(Не)выносимый сосед

Я даже записалась на приём к какому-то депутату — молодому, амбициозному, который обещал «разобраться в ситуации и поддержать малый бизнес». Он продержал меня в приёмной два часа, потом вышел, сфотографировался со мной для соцсетей, сказал: «Мы обязательно поможем!» — и бесследно исчез. Его помощница потом месяц не брала трубку.

Ленка говорила: «Алиса, может, ну его? Откроемся в другом месте? На Васильевском, например? Там сейчас модно». Но я не могла. Не могла просто взять и всё бросить. Это была не просто кофейня. Это был мой якорь. Моё доказательство того, что я могу. Что бабушка ошибалась, когда говорила: «Ничего у тебя не выйдет, Алиска. Лучше иди в аспирантуру». Что я не просто филолог-неудачница, а человек, который построил что-то своими руками.

Кофейня работала вполсилы. Стройка перекрыла подходы так, что даже самые преданные клиенты вынуждены были делать крюк в полкилометра. А в дождь, который в ноябре шёл почти каждый день, этот крюк превращался в полосу препятствий. Выручка упала до смешного — я едва покрывала аренду и закупку зёрен. Ещё месяц — и мне будет нечем платить зарплату Ленке. Я знала, что она не уйдёт, даже если я задержу выплату на полгода. Но от этого было только стыднее.

А Дмитрий Ветров не шёл у меня из головы.

Не в романтическом смысле — нет, что вы. Просто я никогда в жизни не встречала людей с такой... непробиваемостью. Я привыкла, что люди реагируют. Злятся, спорят, сочувствуют, хотя бы раздражаются. А он смотрел сквозь меня, как сквозь стекло. Мои слова отскакивали от него, как горох от стены. Его лицо — это замёрзшее озеро — не выражало ни эмоций, ни интереса, ни простого человеческого тепла. И это бесило. Бесило до скрежета зубов. До бессонных ночей, когда я лежала в темноте, смотрела в потолок и прокручивала в голове наш разговор на балконе, придумывая блестящие ответы, которые должны были прийти мне в голову тогда, но пришли только сейчас.

«Волк остаётся волком». «Я тот, кто строит». «Чудес не бывает».

И самое странное, самое необъяснимое — эта фраза, которую я вспоминала чаще всего: «Я на это надеюсь». Что он имел в виду? На что надеялся? Что я не сдамся? Что я снова приду его донимать?

Я лежала в своей съёмной квартирке на Васильевском острове — маленькой, но уютной, с видом на кирпичную стену соседнего дома — и размышляла об этом, когда зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Городской. Я чуть не сбросила — в последнее время звонили в основном кредиторы и какие-то мутные типы, предлагавшие «решить вопрос» со стройкой за отдельную плату.

— Алло?

— Алиса Андреевна Ветрова? — осведомился сухой, хорошо поставленный мужской голос. Такой голос бывает у дикторов, адвокатов и людей, которые привыкли сообщать новости. Хорошие или плохие — непонятно.

— Да. Кто это?

— Беспокоит нотариус Комаров Игорь Станиславович. Нотариальная контора номер четырнадцать, Центральный район. Вам необходимо явиться для оглашения завещания.

Я села на кровати. Одеяло сползло на пол, но я даже не заметила.

— Какого завещания?

— Вашей бабушки, Ветровой Галины Павловны. Вы — одна из наследников. — Он сделал короткую паузу. — Примите мои соболезнования.

Сердце бухнуло и покатилось куда-то вниз — в желудок, в пятки, в пол. Бабушка Галя. Галина Павловна. Моя единственная родственница. Единственный человек, который держал меня за руку в детстве, когда я боялась грозы. Который пёк яблочные пироги с корицей и говорил: «Ешь, Алиска, ты худая, как велосипед». Который читал мне «Алису в стране чудес» на ночь, а потом, когда я выросла, критиковал каждый мой шаг с такой яростью, будто я была не внучкой, а политическим оппонентом.

Я не видела её пять лет. Пять долгих, мучительных лет. С того самого дня, когда мы поссорились.

Это было в мае, за месяц до открытия кофейни. Я приехала к ней в Купчино — в ту самую трёхкомнатную квартиру, где выросла, где пахло книгами и лавандой, — чтобы поделиться радостью. Я нашла помещение! Я получила кредит! Я открываю свою кофейню!

Бабушка выслушала меня молча. Потом сняла очки, протёрла их платочком и сказала:

— Алиса, ты дура.

— Что?!

— Ты получила красный диплом филфака. Тебя звали в аспирантуру. У тебя способности к науке. А ты хочешь всю жизнь варить кофе?

— Бабушка, это не просто кофе! Это моё дело! Моя мечта!

— Мечта? — она горько усмехнулась. — Я тоже когда-то мечтала. Думала, буду великим библиотекарем, спасу все книги мира. А всю жизнь просидела в пыльном архиве. Мечты — это для богатых, Алиса. А мы с тобой — простые люди. Нам нужно думать о хлебе, а не о чудесах.

— Значит, ты не поддержишь меня?

— Я не дам тебе денег, если ты об этом. Хочешь варить кофе — вари. Но помощи не жди.

Я ушла. Хлопнула дверью. Проплакала весь вечер в общаге, а наутро пошла в банк и подписала кредитный договор. Сама. Без бабушкиной помощи. Назло ей.

Мы не разговаривали пять лет. Я иногда звонила — на дни рождения, на Новый год, — но трубку никто не брал. Я писала письма — она не отвечала. Я даже приезжала однажды, но соседка сказала: «Галина Павловна просила передать, что её нет дома». И я перестала пытаться.

А потом, три месяца назад, мне позвонила дальняя родственница из Пскова — тётя Вера, которую я видела раз в жизни. Сказала, что бабушка Галя умерла. Тихо, во сне. Сердце. Похороны уже прошли — она не хотела, чтобы кого-то беспокоили. «Она всегда была гордой, — сказала тётя Вера. — Не хотела никого обременять».

Я проплакала всю ночь. А утром пошла в кофейню, сварила бабушкин любимый капучино с корицей, поставила чашку на стойку и сказала: «Прости, ба. Прости, что не звонила. Прости, что не мирилась. Прости, что ты ушла, а я даже не попрощалась».

И вот теперь — завещание.

— Когда нужно подойти? — спросила я, и голос предательски дрогнул.

— Завтра в одиннадцать утра. Адрес пришлю СМС. При себе иметь паспорт. — Он помолчал. — И пожалуйста, не опаздывайте.

— Не опоздаю.

Я нажала отбой и долго сидела, глядя на телефон. На экране высветилось сообщение с адресом: Моховая улица, дом двенадцать, парадная три, второй этаж. Старый особняк. Я знала этот район — когда-то мы с бабушкой гуляли там, и она показывала мне дома, в которых жили писатели и художники. «Смотри, Алиска, вот здесь Анна Ахматова жила. А вот здесь — Довлатов. Чувствуешь, какой воздух? Это воздух истории». Я кивала, хотя никакого воздуха не чувствовала. Просто любила гулять с бабушкой.

Теперь её больше нет. А воздух остался.

Нотариальная контора располагалась в старом особняке на Моховой — именно в таком, о каких бабушка рассказывала мне в детстве. Высокие потолки с лепниной. Широкая мраморная лестница. Скрипучий паркет, пахнущий мастикой и временем. На стенах — старые фотографии Петербурга: вот набережная Фонтанки в 1910 году, вот трамвай на Невском, вот дамы в шляпах у Гостиного двора.

Я пришла за пятнадцать минут — не могла усидеть дома. Сидела в коридоре на жёстком дубовом стуле, нервно теребила ремешок сумки и разглядывала фотографии. Напротив меня висел портрет пожилого мужчины с бакенбардами — видимо, основателя конторы. Он смотрел строго, оценивающе, словно спрашивал: «А ты достойна наследства? Не пропьёшь? Не продашь?»

Кроме меня, в приёмной никого не было. Тишина стояла такая, что я слышала, как тикают старинные напольные часы в углу, как где-то далеко шумит вода в трубах, как скрипит паркет под шагами секретарши — незаметной женщины в сером костюме, которая предложила мне чай и исчезла.

Ровно в одиннадцать массивная дубовая дверь открылась, и на пороге появился нотариус Комаров — тот самый, с сухим голосом. Он оказался именно таким, каким я его представляла: пожилой, но не старый, с аккуратной седой бородкой, в очках с тонкой золотой оправой. Костюм-тройка, безупречные манжеты, запонки с каким-то гербом. От него пахло одеколоном и старой бумагой.

— Алиса Андреевна? Прошу.

Я вошла в кабинет. Он был под стать особняку: огромный письменный стол красного дерева, книжные шкафы до потолка, зелёная лампа с абажуром, гравюры на стенах. На столе — кожаная папка с документами, серебряная чернильница (настоящая, не сувенирная) и фотография в рамке — та самая, которую я видела позже в бабушкиной квартире: молодая Галина Павловна в библиотеке, с книгой в руках, смеётся.

Комаров указал мне на стул напротив, а сам уселся в кресло и раскрыл папку.

— Прежде чем мы начнём, — он поднял на меня внимательный взгляд поверх очков, — позвольте выразить соболезнования. Галина Павловна была моим клиентом почти тридцать лет. Удивительная женщина. Редкого ума и характера.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Я знал её ещё до того, как она стала Ветровой. Она была из рода Оболенских — обедневшая ветвь, но всё же. Знала четыре языка. Могла бы сделать блестящую карьеру, но выбрала библиотеку. Она говорила: «Книги важнее людей, Игорь. Люди предают, а книги — никогда».

Я слушала и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Четыре языка? Бабушка Галя знала четыре языка? Она никогда не говорила об этом. Она вообще мало говорила о себе. Только обо мне — и то, в основном, критиковала.

— Итак. — Комаров поправил очки и перешёл к делу. — Согласно завещанию, составленному Галиной Павловной Ветровой пятнадцатого марта сего года и заверенному мной лично, вы, Алиса Андреевна Ветрова, являетесь наследницей одной второй доли в праве собственности на квартиру, расположенную по адресу: Санкт-Петербург, улица Кирочная, дом семь, квартира двадцать два.

Я замерла. В голове что-то щёлкнуло — как будто пазл сложился, но картинка пока была неясной.

Кирочная, семь. Я знала этот адрес. Это был старый доходный дом в самом центре, в пяти минутах от Таврического сада. Высокие потолки, лепнина, эркеры. В таких домах квартиры стоили десятки миллионов рублей. Откуда у бабушки, которая всю жизнь проработала в библиотеке и жила в скромной трёшке в Купчино, такая недвижимость?!

— Простите, — я кашлянула, — вы сказали «одной второй»? А кому отходит вторая половина?

Комаров снял очки и принялся их протирать замшевой тряпочкой. Делал он это медленно, тщательно, не глядя на меня. И это молчание вдруг показалось мне зловещим.

— Видите ли, в чём дело, Алиса Андреевна, — произнёс он, и его голос стал осторожным, как будто он шёл по минному полю, — вторая половина, согласно тому же завещанию, отходит Дмитрию Сергеевичу Ветрову.

Мир качнулся.

— Кому?!

— Дмитрию Сергеевичу Ветрову. Генеральному директору «Ветров-девелопмент». Я полагаю, вы с ним знакомы? Впрочем, Галина Павловна в завещании особо отметила, что вы не родственники, несмотря на общую фамилию. Просто однофамильцы.

Я сидела как громом поражённая.

Перед глазами поплыли круги. Я вцепилась в подлокотники стула, чтобы не упасть.

Этого не могло быть. Просто не могло. Случайность? Совпадение? Да какие, к чёрту, совпадения, когда речь идёт о человеке, который методично уничтожает мою жизнь?! Тот самый Ветров? Тот самый?! Владелец половины бабушкиной квартиры?!

— Как... — я облизала пересохшие губы, — как она вообще была с ним связана? Откуда они знали друг друга?

Комаров вздохнул и отложил тряпочку.

— Это долгая история, Алиса Андреевна. Галина Павловна была дружна с бабушкой Дмитрия Сергеевича — Елизаветой Марковной Ветровой. Они вместе работали в Публичной библиотеке, ещё в семидесятых годах. Дружили семьями. Потом, после смерти Елизаветы Марковны, Галина Павловна поддерживала отношения с её внуком. Навещала. Писала письма. Звонила. Он приезжал к ней — нечасто, но приезжал.

Я слушала и не верила. Выходит, бабушка Галя знала Дмитрия? Общалась с ним? Приглашала его в гости? Пила с ним чай? А он... он знал, что я — её внучка? Знал, когда сидел в «Мерседесе» и смотрел, как бульдозер сносит мои петунии?

— Я полагаю, это жест доброй воли, — продолжал Комаров. — Галина Павловна всегда была человеком широких взглядов. Она считала, что вы оба — хорошие, но одинокие люди. И что совместное наследство пойдёт вам на пользу.

— Жест доброй воли, — повторила я деревянным голосом. — Завещать половину квартиры внуку своей подруги и заставить его жить с незнакомой женщиной. Это по-вашему жест доброй воли?

— Не совсем с незнакомой, — Комаров чуть улыбнулся в усы. — Как видите, вы уже успели познакомиться.

Я закрыла лицо руками. Господи. Бабушка Галя, царствие ей небесное, всегда была оригинальной женщиной. Сложной. Непредсказуемой. Но это... это было слишком даже для неё.

— И что теперь? — спросила я глухо. — Мы совладельцы?

— Совершенно верно. — Комаров перевернул страницу. — Более того, завещание содержит особое условие. Позвольте зачитать.

Он прокашлялся и начал читать — торжественно, как читают указы или приговоры:

— «Я, Ветрова Галина Павловна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю квартиру по адресу: Кирочная улица, дом семь, квартира двадцать два, в равных долях моей внучке Ветровой Алисе Андреевне и Ветрову Дмитрию Сергеевичу. Квартира не может быть продана, сдана внаём или обременена иным способом в течение двенадцати месяцев со дня моего ухода. Всё это время наследники обязаны проживать в квартире совместно. В случае, если один из наследников откажется от доли или нарушит условия проживания, его доля переходит городу с последующей передачей под социальное жильё. Я хочу, чтобы эти двое поняли то, что я поняла слишком поздно. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на гордость и одиночество».

В кабинете повисла звенящая тишина.

Я слышала, как колотится моё сердце — быстро, неровно, с перебоями. Как тикают часы в углу. Как шумит ветер за окном. Как где-то вдалеке сигналит машина.

Двенадцать месяцев. Год. Целый год совместного проживания с человеком, который снёс бульдозером мою клумбу. С волком, который назвал меня зайчиком. С мужчиной, у которого ледяные глаза и стальное сердце.

— Это невозможно, — произнесла я одними губами.

— Условия завещания предельно ясны, Алиса Андреевна, — мягко, но твёрдо сказал Комаров. — Если вы или Дмитрий Сергеевич откажетесь...

— Я не откажусь! — выпалила я, сама удивляясь своей резкости. — Но и он тоже не откажется. Этот человек из тех, кто своего не упустит. Он не отдаст городу недвижимость за тридцать миллионов только ради того, чтобы не жить со мной.

— Вы правы, — раздался знакомый голос за моей спиной.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях кабинета, прислонившись плечом к косяку, стоял Дмитрий Ветров.

Он был в том же сером пальто, но сегодня — без галстука, с расстёгнутым воротом рубашки. В руке — кожаный портфель, на лице — всё та же холодная, чуть насмешливая маска. Только теперь в глубине его глаз я заметила что-то новое. Что-то похожее на злую иронию судьбы. Или на азарт.

Он явно только что вошёл. И слышал весь разговор.

— Доброе утро, Алиса, — он чуть приподнял левую бровь. — Ну что, с переездом нас?

Я вскочила со стула так резко, что едва не опрокинула чернильницу.

— Вы! — я ткнула в него пальцем, забыв о приличиях, о том, что нахожусь в кабинете уважаемого нотариуса, о том, что леди так себя не ведут. — Вы с самого начала знали?! Знали про завещание?!

— Знал, — он пожал плечами с таким видом, словно речь шла о погоде. — Игорь Станиславович любезно предупредил меня на прошлой неделе. Я как раз собирался подавать иск о принудительном выселении вашей кофейни, когда получил это... неожиданное известие.

— И вы молчали?!

— А какой смысл был говорить? — он прошёл в кабинет и уселся на соседний стул, закинув ногу на ногу с небрежным изяществом человека, который чувствует себя хозяином в любом помещении. — Условия завещания от этого не изменились бы. Я предпочитаю решать проблемы по мере их поступления. А не создавать драму раньше времени.

— Вы... вы... — я задыхалась от ярости. — Вы знали, что я — внучка Галины Павловны? Знали, когда сносили мою клумбу?!

— Знал.

— И ничего не сказали?!

— А что я должен был сказать? «Извините, что сношу вашу клумбу, кстати, мы с вами скоро будем жить в одной квартире, приятно познакомиться»? — Он чуть усмехнулся. — Это было бы несколько странно, вам не кажется?

— Мне кажется странным, что вы вообще способны на человеческие эмоции! — выпалила я. — Хотя нет, не странным. Невозможным!

— Уважаемые наследники, — деликатно кашлянул Комаров, и мы оба замолчали. — Я понимаю, что ситуация неординарная. Но позвольте мне всё же закончить.

Он поправил очки и продолжил:

— Итак. Квартира трёхкомнатная, сто десять квадратных метров, четвёртый этаж, окна во двор и на улицу. Состояние отличное — три года назад был сделан капитальный ремонт. Мебель и бытовая техника имеются. Вы можете заселяться хоть завтра. Ключи у меня.

Он достал из ящика стола два комплекта ключей — с одинаковыми брелоками в виде маленьких серебряных сов.

— Ключи от входной двери и от ваших личных комнат. Напоминаю: согласно завещанию, вы обязаны проживать в квартире совместно в течение двенадцати месяцев. Условие «совместно» трактуется широко — вы должны именно жить там, а не просто числиться. Контроль будет осуществляться. Галина Павловна предусмотрела и это.

— Контроль? — переспросила я. — Какой ещё контроль?

— Раз в месяц я буду навещать вас. С проверкой. Таково её распоряжение.

Я перевела взгляд на Дмитрия. Он смотрел на ключи с тем же выражением, с каким, наверное, смотрел на архитектурные чертежи, — оценивающе, холодно, без эмоций.

— Замечательно, — произнёс он. — Я займу левое крыло.

— Левое крыло? — я нервно хохотнула. — Это трёхкомнатная квартира, а не Зимний дворец. И с чего вы решили, что левое крыло — ваше?

— Потому что левое — дальше от кухни и ближе к кабинету. Мне нужна тишина для работы. А вам, полагаю, будет удобнее в правом — там рядом кухня. Женщина должна быть ближе к плите.

— Знаете что?! — я сжала кулаки. — Вы — самый невыносимый, самый самодовольный, самый...

— Уважаемые наследники! — Комаров повысил голос, и мы снова замолчали. — Я настоятельно рекомендую вам решать бытовые вопросы в частном порядке. Моя задача — заверить ваше согласие с условиями завещания и выдать ключи.

Он придвинул к нам документы — два экземпляра,密密麻麻 исписанные юридическим языком.

— Здесь подтверждение, что вы ознакомлены с условиями и согласны их выполнять. Подпишите, пожалуйста.

Я взяла ручку. Рука дрожала. Я посмотрела на Дмитрия — он уже подписывал свой экземпляр, быстро, не читая. Юрист, привыкший к документам. Потом поднял глаза и встретился со мной взглядом.

— Ну? — спросил он. — Страшно?

— Нет, — соврала я. — Противно.

И подписала.

Комаров забрал документы, аккуратно убрал их в папку и положил перед нами ключи.

— Что ж, — сказал он, — дело сделано. Поздравляю вас, Алиса Андреевна и Дмитрий Сергеевич. Вы — совладельцы и, с сегодняшнего дня, соседи. Надеюсь, вы оправдаете ожидания Галины Павловны.

— Не дождётесь, — буркнула я, забирая свой комплект.

Дмитрий хмыкнул и взял свой.

Через полчаса я стояла на крыльце нотариальной конторы и смотрела, как серое питерское небо плачет мелким, нудным дождём. Капли барабанили по карнизу, стекали по водосточной трубе, разбивались о брусчатку. Город был мокрым, холодным и равнодушным.

Рядом остановился Ветров. Он поднял воротник пальто, достал из кармана телефон, набрал кому-то короткое сообщение и убрал обратно.

— Когда планируете переезжать? — спросил он, глядя на дождь.

— А когда вы?

— Я спросил первый.

— Завтра, — я вздёрнула подбородок, хотя внутри всё дрожало. — Чего тянуть? Чем быстрее начнётся этот ад, тем быстрее он кончится.

— Отлично. Значит, завтра и увидимся. — Он помолчал. — Только одна просьба, Алиса.

Он повернулся ко мне. Дождь падал на его тёмные волосы, на плечи дорогого пальто. Сейчас, в этом рассеянном ноябрьском свете, его лицо казалось менее суровым, чем обычно. Почти... человеческим.

— Не устраивайте из нашего соседства войну, — сказал он, и в его голосе прорезалось что-то, чего я раньше не слышала. Может быть, усталость. Может быть, странная, неожиданная мягкость. — Я знаю, как вы на меня смотрите. Как на врага. Но поверьте — я не враг вам. Я просто человек, который делает свою работу. И то, что ваша кофейня оказалась на пути стройки, — не моя личная прихоть, а бизнес. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторила я эхом, сжимая в кулаке серебряную сову. — Знаете, Дмитрий Сергеевич... обычно именно этими словами оправдывают самые большие подлости.

Он чуть прищурился. Капля дождя скатилась по его виску, но он её даже не заметил.

— А вы — ершистая. Галина Павловна говорила мне, что у вас характер. Кажется, она преуменьшала.

Я вздрогнула.

— Вы общались с моей бабушкой? Обо мне?

— Иногда. — Он отвёл взгляд. — Она любила вас, Алиса. Очень любила. Хоть и не показывала.

С этими словами он развернулся и пошёл к своему «Мерседесу», припаркованному у тротуара. Сел, хлопнул дверцей, и машина растворилась в пелене дождя.

А я осталась стоять. Одна. С серебряной совой в кулаке и бурей в сердце.

«Она любила вас».

Откуда он знал? Почему бабушка говорила с ним обо мне, но не со мной? Что ещё она ему рассказывала? Что ещё скрывало это чёртово завещание?

Я не знала ответов. Но я знала одно: этот год будет самым длинным в моей жизни.

Вечером я сидела в «Алисе» и рассказывала всё Ленке.

Она слушала, открыв рот. Сначала не поверила — решила, что я её разыгрываю. Потом, когда я показала ключи с серебряной совой, — ахнула и чуть не выронила чашку с латте.

— Погоди-погоди, — она замахала руками. — Твоя бабушка завещала тебе половину элитной квартиры на Кирочной. А вторую половину — тому самому мужику, который сносит нашу кофейню?

— Да.

— И вы должны жить там вместе? Целый год?!

— Да.

— И ты согласилась?!

— Да!

Ленка помолчала, переваривая информацию. Потом на её лице медленно расплылась улыбка — та самая, которая не предвещала ничего хорошего.

— Слушай... — начала она.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала!

— Ты собиралась сказать «а это, часом, не судьба?». И ответ — нет. Не судьба. Не судьба, не провидение, не карма и не знак свыше. Это просто моя бабушка, которая решила устроить мне личный филиал ада на земле.

— Ну... — Ленка замялась, — вообще-то я собиралась сказать: «А это, часом, не повод купить новое платье?». Но твоя версия тоже интересная.