Сказки для взрослых

разбужу.

Утром ранёхонько разбудила бабка Ивана. Хорошо накормила, пирогов

в котомку положила.

– Удачи тебе, Сокол Ясный, на вот гусельки, авось пригодятся.

И пошёл Иван в своё долгое странствие. Гору Змея-Горыныча без

приключений обошёл, (всё сделал, как бабка наказала – и фуражку надел, и

песню лихо во всё горло пел) большой лес, поле, болото прошёл, а как в

маленький лесочек заходить стал, что-то притомило его. Лёг под кусточек на

пригорочке и заснул. Проснулся – шум непонятный за кустом-то. Ветви

раздвинул, а там! – капкан лисицу схватил, а она-то, бедная, мечется, а она-то

мечется! Ах ты, бедолага маленькая! Ну, капкан-то и раздвинул, лисица –

прыг! … побежала, только хвостик рыжий мелькнул. Ишь …, шустрая.

Дальше пошёл Иван. А как из лесочка-то выходить стал, видит, прямо

близ тропочки птенчик чёрненький трепыхается. Подобрал птаху Иванушка, дует тихохонько, поглаживает, успокаивает: «Не бойся миленький, худого не

сделаю.» Отыскал Иван воронье гнездо, положил в него птенчика. Ишь, маленький лесок, а невезучий какой.

Нет конца пути-дороженьки, всё идёт, идёт Иванушка. Вот дугою

серебристою река раскинулась, а над нею в разноцветье радуга улыбается, во

взаимном чарованьи-любованьи нежатся. Не скупится Мать-Земля

приукраситься. Ой, вы Реки-речки-реченьки, красота ваша – Божественна!

Радость-гордость Земли-Матушки … любованье наше вечное. С высокого

берега спустился Иванушка, а под бережком-то рыбаки костёр жгут. Щука в

траве томится. А глаза, глаз-то её – че-ло-ве-чьи?! Э-эх … была не была.

– Здравствуйте, люди добрые – в пояс кланяется. – Заночевать у костра

дозволите?

– Садись, мил человек, места хватит.

– Давайте щуку на гусли сменяем, а?

– Чудно говоришь-то. А вечерять чем станем?

– Не простые гусли мои – сами играют.

– Как так? Покажи.

Запели-зазвенели чудо-гусельки, река-реченька всколыхнулася – волны

в тон чудо-гуселькам плещутся; ветер томно вздохнул – листву всколыхнул; Солнце Красное замерло – красотою заслушалось.

– А не жаль тебе таких гуселек?

Вздохнул Иван. Гусли отдал. Щуку в реку выпустил. И пошёл дальше

путём-дороженькой.

Наконец-то море синее … водицы-то сколь … ой-ёй-ёй … речек-то

сюды поди вылилось … не счесть. Может и щука моя здесь гуляется …

Вот и мельница! Ай, красавица! Ишь как крыльями-то, так и хлопает, хлопает!

– Из каких краёв будешь молодец?

– Да вон с той горы, красавица.

Головой покачала. – Издалече идёшь. У нас таких пригожих не

найдёшь.

Глаза встретились, не расстанутся. Чуден миг тот, что часом кажется.

– Звать-то как?

– Иван. А тебя?

– Мари я – тихо молвила и пошла, лебёдушкой поплыла.

Э-эх! … пошёл к мельнице. Опять встретились.

– Ты что ль мельничиха?

– Я, стало быть.

– До тебя шёл – брови вскинула – сказывают, про зайца знаешь ты.

– Эк, какой! – нахмурилась, взволновалась грудь, глаза вспыхнули.

Огляделась … успокоилась. – В дом пойдём.

– На какой предмет заяц надобен? – напряглась сама, голос, что металл.

Рассказал ей всё Иван.

А она, словно снег бела, губку алую прикусила, про Ивана словно

забыла. Солнце за море не торопится, соловей поёт, время замерло. Сердце

песнью той разрывается, словно с жизнью своей он прощается.

– Плохо можется тебе, Марьюшка?

– Нет, не плохо мне – сказала, что простонала.

– Что про зайца молчишь?

– Он, вот за тем холмом. С виду только заяц-то он. Всё притворно в

нём – нечисть злобная, хитрость подлая, слабость мнимая, тварь чванливая.

Как словить его, мне не ведомо. Не ходи туда Свет-Иванушка!

– Надо Марьюшка. Должен я.

Неужель их удел расставание, эхом сладостным плакаться, кликаться.

Светом тысячи звёзд их сияет звезда, ослепила на миг томные небеса, и не

знает никто, что она была, высоко, далеко полетела она. Не вставало б ты

Солнце Красное, вечно длилась бы ночь прекрасная. Пробудилось оно, поднимается, уж пунцовым румянцем заря занимается.

– Не тревожься, душа моя, Марьюшка.

– Бог храни тебя, Свет-Иванушка.

Опечалилось Солнце Красное, тучей серою принакрылося.

За холмом, за тем, серость скучная, ни кусточка там, ни травиночки.

Дождик моросит, маятно. Попривыкли глаза к нудной серости. Вон он – заяц

сидит, от злобы дрожит, с холмом серым сливается, пакостно ухмыляется.

– Эге … вот ты какой …

Ой-Ой – прохрипело.

Ой-ой ой-ой – проверещало.

– Эвона что …

что-что-что, что-что-что – совы хохочут, крыльями хлопочут.

Над холмом туча чёрная корёжится. Поцеловал крест Иван, перекрестился и давай молитвы громко читать, песнопения церковные во

весь голос петь. Э-эх … чудо-гусельки б сюда! Что ж ты, нечисть поганая не

кликаешься?

А серость-то вокруг и поубавилась: небо чистое, солнце ясное, ветерок

порхает – Ивана ласкает, кукушка чуть слышно кукует, словно воркует.

А зайца-то и след простыл. Исчез пакостник. Вдруг страшный вопль

тишину пронзил. Иван подскочил. Средь камней возня слышится, лиса зайца

одолеть силится. Подоспел Иван во время – резко выдернул из зайца гнусь

скользкую – Ох! Что ж ты бабка варежки-то в котомку не кинула?

Кря-кря … кря-кря – хрипло, надсадно утка кричит, из рук крепких

вырваться норовит. Жук навозный мощно гудит, на Ивана летит. Отмахнулся

рукой – Ой! – утка плюхнулась, ловко взлетела и … полетела.

Ветер облако мчит, ворон в облаке спешит. Плача злобится тучка серая

– обошло меня облачко белое. Ворон утку догнал, уж трепал её, трепал. С

перепугу яйцо в море ринулось. Не во время чёрт принёс тучку серую, не

дала ворону яйцо подхватить пакость скверная. Ветер в гневе тучку погнал –

всю растрепал.

Журавли стоном дальним курлычат; печаль-солнце в тучи клонится; соловушка, тоскуя, плачется; ворон над бурливыми волнами мечется. На

холме Иван сидит – скорбно на море глядит. А лиса тявкает, тявкает, тявкает, теребит, зовёт, требует. И добилась, пошёл с ней Иванушка. К волнам

ласковым бежит лисонька. А из недр морских щука выплыла, роковым яйцом

Иванушку благодарствует.

Успокоилось море синее, чудно дремлет так, чуть колышется. Соловей

поёт, нежно трель журчит, под кустом Иван крепко-крепко спит. А Мари не

спит – у окна сидит. Месяц златым кудрям дивуется, Мари Прекрасной

любуется. Соловей журчит трелью звончатой: жив-жив-жив-жив-жив-жив …

Отчего ж тревожно так? … не пойму никак …

Душно прилегла к лесу туча чёрная, принагнулись сосен вершины

пышные.

– Чёртушка, голубчик, отнеси меня к Змею-Горынычу. Дело есть.

– Ась?

– Чин тебе выхлопочу.

– Не обижен чинами я, чай недаром тучку-то нёс.

– Золотым дождём одарю.

– Да откуда ж он у тебя, тучушка? Всё богатство твоё – вода мутная.

– Разорю водой страны Запада, заберут мои вассалы всё злато их.

– Будет золото, тогда и сговоримся.

Затряслась в досаде злобной туча мрачная:

– Ах ты погань – заплевалась – поросячая!

– Пошла вон! – чёрт визжит – Сраная! Тучища поганая!

Светлым облачком среди тьмы бежит, запыхалась Мари, мельнице

говорит: «Поднимай скорей ветер, кормилица!» Страстным вихрем закрутила

крылами мельница. Ветер мощный поднялся. Гневный смерч швырнул за

океан-море-Великое тучу чёрную – чтобы в землях тех не поганилась, с

мрачной нечистью не сговаривалась.

На перине пышной, облачной, славно ветер мчит домой Свет-

Иванушку. Заря утренняя улыбается, алой розою распускается. Пробудился

Иван – солнце глаза слепит. Зевнул, потянулся, дивуется – ох, чудны дела

твои Господи – на горе лежит, среди камешков. Гля! … Горыныч стоит, лыбится! Футы-нуты, щёголем-то каким вырядился! На одной голове шляпа

фетровая красуется, на другой пирожок каракулевый болтается, а на третьей

парик с чёлкой пристроил ещё и очки для интеллигентности нацепил. И

стоит весь из себя, хорохорится. Все три головы одновременно

разнообразнейший вздор несут, а хвост, туды-сюды, туды-сюды, мотыляется.

Улучил момент Иван, да как вонзит ему иголочку в самый кончик хвоста!

Зашатался, потускнел Змеюшка, весь скукожился, головушки его

приобнялися и … тихо скончался Змей-Горыныч в беспамятстве. Помер.

– А дальше?

– Что дальше? Кончился Змей-Горыныч.

– А про царство-государство Прекрасное, где правят праведники?

– Это будет завтра. Ники, Алиса спит уже давно. А какие сны видит …