Последний портрет императрицы

— Рука прекрасная.

— Тогда почему вы собрались умирать?

Он тяжело вздохнул.

— Потому что вы никак не хотите понять простую вещь. Когда копируешь парадный портрет государыни, задача состоит в том, чтобы сохранить образ, который от тебя ждут. Не всякая правда обязана появляться на холсте только потому, что вы её заметили.

Анна отвернулась к окну.

Петербург проплывал мимо серым, влажным и чрезвычайно занятым собой. У ворот толпились извозчики, торговцы прикрывали товар от мокрого снега, женщина в старом платке тащила за руку мальчишку, который упорно пытался остановиться возле каждой застывшей лужи. Копыта разбивали жидкую снежную кашу, на углу ругались двое возчиков, а над крышами висело низкое небо, при котором город казался построенным непосредственно внутри облака.

— А если человек на портрете всё-таки есть? — спросила она.

— Анна Павловна.

— Всё, молчу.

— Постарайтесь сохранить это состояние и во дворце.

Она выдержала несколько секунд.

— Я там вообще зачем?

Андрей Ильич посмотрел на неё с усталостью человека, которому судьба посылает одно испытание за другим исключительно в женском обличье.

— Затем, что господин Ланской потребовал явиться мастеру, а мне нужен рядом человек, который знает, где именно вы полезли исправлять слой.

— Вы же знаете.

— Я знаю, где вы должны были его исправлять. Это, как выяснилось сегодня утром, далеко не одно и то же.

Анна снова повернулась к окну, чтобы он не увидел улыбку.

Во дворце оказалось жарко.

После мокрой улицы и холодной кареты тепло сначала показалось благословением, а через несколько минут превратилось в отдельное испытание. Верхнюю одежду пришлось оставить у лакея, перчатки Анна сунула внутрь капора и тут же забыла, куда именно, а мокрые волосы у висков начали сохнуть и неприятно щекотать кожу.

Людей вокруг было значительно больше, чем она ожидала. Они появлялись из дверей, исчезали за другими дверями, передавали бумаги, ждали, кланялись, переговаривались вполголоса. Кто-то нёс коробки, кто-то папки, кто-то поднос с чашками; запах горячего воска смешивался с духами, влажной шерстью и теплом натопленных комнат.

В детстве Анна представляла дворец местом, где императрица сидит под балдахином и управляет Россией.

Теперь выяснялось, что Россия, вероятно, управлялась бесконечным количеством мужчин, которые торопились по коридорам и очень боялись куда-нибудь опоздать.

Портрет унесли вперёд, а Анну с Андреем Ильичом оставили в небольшой комнате с двумя креслами, столиком, высокой изразцовой печью и часами, которые тикали так громко, словно имели здесь собственный чин.

Андрей Ильич сел и вытянул ноги.

Анна сначала остановилась возле окна, потом отошла к двери, вернулась обратно и обнаружила, что учитель следит за ней.

— Не ходите.

— Я стою.

— Вы сейчас снова пойдёте.

— Я никогда не хожу, когда нервничаю.

— Вы уже четыре раза дошли от окна до двери.

Анна оглядела комнату.

— Здесь всего три шага.

— Это никак не меняет количества.

Она всё-таки села, но почти сразу обнаружила, что на стуле неудобно сидеть в мокрой юбке. Пришлось подняться и снова устроиться возле окна.

За стеной кто-то засмеялся. Потом раздались быстрые шаги, приглушённый мужской голос, звук открывшейся двери. Анна стала рассматривать бронзовую ручку на шкафу, чтобы не прислушиваться.

Получалось плохо.

— Вы её видели? — спросила она.

Андрей Ильич даже не поднял головы.

— Кого именно?

— Вы прекрасно знаете кого.

— Если вы спрашиваете о государыне, то разумеется.

— Близко?

Теперь он посмотрел на неё.

— Достаточно близко, чтобы понимать: если вас туда позовут, отвечайте только на то, о чём спросили.

— Это сейчас был ответ на мой вопрос?

— Это был более полезный ответ.

Анна сложила руки на груди.

— И всё-таки какая она?

— Анна Павловна.

— Мне как художнику интересно.

— Тогда спрашивайте как художник.

Она немного подумала.

— Она похожа на свои портреты?

Андрей Ильич усмехнулся.

— Ни один человек не похож на свои портреты постоянно.

— Очень удобно.

— Сегодня утром вы сами прекрасно объяснили, почему.

Дверь открылась раньше, чем Анна успела ответить.

На пороге появился тот же чиновник.

— Господин Соколов.

Андрей Ильич поднялся настолько быстро, что коленом едва не задел кресло.

— Да.

— Её величество желает поговорить с вами.

Анна тоже сделала шаг к двери, но Ланской остановил её взглядом.

— Вы останьтесь здесь.

Андрей Ильич успел бросить на неё предупреждающий взгляд и исчез в коридоре.

Оставшись одна, Анна попыталась честно выполнить приказ.

Первые несколько минут она стояла у окна. Потом рассмотрела рисунок паркета, часы, резьбу на ножках стола и маленький пейзаж над камином. На столике лежала сложенная газета, но взять её Анна не решилась: почему-то казалось, что во дворце даже читать чужую газету следует только после специального разрешения.

Через десять минут она пришла к выводу, что Андрей Ильич получил новый заказ.

Через пятнадцать начала всерьёз размышлять, знает ли тётка Прасковья Павловна кого-нибудь, способного передать чистое бельё в крепость.

К этому времени она окончательно проголодалась и вспомнила хлеб на подоконнике с такой нежностью, какую обычно испытывала только к удачным рисункам.

Когда дверь снова открылась, Анна вздрогнула.

На пороге стоял Ланской.

— Анна Павловна Ржевская?

— Да.

— Пойдёмте.

Она торопливо выпрямилась.

— Куда?

Чиновник уже отвернулся.

— Её величество хочет вас видеть.

На этот раз коридоры показались длиннее.

Анна несколько раз пыталась выяснить, что произошло с портретом, но Ланской всякий раз отвечал одинаково:

— Вам скажут.

Никакого успокоения эта фраза не приносила.

В одной из комнат пришлось ждать ещё немного. Лакей открыл высокую дверь, Ланской отступил в сторону, и Анна первым делом увидела портрет.

Он стоял у дальней стены.

Возле него находились Андрей Ильич и двое незнакомых мужчин. Один держал бумаги, второй разговаривал вполголоса с чиновником у стола. У окна, положив руку на спинку кресла, стояла Екатерина Алексеевна.

Первой мыслью Анны было, что художники действительно лгут. Совсем немного, иногда почти из лучших побуждений, но всё-таки лгут.

Императрица оказалась ниже, чем на парадных полотнах, и полнее. Лицо было мягче и живее, чем позволяли официальные изображения, волосы под светлым чепцом убраны просто. Ни короны, ни мантии, ни драгоценностей, способных, по мнению Анны, оплатить как минимум небольшой уезд. На Екатерине было светлое домашнее платье с кружевом у ворота, а голубые глаза смотрели так внимательно, что Анна сразу забыла все наставления Андрея Ильича насчёт спокойствия.

Она поклонилась и уже в процессе поняла, что слишком низко.

Выпрямилась, решила, что сделала это слишком быстро, и окончательно запуталась в собственных ногах.

— Подойдите, — сказала Екатерина.

Голос у неё был ниже, чем ожидала Анна.

Пришлось идти.

Императрица повернулась к портрету.

— Это вы?

Анна посмотрела сначала на картину, потом на Екатерину.

— Простите, ваше императорское величество?

Екатерина указала на руку портретной фигуры.

— Андрей Ильич утверждает, что кисть переписали вы.

Анна перевела взгляд на учителя.

Тот сохранял спокойное и достойное выражение человека, который при необходимости в ближайшие минуты откажется от самого факта знакомства с ней.

— Я немного её поправила.

— Немного?

— Пальцы. И форму кисти.

Екатерина подошла ближе к портрету.

— И жилку.

Анна почувствовала, как начинает краснеть.

— Да, ваше величество.

— Вчера её не было.

Значит, государыня действительно видела работу вчера.

Почему-то именно это напугало Анну сильнее всего. Одно дело было спорить с Андреем Ильичом в мастерской и совсем другое — понимать, что человек с портрета видел свою нарисованную руку до и после её вмешательства.

— Не было, — признала она.

Екатерина ещё несколько секунд рассматривала картину.

— Почему появилась?

Можно было сослаться на анатомию, свет, живописную правду и ещё десяток приличных слов, которыми художники объясняли собственное упрямство.

Анна вместо этого посмотрела на настоящую руку императрицы, лежавшую на спинке кресла. Короткие пальцы, тонкая кожа, заметные вены, сустав большого пальца — именно это она пыталась вернуть портрету утром.

— На картине рука была слишком молодой, ваше величество.

Андрей Ильич опустил взгляд. Один из мужчин возле стола перестал листать бумаги.

Екатерина посмотрела на Анну.

— Насколько слишком?

Вот здесь следовало остановиться. Анна понимала это совершенно ясно и даже успела услышать в голове голос тётки Прасковьи Павловны, которая советовала ей сначала думать, потом говорить и желательно делать между первым и вторым гораздо больший промежуток.

— Лет на двадцать.

Кто-то за спиной тихо кашлянул.

Андрей Ильич закрыл глаза.

Екатерина несколько мгновений продолжала смотреть на Анну, а потом рассмеялась. Не придворно и не особенно благозвучно — просто прикрыла рот пальцами и рассмеялась так, что мужчина с бумагами тоже позволил себе улыбнуться.

— Слышите, Андрей Ильич? Двадцать лет вы мне украли.

— Ваше величество, я стремился сохранить…

— И не вернули.

— Я лишь хотел…

— Именно этого я и боюсь. Художники всегда куда-нибудь стремятся.

Анна пока не понимала, разрешено ли ей дышать свободнее.

Императрица снова повернулась к портрету.

— Когда мне было сорок пять, господин Рослин сделал меня настолько величественной, что я сама едва себя узнала. Теперь каждый новый живописец считает своим долгом доказать, что с тех пор я изменилась исключительно платьем.

— Ваше величество слишком строги к художникам, — осторожно заметил Андрей Ильич.

— Я к ним щедра. Это значительно полезнее.

Екатерина подняла руку и несколько секунд рассматривала собственные пальцы.

— Мне шестьдесят шесть. Почему моя рука должна стесняться этого больше, чем я?

Ответа Анна не нашла.

Екатерина снова посмотрела на неё.

— Где вы учились?

— Сначала у отца. Потом у Ивана Матвеевича Горского.

Имя вызвало едва заметное движение бровей.

— Горского я помню. Пейзажи.

— Да, ваше величество.

— Как вы оказались у Соколова?

Анна заметила, как Андрей Ильич слегка напрягся.

— После смерти отца мне понадобилась работа.

— Женщине обычно рекомендуют мужа.

Анна на секунду замялась. Вспомнились тётка, два чрезвычайно подходящих молодых человека и один вдовец с лавкой, которого ей особенно настойчиво рекомендовали прошлой зимой.

— Мне тоже рекомендовали.

Уголок рта Екатерины дрогнул.

— И?

— Работа показалась надёжнее.

На этот раз улыбнулся даже Андрей Ильич.

Екатерина прошла к креслу и села, придерживая рукой платье. Движение вышло тяжеловатым; на мгновение губы её сжались, затем лицо снова стало спокойным.

Анна невольно отметила это так же, как отмечала положение плеча или складку ткани. На парадном портрете подобного движения никто бы не оставил.

— Вы рисуете с натуры? — спросила Екатерина, устраиваясь удобнее.

— Да, ваше величество.

— Быстро?

— Смотря кого.

— Разве человек имеет значение?

Анна уже открыла рот, но вовремя подумала.

— Если он всё время двигается — да.

Екатерина посмотрела на неё с интересом.

— Я двигаюсь?

Анна бросила взгляд на Андрея Ильича. Тот стоял так неподвижно, будто сам внезапно превратился в портрет.

Помощи ждать не приходилось.

— Сейчас почти нет.

— Почти?

— Руками.

Несколько секунд Екатерина смотрела на неё, потом кивнула на небольшой стул у стены.

— Хорошо. Сядьте и покажите, как надо.

Анна решила, что неправильно услышала.

— Простите?

— Стул стоит за вами. Возьмите бумагу.

Андрей Ильич наконец ожил.

— Ваше величество, если позволите, я могу сам…

— Нет, Андрей Ильич. Вашу версию я уже видела.

Сказано это было спокойно, без раздражения, но спорить после такой фразы никому в комнате не пришло в голову.

Лакей принёс небольшой столик, бумагу и карандаши. Анна села, расправила на коленях юбку и только теперь заметила, что на правом рукаве возле локтя осталось крошечное серое пятно от угля. Утром оно казалось совершенно неважным.

Теперь ей мучительно хотелось прикрыть его ладонью.

Напротив сидела императрица всероссийская; двое придворных мужчин смотрели на Анну с плохо скрываемым любопытством, Андрей Ильич наверняка уже мысленно подсчитывал последствия, а она должна была рисовать.

Екатерина положила ладонь на подлокотник.

— Так?

Анна посмотрела на кисть, потом на положение света.

— Если позволите, немного левее.

Екатерина спокойно уточнила:

— Руку?

— Да, ваше величество. Совсем немного.

Она передвинула ладонь.

— Ещё?

Анна наклонила голову, проверяя угол.

— Чуть-чуть. Вот теперь хорошо.

Императрица послушно сдвинула руку ещё на два пальца и устроила её на подлокотнике.

— Наконец-то мне объяснили, куда девать собственные руки.

Кто-то тихо усмехнулся.

Анна опустила взгляд на бумагу и провела первую линию.

После этого стало легче.

Она знала это чувство с детства. Пока думаешь о человеке перед собой, о его имени, платье, положении в обществе и о том, что он может сделать с твоей жизнью одним словом, рисовать почти невозможно. Работа начиналась в тот момент, когда всё лишнее отступало и оставались пропорции, свет, движение и форма.

Анна наметила общий контур кисти, проверила длину пальцев, чуть изменила положение большого пальца. Карандаш прошёл по суховатой складке кожи возле сустава, затем по лёгкой тени между пальцами. Здесь рука была совсем не той гладкой белой кистью, которую Андрей Ильич оставил вчера на портрете. Она прожила шестьдесят шесть лет и этого не скрывала.

Екатерина некоторое время наблюдала за ней, потом отвлеклась на бумаги.

Один из мужчин подошёл с письмами и начал докладывать о делах из Варшавы. Анна почти не вслушивалась. Императрица отвечала коротко, несколько раз задавала уточняющие вопросы, один раз раздражённо постучала пальцем по подлокотнику, и Анне пришлось остановиться.

— Ваше величество, — сказала она, не поднимая головы.

— Что?

— Рука.

Екатерина посмотрела на собственные пальцы и перестала ими двигать.

— Так лучше?

— Намного.

Примерно через пять минут Анна окончательно забыла, кто перед ней сидит.

Поэтому, когда Екатерина неожиданно спросила:

— Вы всегда так хмуритесь?

Анна продолжала смотреть на бумагу.

— Только когда мне мешают.

Карандаш остановился.

Память о дворце, придворных и российской императрице вернулась мгновенно.

Анна медленно подняла голову.

Андрей Ильич прикрыл глаза ладонью.

Екатерина смотрела на неё с явным интересом.

— Я вам мешаю?

— Вы двигали пальцами, ваше величество.

— Ах вот что.

— Простите.

Императрица устроилась в кресле удобнее.

— Продолжайте. Постараюсь вести себя прилично.

После этого она действительно сидела неподвижнее.

Рисунок занял около четверти часа. Когда Анна решила, что дальше начнёт только портить, она положила карандаш на край столика.

— Всё? — спросила Екатерина.

— Думаю, да.

— Покажите.

Анна поднялась и протянула лист.

Екатерина долго его рассматривала.

На бумаге была только рука и часть рукава — никаких лиц, трона или знаков власти. Возраст скрывать Анна не пыталась: на рисунке остались вены, суховатая кожа, широкий сустав указательного пальца. При этом рука вовсе не выглядела слабой. Скорее наоборот — в ней было что-то спокойное и уверенное, чего Анна утром никак не могла добиться на парадном портрете.

Екатерина поднесла лист ближе к свету.

— Вот это моя рука.

Анна промолчала.

— А на портрете?

— Тоже ваша, ваше величество.

Екатерина посмотрела поверх листа.

— Вы стали дипломатичнее, чем были десять минут назад.

— Я учусь быстро.

— Это полезно при дворе.

Фраза прозвучала легко, однако Андрей Ильич почему-то перестал улыбаться.

Екатерина передала рисунок мужчине, стоявшему рядом.

— Оставьте мне.

Затем снова обратилась к Анне:

— Завтра в десять часов вы придёте сюда.

Андрей Ильич сделал едва заметное движение.

— Ваше величество…

— Одна, — добавила Екатерина и посмотрела на него. — С карандашами и всем, чем вы обычно пользуетесь.

Анна всё ещё держала руки перед собой, хотя листа в них уже не было.

— Для чего?

Вопрос вырвался раньше, чем она успела решить, допустимо ли вообще спрашивать императрицу о её намерениях.

Екатерина откинулась на спинку кресла.

— Хочу проверить одну вещь.

Анна выдержала паузу, но любопытство победило.

— Какую?

Теперь Андрей Ильич совершенно определённо перестал дышать.

Императрица посмотрела сначала на него, потом на Анну.

— Умеете ли вы рисовать человека, когда заранее знаете, кто перед вами.

Она потянулась к лежащим на столе бумагам.

Разговор закончился.

На обратном пути Андрей Ильич молчал почти до самого Невского.

Карета качалась на колее. По стеклу ползли капли растаявшего снега, на улице уже начинало темнеть, а Анна, согревшись во дворце, снова мёрзла и безуспешно пыталась отыскать перчатки в складках капора.

Одна нашлась сразу.

Вторая исчезла.

Анна проверила рукава, сиденье и пространство возле ног.

— Завтра в десять, — произнёс наконец Андрей Ильич.

Она подняла голову.

— Я слышала.

— Одна.

— Это я тоже слышала.

Он посмотрел на неё долгим взглядом.

— И ради всего святого, Ржевская, если государыня завтра спросит, сколько ей лет на вашем рисунке, соврите.

Анна наконец обнаружила вторую перчатку под краем своего плаща и натянула её на замёрзшие пальцы.

— А если она заметит?

Андрей Ильич тяжело вздохнул и отвернулся к окну.

— Вот поэтому я и не хотел брать женщин в мастерскую.

Анна улыбнулась и вспомнила хлеб, оставшийся утром на подоконнике.

Если его ещё не съели, день можно было считать почти удачным.