Чернобыль, любовь моя

Рейсовый автобус, не доезжая до Зоны, сворачивает в сторону. Мы выскакиваем на развилке, около поста автоинспекции, только дежурит на нем не милиция, а военные. Отсюда никакой общественный транспорт уже в сторону про́клятой земли не ходит. Здесь, кажется, вообще транспорт не ходит! Дорога мертвая. Еще светло, хотя уже около восьми вечера, духота, и изредка падают крупные капли дождя – кажется, вот-вот разразится гроза. Мы стоим посередине дороги: я со своими распущенными длинными волосами – от дождя они стали совсем пышными, – в открытой кремовой кофточке, легкой юбке и босоножках, Володя в летней белой куртке и с моей дорожной сумкой в руке. Я тихонько любуюсь им и жду, очень жду, когда же мы наконец доедем и окажемся вдвоем – я уже знаю, что он встретил в Припяти однокурсницу Иру и она оставила нам на время ключи от квартиры в Чернобыле, уехав ночевать к любовнику в припятское общежитие. Таким образом, у нас есть отдельная комната, а в сумке к тому же приятно побулькивают три бутылки коньяка – для нас и для Иры.

– А ты знаешь, что в Зоне пить нельзя и провозить спиртное запрещено?

– Ой, да, ты говорил… Но что же делать? Нас будут проверять?

– Да, на КПП заставляют открывать сумки, что-то вроде таможенного досмотра. Все-таки границу переезжаем!

– Они только алкоголь ищут, больше ничего?

– Ну да, им же тоже хочется… Но все прячут и все равно провозят. Хотя это риск, найдут – отберут и протокол составят, потом сообщат на работу, и будут неприятности. Впрочем, вероятно, можно как-нибудь откупиться, – говорит Вовка, пока мы рассовываем плоские четырехсотграммовые бутылки коньяка: две в его карманы, одну в мой замечательный «ридикюль», с виду крошечный, внутри – вместительный. В это время на дороге показывается зеленый армейский «бобик». Мы отчаянно голосуем, и он нас подбирает.

До Зоны уже недалеко, и теперь она стремительно приближается. Впрочем, я не чувствую ничего особенного, кроме того, что так остро и с такой страшной силой чувствую вот уже почти полгода: близость Володи, его плечо, ногу рядом с моей, под углом – его лицо, дыхание с привкусом коньяка…

«Бобик» резко тормозит. Нам нужно выходить, нас будут проверять, а машина с полковником пойдет дальше без досмотра. Здесь – контрольно-пропускной пункт, КПП. Дорогу перегораживает шлагбаум. По обе стороны от него – две неряшливые фанерные будки, и дальше, через поля, тянется проволочное заграждение. На обочине – красно-желтый знак: «ОСТОРОЖНО! РАДИАЦИЯ! Въезд на обочину запрещен!» Внутренности обжигает внезапным холодом, но тут же становится смешно: рядом с ним – огромный плакат красными буквами на белом фоне: «Товарищи! Вы въезжаете в зону “ТРЕЗВОСТИ”!» – последнее слово в кавычках! В будках бдят менты – милиция наша доблестная. Их трое. Я со своим пропуском, с липовым поручением от моей известной газеты (вчера сама напечатала на бланке, заранее украденном из приемной главного, и подпись подделала) и с коньяком в сумочке подхожу к окошку. Менты переглядываются (что их смущает?! мой вид?), один из них спрашивает, вертя в руках мои паспорт и пропуск:

– Чего это вы надумали ехать сюда?

– К мужу! – говорю я искренне, и тут же с ужасом осознаю, что им моя маленькая терминологическая ложь может показаться не столь невинной. Штампа-то у меня в паспорте нет!

Володька в отдалении бешено вращает испуганными глазами и делает вид, что он ни при чем, потому что помочь все равно не может. Я, как спасительную соломинку, сую в окошко поручение от газеты:

– Я корреспондент!

На бланке напечатано: «Тов. Петренко Н. П. направляется в пресс-центр г. Чернобыля для сбора материалов…»

Это оказывается моей главной ошибкой. Пропускать корреспондента милиция не имеет права. Необходимо сначала получить разрешение какого-то хитрого отдела со сложным названием. Менты звонят туда, там никто не отвечает. Я, уже сильно нервничая, но стараясь держать улыбочку, объясняю, что меня пригласили и ждут в Зоне… Но это бесполезно.

Тем временем Володя легко проходит «таможенный» контроль – его очень выручает, что все заняты моей проверкой. Бутылки благополучно побулькивают в его карманах, и он, приободрившись, уже с той стороны говорит:

– Да это же моя знакомая, ба! Вот так встреча! Ребята, да я ее знаю, чего вы ее задерживаете?

К этому времени «ребятам», видимо, и самим надоедает звонить по безответным телефонам. Один, зевнув, выливает в алюминиевую кружку бутылку шипящей минералки, другой вставляет в нее кипятильник. Машинально отследив их странные действия и очень удивившись, я снова делаю умоляющие глаза… и слышу, как первый тихо говорит остальным:

– Чё мы с ней тут делать-то будем, ночь скоро, везти ведь придется…

Они опять переглядываются.

– А, ладно, идите! – машет рукой тот, что держал мой паспорт, и я, счастливая, как именинница, перешагиваю… нет, перебегаю эту невидимую черту, разделившую землю… Я прохожу за заграждение.

До Чернобыля еще километров тринадцать, и в ожидании попутки, которой разрешено ездить по Зоне, мы застреваем на КПП еще на полчаса, пока, наконец, нас не подбирает грязный хозяйственный фургончик.

* * *

Перекресток. Пыльная дорога, серый асфальт, душно, гроза так и не разразилась. Уже довольно темно, горят редкие фонари, и я, слегка растерявшись, стою, озираясь, и жду Володю. Со стороны я выгляжу, наверное, как светлое пятно на дороге. Мой муж побежал искать дом, где нам предстоит остановиться.

Дом оказывается большим: пять или шесть этажей и несколько подъездов. Он одиноко возвышается как раз на перекрестке, а вокруг – странные голые пространства, кажется, пески; впрочем, ночь уже, и плохо видно. Напротив – скамеечка под единственным деревом, на ней сидят четыре мужика и курят. Они в одинаковых костюмах защитного цвета, с грубыми лицами, и рассматривают меня с нескрываемым любопытством. Я в своей кофточке-«бикини» чувствую себя неуютно, в их взглядах мне чудится бесконечное изумление, причины которого я не понимаю.

Перед дверьми – странные металлические посудины с водой, вроде мелких прямоугольных корыт.

– Дезактивация, – объясняет Володя и становится в корыто ботинками.

– А мне что делать? Я же в босоножках!

– Перешагивай.

Я перешагиваю.

Никаких указаний на номера квартир на дверях, естественно, нет, в подъездах тьма кромешная, и каждый раз приходится на ощупь карабкаться до последнего этажа, чтобы убедиться, что нужно искать в другом подъезде. С третьей попытки мы, наконец, находим «свою» квартиру.

Темный коридор. Наша дверь – направо. Мы заходим в маленькую комнату: две кровати, стол у окна, открытый балкон. Все это я замечаю мельком; потом все растворяется, исчезает; пространство и время распадаются и концентрируются на Володином лице и в нашем прерывистом дыхании… Господи! Наконец-то мы вместе, мы вдвоем, мы одни…

Всю ночь мы пили коньяк в этой грязной комнате, и было у меня какое-то отчаянное самоощущение. Володька рыдал, он ползал передо мной на коленях, целовал ноги.

– Прости, прости меня! – повторял он. – Я тебя так люблю! Когда я увидел твой поезд, во мне все перевернулось! Когда я увидел твой поезд… Прости меня за эту любовь…

Что-то пугающее, фантасмагорическое было в этой бурной ночи любви, и казалось мне, что не я это вовсе и что душа моя отделилась от грешного тела, парит надо мной, как в одном странном фильме Копполы, и наблюдает сверху…

Около шести мы услышали шорох и шум за дверью. Оказывается, в квартире кроме нас жили еще люди. Видимо, всю ночь мы мешали им спать, а теперь они уходили на работу.

Мы проспали несколько часов, потом Володя побежал в «офис» – его в связи с приездом молодой жены отпустили с утра и до обеда, а я, наконец, осмотрелась. Первое, что я с ужасом обнаружила: белье, на котором мы спали, было, так сказать, не первой свежести – ночью при слабом свете единственной лампочки мы этого не заметили. Это мне очень не понравилось; впрочем, только из соображений гигиены – тогда я еще не догадывалась о скрытом смысле предметов в Зоне, об особенном языке их… Балконная дверь, открытая – что было вполне естественно в такую жару, – была затянута марлей от комаров. Стол рядом с ней был завален раскрытыми и запечатанными пачками печенья и вафель, часть их валялась на полу под столом. Пол был невероятно грязен, песок скрипел под ногами – видно, комнату не убирали не первую неделю… Тихонько я вышла в коридор. Там были все тот же песок и пыль. Душ принять не удалось: не было воды. К счастью, опытные обитатели соседней комнаты набрали с утра полное ведро, и я кое-как умылась, поливая себе из ковшика. Кухня была совершенно пуста – голая и малюсенькая, как ящик, с обрубками труб, торчавшими в местах, где должны были стоять плита и раковина. Вторая комната была заперта.

Вскоре Володя вернулся за мной, и мы пошли звонить – туда, где он сейчас официально живет. Идти нужно через весь город: коммуникации после аварии новые, автоматов на улицах нет, а телефоны стоят только в квартирах начальства. Мой муж – не начальство, он – ведущий инженер в группе НИР, то есть научно-исследовательских работ; но в доме на улице 25 Октября, как в муравейнике, живет еще масса народа, и начальство в том числе.

* * *

Ночью прошла гроза, пыль прибило, дышать стало легче. Идем по центральной улице: широкая и прямая, она уходит вдаль, и конца ей не видно.

– Это улица Кирова, она переходит в шоссе, по которому ехать на станцию и в Припять, ко мне на работу, – говорит Володя.

С одной стороны – редкие современные дома-коробки и между ними деревянные домишки за заборами, сады; по другую сторону – огромный низкий барак («Это – столовая»), магазин, такие же серые некрасивые строения и халупы, и тянется трубопровод: очень толстые черные трубы в два ряда. Обочины широкие, песчаные. Песок кое-где, как дырявым покрывалом, затянут остатками какого-то специфического состава.

– Это – латекс, – объясняет Володя. – Специальная смола, которая скрепляет песок, чтобы его не носило ветром. Только, видно, давно заливали, к последнему приезду Правительственной комиссии, наверное… А вон, видишь, другой род дезактивации осуществляют!

– Где, где?

Володя показывает пальцем на проезжающую мимо поливальную машину, которая обрызгивает водой асфальт посередине дороги.

Время от времени мимо нас проскакивают, пыля, грузовики, фургоны и редкие легковушки. Городского транспорта в Зоне нет, тех, кто работает на станции или в Припяти, отвозят по утрам и после смены автобусы «Комбината».

– Вообще-то, машину легко взять, из тех, что были брошены в Припяти во время эвакуации. Там много машин осталось, потому что они были «грязные» и вывозить их запретили. Правда, потом их стали угонять… Говорят, четыреста машин исчезло из Зоны. Их разбирали на запчасти и продавали в Киеве и в других местах на черном рынке… Ну, а из тех, что остались, самые чистые – нам выдают. У Гриши, моего начальника, есть «жигули», мы на них на работу ездим.

Следовательно, те, у кого нет в Зоне машины, ходят здесь пешком… Навстречу попадаются, поодиночке и группами, все те же люди в неопрятных робах. Кроме казенных костюмов, никаких защитных средств у них не видно; впрочем, на дороге одиноко торчит милиционер в респираторе. Я смотрю на них с благоговением, они оглядываются на меня с любопытством. Над головой то и дело раздается клекот вертолетов – этот звук мне почему-то неприятен, он вызывает нарастающее ощущение тревоги.

* * *

Улица 25 Октября огибает Чернобыль со стороны реки, параллельно набережной, где, говорят, довольно «грязно». На обочине – земляной вал, не только из земли, но и из разного мусора, закрытый полиэтиленовой пленкой, кое-где целой, а в основном уже рваной – видно, еще год назад ее положили.

– Вот и мой дом, – радостно сообщает Володя.

За калиткой – дорожка, скамейка и утопающая в зелени «вилла» с крылечком. Внутри «виллы» – четыре комнаты, и живут здесь две супружеские пары, девушка по имени Тамара и несколько мужиков, спят во всех углах, вплоть до веранды и кладовки. Я звоню Троицкому, он:

– Подходи к зданию Правительственной комиссии. Найдешь?

– Попробую. Я буду в коричневой кофте, а вы?

– Ну, меня не заметить трудно, у меня рост – метр девяносто пять.

Пересказываю Володе, он приходит в восторг: «Это же самое лучшее здание в Чернобыле!»

Улица Богдана Хмельницкого… Она должна быть где-то в глубине брошенного города, там, где белые частные дома и булыжник вместо асфальта. Я иду, вчитываясь в названия на табличках, одна по совершенно незнакомым и совершенно пустым улицам… Впрочем, недолго иду: рядом тормозит желтый «жигуленок», в нем четверо ликвидаторов, предлагают подвезти. Я втискиваюсь пятой, и меня привозят на нужную улицу с намеками на дальнейшее знакомство с «самой красивой девушкой Чернобыля».

Сажусь на скамейку перед большим деревянным финским домом: два подъезда, желтые стены, дымчатые стекла, территория вылизана, кажется, до блеска – впервые в Зоне вижу, что чисто. Собираюсь закурить…

– Девушка, здесь нельзя сидеть, на этой скамейке очень высокая радиация! – какие-то ребята в защитных костюмах проходят мимо к машине.

В интонации я уловила издевку, поэтому сижу, не двигаюсь с места, но внутри тут же созревает беспокойство. Защитные куртки выезжают, притормаживают рядом и высовываются из машины:

– Девушка, мы ведь серьезно вам говорим, здесь опасно сидеть!

Я вскакиваю. Шутники громко ржут, довольные произведенным эффектом, я запоздало говорю вслед, что нехорошо издеваться над женщинами… Появляется странный, костлявый и длинный парень с лицом, обтянутым кожей землистого цвета, идет ко мне.

– Это вы – от Сунгоркина?

– Да, а это вы – Владислав Леонидович?

– Нет, я – Дементьев, а Троицкий вот.

Троицкий, действительно высокий, на вид лет сорока и довольно представительный, выходит вслед за ним из дымчатых дверей.

В их доме, который одновременно является рабочим местом, этаким филиалом отдела, мы пьем чай, курим, и я рассказываю о своем журналистском прошлом и «декабристском» настоящем: решила ехать в Зону вслед за мужем, как жена декабриста, согласна, в общем, на любую работу, хотя, конечно, хотелось бы…

Два журналиста (Дементьев оказывается бывшим собкором «Комсомолки») загораются идеей взять меня в отдел, себе в помощь. Троицкий обещает завтра утром, до начала работы, поговорить с «шефом», предложить ему мою кандидатуру. Но в штате отдела соответствующих мест действительно нет, есть только вакансии горничных в здании Правкомиссии. Я не сразу понимаю, что делают в Чернобыле горничные, и Троицкий объясняет, почему-то упорно называя их гувернантками:

– У нас там, в «желтом доме», не только бюро, а еще и гостиница, номера для министров и всяких других членов Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии… Но ты не волнуйся, гувернанткой, я надеюсь, останешься недолго. Что-нибудь придумаем! Мы сейчас как раз создаем в Зоне собственную газету, Витя будет главным редактором, – кивает он на Дементьева. Потом спрашивает осторожно, деликатный человек: – Это как, не страшно, если тебе придется, скажем, раковины помыть?

Я чувствую, что уже плыву, что почва уже ушла у меня из-под ног, что события уже снова несутся сами, помимо моей воли, и ситуация через секунду станет необратимой. На долю мгновения я задерживаюсь на последней мысли, даже не мысли, а ощущении, предчувствии; но медлить нельзя, и язык отвечает сам:

– Да ничего, конечно, помою…

Дело решенное.

Троицкий просит меня написать анкетные данные, я отчаянно пытаюсь «забыть» графу о семейном положении, но бдительные коллеги никак не дают мне вывернуться. Приходится писать под диктовку: «Муж…» Троицкий кладет листочек в левый нагрудный карман и идет меня провожать. Мы пересекаем пыльные улицы и дворы, минуем магазин и кинотеатр и подходим к нашему с Вовкой убежищу. Я приглашаю Троицкого зайти, не без задней мысли, однако… Мне очень нужно внести ясность в вопрос о моем семейном положении, иначе наверняка будут неприятности… Обескураженная отказом Троицкого выпить коньяка, через два часа разговоров я все-таки довольно ловко, как мне кажется, заставляю его вытащить мою анкету из кармана и, очень страдая оттого, что оказалась в таком неприятном положении, раскрываю карты: объясняю, что на самом деле мы с Володей не расписаны. Лишнюю графу в анкете я аккуратно отрываю («Только не отрывай меня, пожалуйста, совсем… никогда!» – сказал вечером мой не-муж). У Троицкого один глаз карий, а другой – голубой и смотрит вбок, и я со странным ощущением гляжу ему в глаза – кажется, будто тоже начинаю косить, – и слушаю нескончаемый рассказ о кознях, которые ему строили ужасные женщины… Опять – ощущение ирреальности, взгляд на себя откуда-то сверху, как будто наблюдаю за своей оболочкой…

* * *

Следующий день можно назвать историческим. Я была удостоена беседы с «шефом» Александром Михайловичем Валенко.

Весь его облик – туша, отвисший живот, маленькие глазки на заплывшем жиром, лоснящемся лице – неприятно удивил. На важного и грозного шефа, о котором тремоло говорил Троицкий, этот приторно улыбавшийся, развалясь, колыхавшийся в кресле человек никак не походил. Разговаривал он с дешевым пижонством, сигарету за сигаретой курил «Честерфильд» и с упоением расписывал перспективы «процветания» в Зоне – слово, которое он произносил часто и с особенным удовольствием.

– Мой отдел привилегированный. Я вам больше скажу: нас в Зоне не любят. А почему? Потому что в «Комбинате» три машины с мигалками: у генерального, у директора спецпредприятия «Комплекс» – и у меня! Столовая здесь самая шикарная в Зоне, получше киевских ресторанов, и девушки у меня в отделе самые красивые… Суперзвезды всякие к нам каждый день приезжают – ну, там, сенаторы, иностранные корреспонденты, члены правительств… Процветаем, в общем. Знаете, наши горничные очень избалованы: а-а, говорят, опять какой-то министр приехал, надоели эти министры и академики!..

Он подождал моей реакции, но я молчала. Видимо, почувствовав неладное – что я не клюю на министров, шеф поменял тактику:

– Но вы, конечно, горничной работать не будете, у меня масса дел для журналиста, будем общаться с фирмачами, статьи писать, создавать в 30-километровой Зоне газету… Я для начала, пока нет ставки корреспондента, могу предложить вам полторы ставки горничной – по деньгам это уже немало; но как только у нас появятся новые «единицы» – а мой отдел скоро увеличится втрое! – я вас переведу…

По мере того как замасливались его глазки, он все более приторно уговаривал меня:

– Даю слово! Пока оформитесь горничной, но это временно, я думаю, даже и месяца не пройдет… Вот, например, наши инженеры получают по восемьсот – девятьсот рублей в месяц, – хотите, сделаю вас потом инженером? А нет, так будете корреспондентом чернобыльской газеты – представляете, какие у вас возможности откроются для журналистской карьеры после Чернобыля? Но учтите, мы здесь на виду, за нами всё замечают! Один верхний этаж чего стоит!..

(Впоследствии я узнала, что на втором этаже располагаются кабинеты членов Правительственной комиссии.)

Валенко увлекался и беспрерывно дымил мне в лицо. Впрочем, все же предложил сигарету – тогда я еще не знала, что в первый и последний раз удостаиваюсь сей особой чести. Видно было, что его распирает от гордости, что это не хрен собачий, а «Честерфильд»:

– Я только их курю. А то ведь как обычно бывает: приедут иностранцы, предложат нашим сигареты – а они сразу хватают… А мне если предлагают, я говорю: спасибо, у меня есть, всегда курю эти, привык… А теперь выкладывайте все о себе, – масленые глазки разгорелись живейшим любопытством. – Я всегда говорю тем, кто приходит ко мне устраиваться на работу: лучше вы сами о себе все расскажете, чем мне потом о вас расскажут. А в том, что любая деталь, о которой вы умолчите, станет мне известна, не сомневайтесь – у нас здесь соответствующие службы очень хорошо работают.

Мне решительно нечего было о себе выкладывать. Я даже растерялась. Валенко не преминул воспользоваться моим замешательством, и мне пришлось ответить на несколько бестактных и нескромных вопросов об отношениях с Володей. По наивности своей я тогда полагала, что так и надо.

«Ага, все ясно, – прозвучало комментарием, – значит, женат и двое детей, а туда же!»

Однако мой будущий шеф явно остался не удовлетворен. Казалось, он ожидал чего-то сногсшибательного, чего-то сенсационного в моей биографии, к примеру, скажи я, что состою в розыске, – и он обрадовался бы! В конце концов, видя, что зацепиться решительно не за что, он допросил меня, в каких московских ресторанах я бывала, гордо назвав несколько, вероятно, по его мнению, самых крамольных и обнаружив весьма слабое знание московской конъюнктуры (как я впоследствии догадалась, таким образом во мне пытались выявить замаскированную валютную проститутку), – но и тут его постигла неудача, так как никаких подозрительных заведений, кроме Дома кино, я не посещала. Тогда он уперся мне в глаза сверлящим взглядом, долженствующим меня смутить и заставить расколоться:

– Это – все? Не верю! Говорите же, я вас уверяю, лучше будет, если сами расскажете!

В ужасе перебирая свою безнадежно незапятнанную жизнь, я понимала, что обрадовать шефа решительно нечем, и вдруг – забрезжил свет! – с облегчением вспомнила подробности недавней ссоры с любимым, когда были и суицид, и милиция… Я тут же рассказала об этом Валенко, вспомнив еще почему-то и детские книжки о пионерах, которых допрашивали в гестапо…

Слабое и недоверчивое, но все же подобие удовлетворения мелькнуло в масленых глазках:

– Ну вот, теперь другое дело, я знал, что хоть что-нибудь обнаружится… Впрочем, мне бы все равно сообщили, – спохватился он. И жестко продолжил: – А теперь решайте: идете ко мне горничной на полторы ставки? Запроса на перевод я вам не дам, потому что оформлю вас временно, на два месяца. А потом переведу на хорошую должность.

Я согласилась. Срочно, назавтра, уволившись насовсем с места, куда с таким трудом попала, оборвав все концы и полагаясь только на слово будущего шефа.

Внутри назревала истерика.

* * *

На Вовкиной «вилле» стоял огромный букет роз, самых настоящих, красных. Оказалось, это для меня по Вовкиной просьбе притащила девушка Тома из «радиобиологической лаборатории», а попросту – из припятских теплиц. Начальник теплиц Николай Иванович Артемов и Томка жили в том же доме-теремке.

Сама Томка курила на лавочке в саду, отгоняя комаров. Мы с Володей сели рядом. У Томки – курчавые темные волосы; милая улыбка открывала прокуренные черные зубы.

– Я здесь за ребятами ухаживаю, за всем отделом науки, они у нас в Зоне самые умные, самые красивые! – Она заразительно засмеялась. – Вот, обещали меня взять к себе в «Комплекс», а то мой начальник – такая сволочь, совсем замучил… Только я им говорю: зачем я вам, вы – физики, а у меня и образования-то нет, я – торгашка, в торговле всю жизнь работала…

Я не знала, что на это отвечать, а Тома смотрела выжидательно круглыми чистыми глазами – такие глаза, широко раскрытые, прозрачные, я видела впервые; и я еще не знала, что отныне часто буду встречать в Зоне этот взгляд, названный мною позже «феноменом птичьего глаза». И виновата здесь была отнюдь не радиация…

– Спасибо тебе за цветы, Тамара, такие классные!

– Ага, и не мутанты вовсе! А то все брехали: в Припяти через год после аварии цветы будут та-акие! Огурцы будут та-акие! Крысы будут та-акие! (Она развела руки на полтора метра.) Одним словом, мутанты!

Меня от последнего слова слегка передернуло, а Тамара опять заразительно захохотала. Она – из города Макеевки, мать-одиночка…

Вечером мы с Володей гуляли по тихим зеленым чернобыльским улочкам. Они были безлюдны и слегка запущены, но это только добавляло им очарования. Над головой висели каштаны, в садах зрели яблоки, пахло пряной летней зеленью, цветами… Мы счастливо смеялись, я вскарабкалась любимому на плечи, ехала, задевая лицом широкие каштановые листья, и даже запела…

Володя сказал:

– Надюш, не надо петь на улице!

– Да? Почему? Никого же нет!

– Да нет, не поэтому… И вообще, я зря нес тебя под деревьями, – пробормотал он, осторожно опуская меня на землю, и в его взгляде я прочла внезапную тревогу и сожаление. – Вот черт! Не подумал…

У меня потемнело в глазах. Господи! Как же это я забыла?! В упоении счастьем с любимым я совершенно забыла, где нахожусь! Мне казалось, что мы гуляем на даче или приехали отдыхать в какое-то приятное местечко…

В этот момент я, наверное, впервые осознала, какие жестокие и коварные шутки может играть с человеком радиация… Впрочем, степень моего ужаса и Володиного мимолетного испуга почему-то несоизмеримы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.