- -
- 100%
- +
— Залезай, — бросила она приказным тоном. А потом, уже обращаясь к сыну, сменила интонацию на более ласковую: — Домой, Джак.
Дорога обратно была мучительной. Телега подпрыгивала на каждой кочке, отдаваясь ноющей болью в спине. Я очень сильно хотела есть — живот скрутило в тугой, болезненный узел. Где можно обменять талоны? Я видела, как другие люди прямо у шатра подходили к другому прилавку и получали за «хозбытовые» талоны куски мыла, свёртки с солью, и ткань. Мысли метались. Ладно, по ходу дела разберусь. На голодный желудок всё равно невозможно трезво думать.
Телега резко остановилась. Я вздрогнула. Мы уже были у моего покосившегося забора. Солнце ещё было довольно высоко, золотя верхушки деревьев. Если я правильно понимаю, до захода солнца ещё часов пять. Отлично, успею осмотреть дом, но первым делом нужно покушать.
Я спрыгнула на землю, и мои ноги, одеревеневшие от долгого сидения, чуть не подкосились. Сделала шаг к калитке, уже чувствуя запах собственного дома — влажной земли и молодой зелени.
— Онира.
Её голос был как удар хлыстом по обнажённым нервам. Я обернулась. Она стояла у телеги, её рука была вытянута вперёд, ладонь раскрыта. Простой, безоговорочный жест хозяина. В её глазах не было ни злости, ни торжества. Была спокойная уверенность. Как у человека, который протягивает руку за своей же кружкой.
И в этот миг в памяти вспыхнуло не моё, а воспоминание Ониры. Чёткое, как будто это было вчера: её собственная, худая рука разжимает пальцы и кладёт такие же деревянные плашки на эту же грубую ладонь. Снова и снова. Неделя за неделей. И сопутствующее чувство — горькое, приглушённое, привычное — что так и должно быть. Что у неё нет права на то, что она заработала.
Вот оно как. Они не просто забрали вещи отца Ониры. Они присвоили её жизнь. Её труд, её пот, её время превратили в ресурс, который они качали, как воду из колодца.
Ярость поднялась из самой глубины, горячая и слепая, сжигая горло. Мои пальцы в кармане так сильно сжали талоны, что дерево, казалось, вот-вот треснет. Нет. Это моё. Я это выстрадала.
Тётка смотрела на меня уже с лёгким, но чётким намёком на нетерпение. И холодный голос разума прорезал пыл ярости: отдай. Отдай им талоны, иначе они заподозрят, что ты не Онира.
Это было страшнее всего. Глотнув воздух, полный запахов улицы и собственного страха, я вытащила из кармана два талона. Не глядя на неё, положила их на её ладонь. Дерево глухо стукнуло о кожу.
Тётка даже не взглянула. Её пальцы сомкнулись над моей «оплатой».
— Жди, — бросила она коротко, развернулась и зашагала прочь, в сторону соседней улицы. Джак, усмехнувшись, хлопнул вожжами, и телега с лошадью покатила в том же направлении.
Я стояла как вкопанная, сжав пустые кулаки. Она жила так близко, через три дома от моего, на другой стороне улицы. Всегда на расстоянии вытянутой руки. Всегда в курсе всего.
Минуты тянулись мучительно. Я слышала, как где-то лаяла собака, кричали дети. Наконец, её тяжёлые, размеренные шаги вернулись. В руках она несла небольшой узелок из грубой, небелёной ткани.
Она подошла вплотную, нарушая личное пространство. Не протянула, а сунула этот свёрток мне в руки. Её пальцы на миг впились в моё запястье — цепко, словно проверяя упругость плоти. Потом она развернулась и ушла, не сказав больше ни слова.
Я осталась одна на пустынной улице, с жалким узелком в руках. Чувство унижения было таким острым, физическим, что хотелось кричать. Или разбить этот свёрток о землю. Так, спокойно, — прошептала я себе. — Это ничем не поможет.
Вместо этого я открыла калитку, зашла за свой забор и направилась к дому. Дверь захлопнулась за моей спиной, отрезав меня от внешнего мира густым, знакомым полумраком. Я стояла в комнате, дрожа от усталости и невысказанной ярости. Потом подошла к стулу и развязала узел.
Внутри лежало: три варёных яйца, уже холодных, с потрескавшейся скорлупой. Небольшой, тёмный, волокнистый ломтик вяленого мяса, от которого пахло дымом и травами. Кусок чёрного хлеба, уже изрядно зачерствевший. И небольшая глиняная миска, прикрытая тряпицей, — внутри остывшая гречневая каша, простая, без масла.
Ничего из «хозбыта», даже куска мыла. Тот талон, видимо, пошёл в «общий котёл». Или просто стал её бонусом.
Я смотрела на эту «плату». И я тут же подсчитала: калорийность критически низкая. Белка недостаточно для восстановления мышц после такого труда. Это не питание. Это подачка, чтобы организм не отключился до завтрашнего рабочего дня. Чтобы «инструмент» не сломался раньше времени. Так вот почему тело Ониры такое худое и истощённое — стараниями тётки.
Руки затряслись сильнее — теперь от слабости. В глазах поплыли тёмные пятна. Голод, отложенный на время адреналином, навалился всей своей тяжестью. Если сейчас не поесть, я не смогу даже нормально осмотреть дом. Сил не хватит.
Я взяла одно яйцо. Очистила его, и скорлупа посыпалась на пол мелкими кусочками. Первый укус... и тело ответило волной благодарности — такой животной, такой первобытной, что на глаза навернулись слёзы. От злости или от облегчения, я сама не знала. Я съела его быстро, вместе с кусочком хлеба, давясь, но чувствуя, как тепло и слабая энергия растекаются по закоченевшим внутренностям. Голова прояснилась. Дрожь в руках утихла.
Я отложила оставшуюся еду. Нужно будет правильно её распределить, чтобы и на утро что-то осталось. Сейчас же, пока в жилах ещё тлела энергия от съеденного, пока за окном было светло, нужно было действовать.
Я выпрямилась, смахнула со лба пот. Голод притупился, но ярость — нет. Она сжалась в твёрдый, холодный комок в груди. Хорошо. Пусть горит. Но теперь она будет гореть ровно, давая свет, а не пожар.
Я обвела взглядом комнату. Спальня была осмотрена утром поверхностно. Нужно тщательнее. Должна быть кухня или хотя бы очаг. Кладовая. Чердак. Подпол.
Я вышла из комнаты в небольшой коридор, где находился выход из дома. Повернула голову направо. Время осмотра. Мне нужно было знать этот дом лучше. Каждый угол, каждую щель, каждый забытый предмет. Всё, что могло стать козырем в выживание, где правила ранее писала не я. До темноты оставалось время. И я не могла позволить себе тратить его впустую.
Глава 7
Взявшись за скобу первой неисследованной двери, я на секунду замерла. Что там? Кладовая с припасами? Пустая коморка? Сердце забилось чуть чаще — не от страха, а от предвкушения. Я толкнула дверь.
Первое, что ударило в нос — запах сырости, влажного дерева и слабый, едва уловимый оттенок чего-то мыльного. Небольшая комната. И сразу — откровение. В углу стояла простая деревянная лохань, довольно вместительная. Рядом — деревянная скамья и оцинкованное ведро на ней. И... о, боги. В полу, под небольшим наклоном, зияла аккуратно выложенная камнем дыра, прикрытая тяжелой откидной доской. Слив. Примитивный, но работающий слив.
Но настоящее чудо ждало у стены. К самой лохани подходила труба. Простая, железная, местами покрытая рыжими подтёками. А на ней — грубый кран. Рука сама потянулась, повернула его.
Сначала — глухой удар где-то в недрах стен, бульканье. Потом, с хрипом, хлынула вода. Сначала ржавая, потом всё светлее, пока не стала прозрачной, холодной, бьющей струёй в лохань. Звук падающей воды наполнил маленькую комнату, и для меня он был прекраснее любой музыки. Вода. В доме.
И тут, будто от этого звука, в памяти всплыл образ. Не мой. Её. Ониры. Чёткий, тёплый, живой. Мужские руки, сильные, с жилками, крутят гаечный ключ. Маленькая, худенькая ручка подаёт ему тяжёлую железную деталь. Смех. Запах металла, масла и его одежды.
— Папа, а зачем?
— Чтобы у моей принцессы всегда была чистая вода. Чтобы не таскала вёдрами, как все.
Слово «принцесса» прозвучало в моей голове с такой нежностью, что в груди что-то ёкнуло — остро и щемяще. Не моя память, но моё сердце отозвалось на эту любовь. На эту заботу. Я подставила ладони, умыла лицо, пила прямо из-под крана, смеясь сквозь брызги, а по щекам катились тёплые, странные слёзы. Не от жалости к себе. От благодарности. Спасибо, — подумала я.
У Ониры был очень заботливый и любящий отец. Жаль, что не каждая девочка познаёт отцовскую любовь. С грустью о своём детстве подумала я. Я не знала своего отца, ещё до моего рождения он умер от продолжительной болезни.
Я вытерла лицо, закрыла кран и огляделась. На полках, грубо сколоченных из досок, стояли разные склянки. Я потянулась к одной. Внутри — жидкая, мутная субстанция, пахнущая щёлоком и непонятными травами. Мыло. Домашнее, не ахти, но мыло. Рядом — небольшая деревянная баночка с плотной крышкой. Я открыла её.
И в нос ударил аромат — резкий, чистый, праздничный. Мята. И ещё что-то травяное. Внутри лежал сероватый мелкий порошок.
— Зубной порошок, — выдохнула я вслух, и на губах сама собой появилась улыбка. Настоящая. Первая за... казалось, за вечность. День становился определённо лучше.
Я аккуратно поставила баночку на место и вышла, направляясь ко второй двери.
Она вела в небольшую, узкую комнатку. Кухня. В углу — компактная кирпичная печь с двумя конфорками. Рядом — груда аккуратно сложенных щепок и несколько поленьев. Маленький стол, один стул (точно такой же, как в главной комнате), и тумба с дверцами. И — о, чудо из чудес — в стене была вмурована раковина. И над ней — ещё два таких же крана. Сердце забилось быстрее. Я бросилась к ним, повернула.
Тот же стук, то же бульканье, та же струя сначала ржавой, потом чистой, холодной воды. Отец Ониры был гением. Он провёл воду и сюда.
На столе стояла простая масляная лампа. Значит, свет будет. Я открыла тумбу. Нехитрый набор: чугунная сковорода, кастрюля, несколько глиняных мисок и кружек, деревянные ложки, нож с обломанным, но всё ещё острым кончиком. Всё в пыли, но целое. Настоящее богатство.
А в конце кухни была ещё одна дверь. Я подошла и распахнула её. Открылся вид на задний двор. Заросший, запущенный, но уж точно мой. Я увидела очертания грядок, погребённые под буйными сорняками, и пару корявых деревьев вдалеке. Осмотрю завтра, — решила я.
Вернувшись к тумбе, я заметила маленький, неприметный деревянный ящик в углу. Открыла его. Внутри, на мягкой стружке, аккуратно лежали тонкие, похожие на щепки, палочки с тёмными головками. Память услужливо подсказала картинку: отец чиркает одной такой о камень, и вспыхивает огонёк. Местные спички. Серные, примитивные, но в хозяйстве очень необходимые.
Я стояла посреди своей кухни, и чувство, которое переполняло меня, было почти головокружительным. Это было чувство обретения фундамента под ногами. Понимания, что всё не настолько критично, как казалось ранее. Крошечного, хрупкого, но контроля. У меня была вода. Было мыло. Был огонь. И была крыша над головой, которая в моём случае была невероятной роскошью и местом, где я смогу спокойно всё обдумывать и анализировать.
С этим знанием, с этой тихой, уверенной радостью, я взяла кастрюлю и наполнила её водой. Зажечь печь не составило труда, и вот уже звук горящих поленьев начал потрескивать в топке. Я оставила греться воду, и приподнятое настроение придавало сил. Теперь, после осмотра, нужно принять ванну и смыть с себя грязь и пот. Нужно найти чистое полотенце, если оно есть, и во что-то чистое одеться. Приготовить мыло и почистить зубы. Боже, в этом времени как мало нужно для счастья, — улыбаясь про себя думала я, предвкушая водные процедуры.
Обещание чистоты придавало сил. Пока вода греется, нужно найти полотенце и во что одеться после. Так. Шкаф в комнате. Я направилась в сторону спальни, даже не замечая за собой, что подпеваю про себя какую-то довольную мелодию и забываю о месте, в котором меня быть вообще не должно.
Я шла к шкафу, напевая какую-то глупую мелодию, и вдруг поймала себя на мысли, что уже почти забыла — я здесь чужая. Что моё тело вообще-то принадлежит другой девушке. Что я не знаю, как здесь оказалась и смогу ли вернуться.
Зайдя в комнату, я подошла к старому, почерневшему от времени шкафу. Рука замерла на ручке шкафа.
А главное — я не знаю, заметил ли уже кто-то, что я не настоящая Онира.
Глава 8
Я потянула ручку шкафа, и его дверца скрипнула, открывая незамысловатое содержимое: на вешалке болтались два одинаково унылых, серых платья из грубой ткани. На боковой полке лежал сложенный головной платок. На другой — стопка простого, домотканого белья. Всё пахло пылью, затхлостью и какой-то безнадёжной серостью.
«Нет, — подумала я, осознавая, что тут нет полотенца. — Это не может быть всё.»
Я обернулась и начала более внимательно осматривать комнату. Мой взгляд упал на кровать, а точнее — на пространство под ней. Там, в полумраке, виднелся продолговатый деревянный ящик, скромно спрятанный от посторонних глаз. Я присела на корточки, подтянула его к себе, чувствуя вес. Откинула крышку.
Сверху лежали сложенные тряпицы, грубые на вид, но приятно плотные. Память Ониры мягко подсказала: полотенца. Простые, хозяйственные, но лучше, чем ничего. Под ними — ещё несколько предметов нижнего белья и, завернутая отдельно в кусок чистой ткани, сложенная ночная рубаха. Я развернула её. Она была не новая, но чистая, почти не ношенная, сшитая из более мягкой, отбеленной материи.
«Вот это находка, — мысленно улыбнулась я. — Сегодня определённо мой день.»
Я взяла одно полотенце, мягкую сорочку, свежее бельё. И отнесла этот скромный, но такой ценный клад в ванную комнату, положив всё на скамейку, что так удобно располагалась рядом с лоханью.
Вернувшись в кухню, я смотрела на воду в кастрюле, которая никак не хотела закипать. Мне казалось, что прошла вечность, а на поверхности лишь лениво поднимались редкие, мелкие пузырьки. Я стояла, глядя на живые, жаркие языки пламени, и чувствовала, как это тепло начинает медленно расходиться по холодной комнате, согревая не только воздух, но и меня саму, даря странное, глубокое спокойствие.
Наконец, вода начала издавать первые предгрозовые бульканья, сообщая, что она на подходе к кипению. Я сняла кастрюлю, обмотав ручку тряпкой, и осторожно понесла её в ванную комнату. Вылила почти кипяток в лохань. Потом открыла кран с холодной водой, регулируя температуру до идеальной — горячей, но не обжигающей. Добавила щедрый кусок того самого, пахнущего щёлоком мыла. Запах, конечно, был далёк от лавандового, но сейчас он пах для меня одним — очищением. Настоящим, физическим.
Я сбросила с себя грязное, пропахшее потом, землёй и страхом платье, стянула липкое от пота бельё и с облегчением отшвырнула их в угол. Первый шаг в тёплую, замутнённую мылом воду был... чистым блаженством. Абсолютным. Я опустилась в лохань с глухим, невольным стоном облегчения, позволив воде закрыться над плечами. На секунду мир прекратил своё существование. Не было ни прошлого, ни будущего. Были только тепло, обволакивающая тишина и ощущение, что с кожи, с волос, с самой души смываются целые слои чужой жизни, тяжёлого дня и накопленного стресса.
Я не могла остановиться. Намыливала руки, лицо, тело снова и снова, с каким-то почти детским, иррациональным усердием, пока пена не начала вываливаться через края лохани, растекаясь по полу веселыми белыми хлопьями. Пусть. Я позволяла себе эту маленькую, никому не видимую шалость. После того, что произошло — после взрыва, пробуждения в чужом теле, каторжного труда и унижения у забора — я заслужила хотя бы это.
Я встала, взяла стоявший рядом кувшин и окатила себя чистой, уже прохладной водой из-под крана. Мурашки побежали по коже, но под ними я чувствовала нечто новое — чистоту. Я смыла не только этот день, но и всё, что ему предшествовало. Я быстро вытерлась грубым, но прекрасно впитывающим полотенцем, и надела свежую рубаху. Ткань была прохладной и удивительно мягкой, пахла солнцем и долгой сушкой на ветру. Это ощущение было почти роскошным.
Прибрав за собой в ванной, я вернулась в комнату. Пора было подкрепиться. Я достала кашу и кусок вяленого мяса, что так щедро «с барского плеча» выделила мне «добрая тетушка», и приступила к неспешной трапезе. Каша была суховатой, мясо жевалось с трудом, требовало усилий, но даже это не могло остановить меня от простого, животного желания восполнить силы и дать измождённому телу долгожданную пищу.
И пока я жевала, мысли, сдерживаемые весь день деятельностью и открытиями, наконец ворвались внутрь, настойчивые и неумолимые. Что, чёрт возьми, произошло? Огонь.Взрыв. Удар. Тьма. Потом — это пробуждение в другом времени, в другом теле. Я умерла? Или я просто в отключке, и это просто защитная реакция моего мозга, вырисовывающая этот невероятно детальный мир вокруг, который поэтому и кажется таким реальным? Или... что-то другое? Прорыв в другую реальность? Теории кружились в голове, сталкивались, не находя ответа, только порождая новые вопросы. Одно было ясно как день: нужно найти путь домой. К себе. К своей жизни. А пока я здесь. Я — Онира. Пока что. Эта мысль, вместо того чтобы подавить, странным образом укрепила меня. Надежда на возвращение зажглась внутри крошечным, но упрямым огоньком и отозвалась твёрдой теплотой в сознании.
«Я вернусь, — прошептала я сама себе в тишине комнаты. — Я просто обязана вернуться домой.»
В окно уже смотрела густая, синяя темнота ранней ночи. Я потушила лампу, погасив последний островок дрожащего света в доме, и подошла к окну, прижавшись лбом к холодному, слегка запотевшему стеклу. Тишина за окном была почти абсолютной, нарушаемой лишь редким стрекотом сверчков.
И тогда я услышала. Сначала — далёкий, едва различимый гул, больше похожий на грохот приближающейся грозы. Потом — чёткий, дробный, стремительно нарастающий топот. Копыт. Много копыт. Этот звук, чуждый и угрожающий, рассекал привычную пространственную ткань деревенской тишины. И он приближался. Не со стороны полей, а с другой окраины, откуда, судя по всему, шла большая дорога.
Сердце заколотилось где-то в горле. Я инстинктивно вжалась в стену рядом с окном, боясь высунуться, но отчаянно пытаясь разглядеть что-то в кромешной, непроглядной тьме.
Их было много. Тьма у дороги вздыбилась, заплясала в скупом свете тусклой, только что взошедшей луны, наполнилась низким, сдержанным рокотом и приглушённым звоном металла о металл. Мимо моего дома, по главной улице деревни, пронеслась сплошная, тёмная лавина. Ни криков, ни окриков — только сокрушительный, целенаправленный, несущийся куда-то грохот копыт, промчавшийся сквозь, казалось, спящее поселение и растворившийся в ночи на другом его конце.
Тишина, которая воцарилась после, была оглушительной. Ни лая перепуганных собак, ни тревожных криков, ни даже привычного скрипа ставней. Ничего. Как будто деревня затаила дыхание, вжалась в землю. Или... дыхание у неё просто выбили?
Что-то случилось. Что-то важное. Возможно, страшное. Но если бы была настоящая беда — нападение, пожар, — поднялась бы тревога, зажглись бы факелы. А здесь была только эта давящая, полная недосказанности тишина и отдалённый, замирающий вдали топот.
Я медленно вернулась к кровати, забралась под грубое, но тяжёлое и тёплое одеяло. Тело ныло приятной, мирной усталостью после тепла, чистоты и сытости.
«Если бы случилось что-то по-настоящему ужасное, вся деревня стояла бы на ушах, — попыталась я успокоить себя. — Наверное, это просто... проезжали. Гонец. Или патруль. Да.»
Но холодок тревоги, тонкий и острый, как лезвие, уже поселился внутри, рядом с только что обретённым покоем, нарушая его хрупкую гармонию.
Я закрыла глаза, и усталость, сильнее любых страхов и размышлений, накрыла меня тяжёлым, беззвёздным, милосердным покрывалом. Для самой себя я даже не заметила, как провалилась в глубокий, беспробудный сон.
И лучше бы я не засыпала.
Глава 9
Холод… Холод и гнетущая, вязкая сырость окутывали меня во тьме. Это была не просто ночь или отсутствие света. Это была субстанция, живая и плотная. Она обволакивала, давя мнимой заботой, обманывала своей вседозволенностью. Я стояла на полу босиком, и леденящий холод, твердый и гладкий, как керамическая плитка, проникал в кожу ступней, а тело сотрясал мелкий, неконтролируемый озноб, пробирая до самых костей. Изо рта вырывалось короткое облачко теплого пара, которое тут же бесследно растворялось в непроглядном мраке. Я зажмурилась, потом снова открыла глаза — ничего. Только та же густая, абсолютно чёрная пелена.
«Где я?» — первая мысль ворвалась в мою голову, острая и чёткая.
«Что это за место?» — Тревога и паника, холодные, скользкие тени, начали медленно красться в моё сознание, не предвещая ничего хорошего.
Я решилась. Собрав волю в кулак, я открыла рот и произнесла: «Тут кто-то есть?»
Но ничего не вышло. Ни единого звука. Не шёпота, не хрипа — только безмолвное движение губ. Ужас, острый и мгновенный, пронзил меня. Я подняла руки и обхватила своё горло ледяными пальцами. Что происходит? Думала я, не понимая, почему я не могу издать ни звука, куда делся мой голос? В нарастающей панике я начала крутить головой, безумно вглядываясь в беспросветную тьму.
И тут, в этой немой и непроглядной темноте, я наткнулась взглядом на кошмар. Кошмар, которого просто не могла себе представить.
Я увидела их.
В самой глубине черноты, будто из другого измерения, проступили два сияния. И это явно были не светильники, не отражения. Это были — Глаза. Огромные, миндалевидные, пылающие неестественным, глубоким, бездонным фиолетовым светом. А в их центре — узкие, как отточенные лезвия, вертикальные зрачки. Они не моргали. Они просто существовали, взирая на меня из своей вечности.
Весь воздух вырвало из лёгких. Я замерла, парализованная чистейшим, животным ужасом, от которого стыла кровь. Этот взгляд не был любопытным. Он был безразлично-враждебным. Холодным, оценивающим, полным немой, абсолютной угрозы. Как если бы я, ничтожный жучок, потревожила сон огромного, древнего хищника, и теперь он рассматривал меня, решая, как именно следует раздавить.
Глаза начали приближаться. Не двигаясь с места, они просто становились больше, заполняя собой всё поле зрения, вбирая в себя пространство. Фиолетовый свет лизал края тьмы, обрисовывая смутные контуры чего-то огромного, колоссального, не поддающегося пониманию. В груди всё сжалось ледяными тисками, сердце замерло.
Я вскрикнула — коротко, беззвучно в этой немой пустоте — и инстинктивно закрыла голову руками, падая на колени в ожидании удара, конца, небытия.
Удар!
Боль, резкая и реальная, всколыхнула сознание. Я лежала на холодном, шершавом полу комнаты, сбив с себя грубое одеяло. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный, панический ритм. Я дышала, как загнанная лошадь, и каждый вдох обжигал лёгкие. Пол под ладонями был твёрдым, знакомым, домашним. И очень, очень холодным.
— Кошмар... — выдохнула я хрипло, прижимая ладонь к груди, пытаясь унять дикую дрожь, пробивавшую насквозь. — Всего лишь кошмар...
Но реалистичность, телесность ощущений — тот леденящий холод, плотность тьмы, этот всевидящий, бездушный взгляд — было сложно воспринять просто как дурной сон. И эти глаза. Они напомнили мне змей. Именно у змей такие вертикальные зрачки. Но почему фиолетовые? Почему такие огромные? Холод того места, ощущение полной беспомощности, этот пронизывающий взгляд... После всего, что я пережила за последние сутки, мой мозг явно начал сбоить, рождая в кошмарах таких монстров.
«Как я ещё не сошла с ума?» — пронеслось в голове слабой, измученной мыслью.
За окном прокричали петухи — сначала один, заливисто и громко, потом другой, подхватывая, перекликаясь по всей деревне. Звук был живым, земным, грубым и прекрасным в своей обыденности. И только сейчас, под этот утренний крик, я полностью осознала, что лежу на полу в доме Ониры. Этот звук втянул меня обратно в реальность, оторвал от липких паутин сна. В окно, сквозь мутноватое стекло, уже пробивались первые, бледно-серые, размытые лучи утра, потихоньку разгоняя ночные тени.
Собравшись с силами, я поднялась с пола. Остатки страха ещё колотились под рёбрами, сжимая желудок. Мне не хватало света. Тусклого рассвета было мало для того, чтобы прогнать этот внутренний холод. Я потянулась к лампе, чиркнула спичкой. Желтоватый, неровный свет вспыхнул, осветив стены, стул, кровать. Этот простой, рукотворный свет возвращал мне чувство безопасности, осязаемости мира.
«Нужно умыться, — твёрдо сказала я себе. — Привести себя в чувства. Смыть этот ужас.»