Последняя выдержка

Вересов открыл шкаф. За рамами, между двумя листами картона, лежал небольшой латунный ключ. На его бородке темнела кровь.

Громов закрыл глаза.

— Ратманов… — начал он и осёкся.

— Не Ратманов, — сказал Вересов. — Ланской.

— Я устал.

— Усталость иногда путает фамилии. Вина — тоже.

Громов опустился на стул. Руки его, ещё недавно аккуратно застёгнутые, теперь лежали на коленях. Большой палец машинально гладил кольцо с расколотым щитом.

— Николай Антонович собирался уничтожить мою жизнь, — сказал он.

— Он собирался передать полиции документы.

— Документы были не его.

— Деньги тоже были не ваши.

Громов поднял глаза.

— Вы не понимаете, как это устроено. Людям нужны подписи. Им нужны копии, справки, подтверждения. Они платят за то, чтобы бумага говорила нужное. Я давал им возможность жить дальше.

— Вы меняли подписи.

— Я исправлял ошибки.

— Вы брали деньги за чужие наследства.

— Я брал плату за риск.

— Ланской узнал.

— Он всегда думал, что фотография делает его умнее остальных. У него были пластины, записи, копии. Он сказал, что утром пойдёт к следователю. Я попросил его подождать.

— И он согласился?

— Он засмеялся.

Громов сжал губы.

— В одиннадцать сорок семь он зарядил камеру. Сказал, что сделает последний снимок — для меня. Я вошёл через главную дверь. Он стоял у стола и держал в руках копию договора. Он уже всё понял.

— Вы ударили его?

— Я хотел забрать пластины.

— Это не ответ.

— Он бросился на меня. Я толкнул его. Он ударился о край стола.

— А потом?

— Потом я увидел кровь. Он ещё дышал. Я мог позвать врача.

— Но не позвали.

— Я испугался.

— И заперли дверь.

— Я вышел через служебный проход. Дверь закрыл снаружи задвижкой. Камеру забрал, потому что в ней была пластина. Я не знал, что он успел сделать снимок.

— Он успел.

— Да.

Громов посмотрел на стекло.

— Откуда вы узнали про зеркало?

— Из его записки.

— Он написал вам?

— Он знал, что вам нельзя доверять спокойствию.

Вересов не стал задавать следующий вопрос. У каждого дела своё лицо, и не следует приносить в новое старые имена.

Пузырёв достал из кармана наручники.

— Павел Григорьевич Громов, вы задержаны.

— За убийство?

— За убийство, подделку документов, хищение и попытку уничтожить доказательство. Если желаете, могу добавить проникновение в чужую тёмную комнату. Для полноты картины.

Громов протянул руки.

— Я не убивал его намеренно.

— Намерение обсудите с судом. Я отвечаю только за то, чтобы вы до него дошли.

Когда Громов ушёл, Макар подобрал треснувшую копию.

— Барин, а почему он не разбил настоящую?

— Потому что думал, что держит её.

— Значит, он поверил в пустое стекло.

— Он поверил в то, чего боялся.

Утром Марья Ланская пришла в ателье. Пузырёв уже сообщил ей о признании. Она долго смотрела на камеру дяди, стоявшую на столе.

— Студию закрывать? — спросила она.

— Это решать вам.

— Я ничего не понимаю в фотографиях.

— Ваш дядя понимал.

— Он говорил, что камера похожа на человека. Если смотреть только прямо, ничего не увидишь. Надо знать, где у неё слабое место.

— Он был прав.

Марья подняла пластину.

— Здесь он ещё жив.

— Да.

— А тот человек уже стал убийцей?

— В этот момент он ещё мог им не становиться.

— Значит, фотография не показывает будущее.

— Она показывает момент. Будущее человек добавляет сам.

Марья кивнула и аккуратно убрала пластину в футляр.

— Я оставлю студию. Дядя не хотел, чтобы Громов получил её.

— Тогда поставьте новую вывеску.

— Какую?

— «Фотография Марьи Ланской». А старое имя оставьте внутри. Хорошие имена не обязаны исчезать вместе с плохими людьми.

После её ухода Макар начал разбирать стол. Он нашёл под ванночкой маленький кусок стекла и поднёс его к свету.

— Барин, это тоже улика?

— Нет. Это осколок.

— Откуда знаете?

— Улики обычно не режут пальцы, если лежат спокойно.

Макар спрятал палец за спину.

— Я не порезался.

— Разумеется.

— Просто стекло меня проверяло.

Вересов посмотрел на камеру Ланского. В ней больше не было пластины, но оставался след последней выдержки — тонкая царапина возле кассеты, будто сам аппарат запомнил, как торопились руки.

Он записал в журнал: «Последняя выдержка. Камера возвращена. Лицо найдено в зеркале».

Макар заглянул через плечо.

— Барин, вы теперь все дела будете так записывать?

— Только те, где люди считают, что их не видно.

— А если человек просто некрасиво вышел на снимке?

— Тогда виноват фотограф.

— А если красиво?

— Тогда виноват человек.

За окном начинался октябрь. На мостовой блестела вода, извозчики спорили, фонари зажигались раньше времени. В ателье пахло мокрой шерстью, стеклом и новым коллодием.

Через несколько дней на пороге появился купец Полуянов с семьёй и заказал большой портрет.

— Нас будет шестеро, — сказал он.

Вересов поднял взгляд от журнала.

— Проследите, чтобы все явились.

— А что может случиться?

Вересов посмотрел на чистую пластину.

— Иногда снимок знает о семье больше, чем сама семья.

Макар расставил стулья. Красный свет загорелся в тёмной комнате. За стеклом начиналась новая история — и на этот раз в кадре должен был появиться человек, которого в павильоне не будет.