятых. Филимонов и Сазонов. Заперта была изнутри, на крючок. Я сам трогал.

— Понятые где? Допросим. Тело — в морг. Вскрытие завтра. — Глебов повернулся к Алевтине Павловне. — Предварительно — сердце. Перегрев, возраст, баня. Но квас и огурец… хм. Проверим. Всё проверим, Алевтина Павловна.

Тело увезли. Вдова, Галина Пасечник, стояла в сторонке — спокойная, в чёрном платке, с лицом человека, который уже всё решил. Пятьдесят восемь лет, тридцать из них — замужем за председателем, в прошлом — медсестра детской поликлиники. Держалась она тихо и как-то… аккуратно. Алевтина Павловна, повидавшая за судейскую жизнь сотни вдов — и настоящих, и притворных, — отметила это машинально. Профессиональная привычка: замечать всё, выводы делать потом.

— Галина, — спросила она мягко. — А где Гришин термос? Красный?

— Не знаю, — вдова покачала головой. — Дома нет, я смотрела. Может, он… в бане оставил? Нет? Ну, значит, потерял где-то. Он в последнее время рассеянный был.

— Рассеянный? — переспросила Алевтина Павловна. Председатель Пасечник и рассеянность сочетались примерно как тётя Рая и трезвость.

— Ну да. Спал плохо. Вставал ночами. Всё говорил: «дел по горло, Галя, дел по горло». И сердце, говорил, пошаливает.

— А ночью он… ну… — Алевтина Павловна подбирала слова. — Ты ничего не слышала? Он вставал?

— Вставал, — Галина кивнула. — Он часто вставал. Выйдет, походит… Я спала. Я сплю крепко. Проснулась — его нет. Думала — в бане. Он иногда… по ночам… — она не договорила.

«По ночам — в баню? — подумала Алевтина Павловна. — Интересно. То есть ночные бани у него были в привычке?»

— Чаю? — вдруг предложила Галина городским. — У меня самовар горячий. Пирожки…

— Нет-нет, спасибо, — Глебов замахал руками. — Мы… мы поедем. Вызовем, если что. До свидания.

Городские уехали. Алевтина Павловна достала блокнот — настоящий, бумажный, судейский — и написала на первой странице:

Дело №1. СНТ «Ромашка». Пасечник Г.М.

А ниже — три фамилии. Три теплицы с подогревом. Три человека, у которых в мае могли быть огурцы:

1. Сазонов П.И., ул. Вишнёвая (сорт «Зозуля»). 2. Эдуард, ул. Прудовая (голландские). 3. Крапивина А.П., ул. Вишнёвая (сорт «Муромский»). Минус один.

Она посмотрела на третью строчку, вздохнула и пошла по соседям. Начинать следствие Алевтина Павловна умела только одним способом — с чая.

Тётя Рая встретила её квасом — разумеется, с хреном, — пирожками и потоком новостей. В доме пахло брагой, тестом и геранью. Пальма дрыхла на коврике, подёргивая лапой во сне.

— Павловна, ты представляешь, Пальма-то моя ночью лаяла! В четыре часа, я на часы смотрела! Я ей кричу: «Пальма, цыц, люди спят!» — а она заливается, аж хрипит. Я уж думала — кобель через забор. А оно вона чего…

— Рая, — Алевтина Павловна отставила кружку. — А бидон с квасом где стоял ночью?

— Где всегда — у калитки, для своих. Утром гляжу — а квасу-то убыло! На треть убыло, Павловна! Я ж его полный наливала!

— Значит, кто-то ночью заходил в твою калитку, наливал квас и уходил. А Пальма лаяла.

— Выходит, так… Ой, мамочки! — тётя Рая всплеснула руками. — Это что же, убивец мой квас пил?! Мой квас — и убивец?!

— Или убивец твой квас в баню носил, — сказала Алевтина Павловна. — Рая, а Пасечник твой квас пил когда-нибудь?

— Да ни в жисть! Он говорил — отрава, утроба горит. Он только свой чай с чабрецом из термоса. Из красного.

Красный термос. Опять он.

— А скажи мне, Рая, как соседка… Кто на Гришу зуб имел? Вот честно. По-соседски.

— Да все имели! — Рая всплеснула руками. — Филимонов на сходе кричал: я тебя, Гриша, в твоём пруду утоплю! Сазонов из-за счётчика ругался — Гриша ему счётчик хотел переставить! Эдуард молчит, а деньги счёт любит — у них там с прудом какие-то дела! А городские, покупатели… Эти вообще неизвестно кто! Приезжали на чёрной машине, смотрели, пальцами тыкали! Павловна, страшно-то как! У нас тут убивцы, а у меня бидон у калитки!

— Бидон убери, — посоветовала Алевтина Павловна. — На время. И калитку запирай. И Пальму хвали — она у тебя молодец. В четыре утра чужого почуяла.

Агроном-пенсионер Пётр Ильич Сазонов, сосед через два дома, встретил её чаем с мятой, биноклем на подоконнике и журналом наблюдений — толстой тетрадью, куда он записывал всё: погоду, прилёты грачей, поведение соседских петухов и свет в чужих окнах. Бессонница в семьдесят четыре года превратила его в лучшую систему видеонаблюдения «Ромашки». В доме пахло книгами, мятой и старостью — хорошей, ухоженной старостью. На стене тикали ходики. Бинокль на подоконнике был цейсовский, ещё отцовский.

— Петрович, — сказала Алевтина Павловна, — что у тебя за прошлую ночь?

Сазонов надел очки, полистал журнал и прочитал скрипучим голосом:

— «Ночь с восьмого на девятое мая. 2:10 — петух Филимоновых прокукарекал фальшиво, вероятно, простужен. 4:28 — свет в бане Пасечников погас. 4:35 — хлопнула калитка, чья — не разглядел, темно. 4:50 — тень от бани в сторону лесополосы. Луна за облаками, подробнее не видел».

— Тень? Человек?

— Человек, Павловна. Шёл не по улице, а задами, через лесополосу. Кто — не скажу. Но походка… — Сазонов помолчал. — Походка не Гришина. Гриша ходил вразвалку, как утка. А этот шёл быстро. Спешил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.