Бойся ведьму, дракон!

Глава 1

В окна лился мягкий золотистый свет ранней осени. Было еще тепло, по-летнему, но в самом воздухе уже чувствовалась та особенная прозрачная грусть, которая бывает только в начале сентября. Пылинки танцевали в солнечных лучах, пересекающих мою лабораторию, и я, помешивая варево в котле, поймала себя на мысли, что мне это нравится. Тишина, покой и аромат сушеного зверобоя.

– Ты опять положила всего три лепестка календулы, – раздался скрипучий, словно несмазанная дверь, голос из угла.

Ворон Крах сидел на своей жердочке, нахохлившись и склонив голову набок. Его черный глаз-бусина неодобрительно поблескивал.

– Четыре, – поправила я, не оборачиваясь. – Я положила четыре.

– Три, – настаивал он. – Я считал. Ты вечно кладешь три, когда рецепт велит четыре. Потом зелье пенится не с той стороны, а виноват, конечно, Крах.

– Он прав, хозяйка, – поддакнул наглый голос от моих ног.

Черный кот Себастьян терся о мои щиколотки, норовя проскользнуть между мной и котлом.

– Он прав. Пенится оно всегда не с той стороны. В прошлый раз, когда ты забыла про луну, у меня усы двое суток вились штопором. Я до сих пор заикаюсь, когда вижу полынь.

– Ты всегда заикаешься, когда видишь полынь, потому что знаешь, что я настою её на спирту и буду протирать тебе уши от клещей, – парировала я, ловко перехватывая его попытку запрыгнуть на край очага. – А ну брысь!

Себастьян грациозно, будто так и задумал, приземлился на все четыре лапы и принялся вылизывать пушистую грудь.

– Грубость, – констатировал он, не поднимая головы. – И неблагодарность. Я, между прочим, слежу, чтобы твоя юбка не загорелась. А он следит, – Себастьян мотнул головой в сторону ворона, – чтобы твоя репутация ведьмы не пострадала от кулинарных ошибок.

– Это не кулинария, – процедила я сквозь зубы, добавляя в котел щепотку серебристой пыльцы. Жидкость послушно зашипела и поменяла цвет с болотного на бирюзовый. – Это «Слеза Дриады», настойка для смягчения кожи после долгой зимы. И без вас бы справилась.

– «Слеза Дриады»? – Крах каркнул так, словно я сказала неприличное слово. – Да в «Слезе Дриады» основной ингредиент – роса с осиновых листьев, собранная на утренней заре, а не эта твоя мучная пыльца из лавки толстяка Грега!

– Это не мучная пыльца, это… ох, да что я с тобой спорю! – я смахнула выбившуюся прядь темных волос со лба. – Лети на двор, лови мышей.

– Я ворон, – оскорбился Крах. – Я мышей не ловлю. Я питаюсь падалью. А твой эликсир сейчас свернется, потому что ты мешаешь против часовой стрелки, а рецепт, если бы ты соизволила его перечитать, велит мешать по часовой.

Я замерла, замерев с ложкой в воздухе. Ложка, и правда, описывала круги против солнца. Чертыхнувшись про себя, я сменила направление. Зелье довольно булькнуло.

– Видишь? – Крах довольно взъерошил перья. – А я молчу.

– Ты не молчишь, – вздохнула я. – Ты говоришь без остановки последние сто лет.

– Зато кот молчит, – заметил ворон.

Я опустила глаза. Себастьяна у ног не было. Холодок пробежал у меня по спине. Я резко обернулась.

Мой черный, пушистый, бесполезный кот сидел на подоконнике открытого окна, спиной к улице, и с самым невинным видом смотрел на меня, помахивая хвостом. А за его спиной, на столе, где сохли травы, ровным слоем была рассыпана моя запасенная, сушеная мята. Та, которую я собирала на болоте, рискуя жизнью.

– Себастьян, – голос мой был тихим, но в нем звенела сталь.

– Мята, – мечтательно протянул он. – Пахнет так… летом. Я подумал, ей нужно проветриться. А то лежит кучей, скучно ей.

– Мне нужно было для зелья! – воскликнула я, подлетая к столу. Спасать было уже нечего: мята перепуталась с шерстью, пылью и осенним пухом.

– Ты не говорила, – парировал кот, спрыгивая с подоконника и снова оказываясь у котла. Он демонстративно понюхал воздух над ним. – Хм. А пахнет вроде ничего. Но, кажется, ты переборщила с корнем дягиля. Будет отдавать тиной.

– Всё! – я выпрямилась во весь рост, уперев руки в бока. Ведьминский фартук был в пятнах, волосы растрепались, а на душе кипело благородное негодование. – С меня хватит! Никакого ужина! Ни крошки!

Себастьян, который как раз уселся, чтобы намывать мордочку, замер с лапой на весу.

– То есть как? – его голос потерял всю свою насмешливость.

– А вот так! – я повернулась к Краху. – И тебе, о всевидящее око, ни кусочка сыра! Будешь сидеть на своей жердочке и думать о своем поведении!

Крах обиженно завозился и спрятал клюв под крыло, демонстративно отвернувшись.

– Тирания, – буркнул он в перья. – Чистой воды тирания. Я всего лишь хотел, чтобы зелье удалось.

– А я хотела, чтобы мята осталась в пучке! – отрезала я.

Себастьян поднялся, неторопливо потянулся, выгнув спину колесом, и подошел к самому котлу. Он сел рядом, поднял на меня свои огромные желтые глазищи и… жалобно мяукнул. По-настоящему, по-кошачьи. Без слов.

Я скрестила руки на груди, пытаясь сохранить суровое выражение лица.

– Не поможет.

Он моргнул. Два раза.

– А если я скажу, что ворона надо бы выгнать насовсем, а мне оставить двойную порцию? – мурлыкнул он так тихо, что Крах вряд ли услышал.

Я закатила глаза к потолку, где плясали блики от заходящего солнца. В окно тянуло теплом и запахом увядающих листьев. В котле мирно побулькивало почти готовое зелье.

– Ладно, – сдалась я, убирая прядь волос за ухо. – Но завтра пойдете со мной в лес за новой мятой. Оба. И будете молчать. Только каркать и мяукать. Понятно?

Себастьян согласно чихнул. Крах каркнул что-то нечленораздельное, что, видимо, означало согласие. В комнате снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением зелья. Все за окном дышало осенью, а в моем доме, как всегда, царил небольшой, но очень горластый бардак.

Глава 2

Тишина, которую мы с трудом восстановили, продержалась недолго. Себастьян, сделав вид, что дремлет у очага, на самом деле следил за мной одним прищуренным глазом: не передумаю ли я насчет ужина? Крах обиженно молчал, уткнувшись клювом в крыло, но я знала – он тоже наблюдает. Вороны вообще те еще шпионы.

Я уже собралась снимать котел с огня – зелье вышло на славу, бирюзовое, как весеннее небо, – когда за окном послышались голоса. Точнее, сначала послышался тяжелый топот, от которого дрожали половицы в сенях, а уж потом голоса.

– Эльза! Ты дома, что ли? – прогудел низкий, раскатистый голос, похожий на отдаленный гром.

– Дома она, куда денется, – ответил второй, чуть повыше, но такой же основательный.

А затем добавился третий – звонкий, мелодичный, словно ручеек зажурчал:

– Ой, девочки, подождите, я дверь не закрою, ветер поднимется…

Я вздохнула и улыбнулась. Мои любимые клиентки пожаловали. Или не очень любимые – смотря по тому, с чем пришли.

Себастьян мгновенно ожил, уши встали торчком.

– О, Грета пришла, – довольно мурлыкнул он. – У нее всегда найдется кусочек вяленого мяса в кармане. Она хорошая.

– Ты думаешь только о еде, – каркнул Крах, тоже оживляясь. – Эльфийка пришла. Ольнара. У нее голос, как у скрипки, но в прошлый раз она принесла какую-то траву, от которой у меня несварение случилось.

– Так не жри все подряд, – парировал кот.

Дверь распахнулась без стука. В деревне со стуком не принято – все равно все слышат, что кто-то идет, а если не слышат, значит, не хотели, чтобы слышали.

Первой ввалилась Грета. Орчиха была огромна – под два метра ростом, с широкими плечами и руками, которые могли поднять телегу с лошадью заодно. Коротко стриженные темные волосы торчали ежиком, а на левой скуле темнела старая татуировка – родовой знак. Одета она была в простую холщовую рубаху и кожаный жилет, руки по локоть в муке – видно, от теста оторвалась. На поясе висел здоровенный нож, но не для битвы, а чтобы капусту шинковать. Грета была лучшей пирожницей в округе.

– Здорова, ведьма, – прогудела она, заполняя собой половину комнаты. – Дело есть.

Следом втиснулась Эста. Эта была пониже, но не менее внушительная. Рыжие косы, заплетенные в две толстые косы, лежали на груди, а в ушах позвякивали медные серьги с волчьими клыками. Эста работала в кузнице вместе с мужем и пахла железом и углем. На щеке у нее красовалась сажа, а ладони были в мозолях. Она улыбнулась мне широко, по-доброму, и махнула рукой.

– Привет, Эльза. Не выгонишь?

И последней, почти неслышно, скользнула Ольнара. Эльфийка в деревне была существом редким и немного неуместным, но Ольнару здесь любили. Она держала пасеку и торговала медом на ярмарке. Высокая, тонкая, как тростинка, с длинными серебристо-русыми волосами, заплетенными в сложную косу. Огромные миндалевидные глаза цвета весенней листвы смотрели на мир с легким удивлением, будто она до сих пор не верила, что живет среди этих шумных, пахнущих потом и землей созданий. Ольнара носила простое льняное платье, перетянутое плетеным поясом, и на плече у нее висела холщовая сумка, из которой торчали сухие цветы липы.

– Здравствуй, Эльза, – пропела она, складывая руки на животе. – Прости, что без спросу. Но Грета сказала, что к вечеру пойдет дождь, а нам до заката управиться надо.

Себастьян уже терся о ноги Греты, подняв хвост трубой и оглушительно мурлыча.

– Здравствуй, здравствуй, пушистый, – Грета нагнулась (с хрустом в пояснице) и выудила из кармана жилета кусок вяленого мяса. – На, подавись.

Кот деликатности не проявлял – сцапал мясо и утащил под лавку, откуда тут же раздалось довольное чавканье.

– Я смотрю, порядки тут не меняются, – усмехнулась Эста, оглядывая комнату. Взгляд ее упал на Краха. – И этот здесь. Здорово, пернатый.

Крах важно кивнул, но с жердочки не слетел – ждал, может, и ему перепадет.

Я вытерла руки о фартук и обвела взглядом свою разношерстную компанию.

– Ну, рассказывайте, с чем пришли. Только коротко, зелье стынет.

Первой заговорила Грета, почесывая широкий подбородок:

– У меня спина. Совсем замучила. Месить тесто целыми днями – не шутка. К вечеру разогнуться не могу, сплю на животе, потому что на спине лежать – огнем горит. Дай чего-нибудь. Мази там, или настойки. Чтоб полегче.

Я кивнула, мысленно перебирая ингредиенты. Для Греты нужно что-то основательное, с медвежьим жиром и корнем окопника.

– Сделаем, – коротко ответила я. – Заходи завтра утром, мазь будет готова.

Грета довольно кивнула и отошла к окну, рассматривая мои травяные пучки.

Эста шагнула вперед, теребя косу.

– У меня проблема с мужем, – начала она и тут же осеклась, покосившись на Ольнару. Та деликатно отвела взгляд, делая вид, что рассматривает корешки на полке.

– Ну? – подбодрила я. – Что стряслось?

– Да ничего не стряслось, – Эста вздохнула. – Работает он, как проклятый. Целыми днями в кузнице, приходит затемно, валится с ног. А мне… ну, ты понимаешь. Детей хочется. А он все некогда да устал. Ты бы чего-нибудь… для бодрости ему? Или чтоб разжечь немного?

Я подавила улыбку. В деревне такие вопросы решали без стеснения, но Эста все же смущалась.

– Приворотное? – уточнила я на всякий случай.

– Да нет! – вспыхнула орчиха. – Какое приворотное! Он меня любит, я знаю. Просто устает очень. Тоник какой-нибудь мужской. Чтобы сил прибавлялось.

– Поняла, – я кивнула. – Сделаю настойку на женьшене и красном корне. Будешь в чай ему по утрам капать. Неделя – и запрыгает, как молодой.

Эста просияла, и даже скулы зарумянились сквозь смуглую кожу.

Очередь дошла до Ольнары. Эльфийка подошла ближе, и от нее повеяло медом и сухими травами.

– Эльза, – начала она тихо, – у меня просьба деликатная. Ты же знаешь, я тку. Недавно купила у заезжего торговца чудесную пряжу – из паутины горных пауков, представляешь? Очень тонкая работа. Но беда в том, что она сыплется. Нитки рвутся, пальцы сохнут, и полотно получается с проплешинами. Может, есть какой состав, чтобы укрепить нить, но не утяжелить ее? Чтобы ткать было легче?

Я задумалась. Паучья пряжа – штука капризная. Тут нужен был особый подход.

– Надо подумать, – сказала я честно. – Оставь мне образец нити. Попробую сделать отвар из акации с добавлением… ладно, я разберусь. Зайди через три дня.

Ольнара согласно склонила голову и полезла в сумку за мотком тончайшей, почти невидимой нити.

Грета, уже изучившая все пучки у окна, обернулась и громыхнула:

– Эльза, а чего это у тебя кот мяту рассыпал? Я смотрю, половина на полу, половина на столе. Беспорядок.

Себастьян, только что доевший мясо, высунул морду из-под лавки и сделал вид, что он здесь ни при чем.

– А это, – я многозначительно посмотрела на кота, – вопрос воспитания. Но мы над этим работаем.

Крах на жердочке каркнул, и мне показалось, или в его карканье прозвучало злорадство?

– Ладно, девочки, – я хлопнула в ладоши, – заказы приняты. Цены, как обычно. Рассчитаетесь, когда получите товар.

– Справедливо, – кивнула Эста. – Ну, мы пойдем. А то мужики наши там без присмотра, не ровен час, сожгут что-нибудь.

Грета хохотнула, и от ее смеха задребезжали склянки на полках.

– Особенно твой, Эста. Он у тебя и поджечь может, если зазевается.

– А твой лучше? – парировала та. – В прошлый раз всю печь разобрал, потому что «тяга плохая»!

Они двинулись к двери, громоздкие, шумные, пахнущие хлебом и железом. Ольнара скользнула за ними, на прощанье улыбнувшись мне той особой эльфийской улыбкой, от которой на душе становилось светло и спокойно.

Дверь захлопнулась, и комната сразу стала просторнее и тише. Только солнечные зайчики плясали на стенах, да кот выполз из-под лавки, облизываясь.

– Слышал? – спросила я у Краха. – Три заказа. И мне теперь снова травы собирать, настойки варить, мази мешать. А вы будете сидеть и критиковать.

– Мы не критикуем, – важно изрек ворон. – Мы помогаем профессиональным советом.

– Ага, – фыркнул Себастьян, вылизывая лапу. – Особенно твой совет про мятный разнос.

Я закатила глаза, но улыбнулась. За окном, и правда, начало темнеть, и в воздухе пахло приближающимся дождем, как и говорила Ольнара. Осень вступала в свои права, а вместе с ней – хлопотливая пора для деревенской ведьмы.

Глава 3

Ночь прошла на удивление спокойно. То ли Себастьян все еще переваривал Гретино мясо, то ли Крах обдумывал стратегию по захвату моей сырной заначки, но они оба молчали. Я закончила с зельями, разлила «Слезу Дриады» по темным склянкам, разложила травы для просушки и с чистой совестью завалилась спать.

Утром меня разбудил настойчивый запах жареного хлеба. Я приоткрыла один глаз и увидела Себастьяна, который сидел на моем сундуке и демонстративно жевал краюху, стащенную откуда-то.

– Доброе утро, соня, – промурлыкал он с набитым ртом. – Завтрак подан. Вернее, то, что от него осталось.

– Это мой хлеб? – спросила я хрипло.

– Был твоим, – философски заметил кот. – Теперь он – мой топливный материал. Я же не виноват, что ты хранишь съестное в зоне моей досягаемости. Это просто плохая логистика с твоей стороны.

Крах сидел на подоконнике открытого окна и чистил перья. Утреннее солнце золотило его черное оперение.

– Сыром пахнет из твоей сумки, – каркнул он, не оборачиваясь. – Я тоже хочу топливный материал. И вообще, кот, поделись, не будь свиньей. Хотя ты и есть по сути свинья, только в черной шкуре.

– Я кот, – парировал Себастьян, облизывая усы. – Коты не делятся. Это противоречит уставу.

– С каких это пор у котов есть устав?

– С тех самых, – многозначительно ответил кот и спрыгнул с сундука, унося остатки хлеба под лавку.

Я вздохнула, села на кровати и потянулась. За окном сияло утро – яркое, прозрачное, с легкой паутинкой на траве и запахом прелых листьев.

– Ладно, – сказала я, поднимаясь. – Завтракаем по-человечески. То есть, – я покосилась в сторону лавки, откуда доносилось довольное чавканье, – я завтракаю по-человечески, а вы получаете положенную порцию. Без воровства.

Из-под лавки донеслось невнятное «м-р-р-р», что могло означать как согласие, так и глубокое презрение к моей наивности.

Через час, вооружившись корзиной, парой ножей разного размера и мешочком для корешков, я вышла из дома. Себастьян трусил впереди, задрав хвост и периодически оглядываясь – не отстаю ли я. Крах перелетал с ветки на ветку вдоль тропинки, не желая снижаться до пешего хода.

– Знаешь, хозяйка, – изрек ворон, когда мы миновали околицу, – я тут подумал. А почему мы вообще должны тащиться в этот лес? У тебя же есть магия. Наколдовала бы травы прямо дома.

– Затем, что магия не работает без ингредиентов, – ответила я, перешагивая через лужицу. – Это как печь пироги без муки.

– Ну, Грета вон печет, – заметил Себастьян. – И без магии обходится.

– Грета – орчиха. У нее другие методы. Например, сила и напор.

– А у тебя что? – кот покосился на меня с явным скептицизмом.

– У меня – вы двое, – усмехнулась я. – Самое эффективное оружие массового раздражения.

Крах довольно каркнул, приняв это на свой счет.

Лес встретил нас шелестом листвы и терпким запахом увядания. Солнце пробивалось сквозь начинающую желтеть листву, рисовало кружевные тени на тропинке.

– Куда идем? – деловито осведомился Себастьян, обнюхивая очередной пень. Пень ему явно не понравился, потому что он брезгливо отряхнул лапу.

– Сначала на болото, за мятой, – напомнила я ему. – Которую ты вчера угробил.

Кот сделал вид, что внезапно оглох, и принялся вылизывать лапу с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба мироздания.

– Я думаю, – подал голос Крах с моего плеча, – что наш пушистый друг просто пытается уйти от ответственности. Типичное кошачье поведение. Уклонение и симуляция.

– Я не симулирую, – буркнул кот, не поднимая головы. – Я моюсь. Это гигиена.

– Ах, гигиена, – ворон каркнул так, что это прозвучало как «вранье чистой воды». – А то, что ты вчера в лужу наступил и потом об меня вытирался – это тоже гигиена?

– Это было сотрудничество, – парировал Себастьян. – Я делился с тобой влагой. Бесплатно, между прочим.

Я закатила глаза и прибавила шаг. Болото встретило нас влажным теплом и комарами.

– Ненавижу это место, – заявил Себастьян, провалившись лапой в мох. – Сыро, противно, пахнет тиной и эти кровососы… – он сделал неуклюжий взмах лапой, пытаясь поймать особо наглого комара, и чуть не свалился в трясину.

– Аккуратнее, – предупредила я. – Если ты утонешь, я тебя вытаскивать не буду.

– Еще как будешь, – уверенно заявил кот, выбираясь на кочку. – Кто тебе тогда по ночам на ухо мурлыкать будет? Кто мышей ловит?

– Ты не ловишь мышей, – напомнил Крах. – Ты их рассматриваешь. С безопасного расстояния. И, кажется, даже дружишь с некоторыми.

– Это дипломатия, – оскорбился Себастьян. – Стратегические союзы. Тебе не понять, ты просто летающая голова с клювом.

– Я хотя бы не сплю в корзине с бельем, – парировал ворон.

– А зря! Там мягко!

Я опустилась на колени у края трясины, где вовсю зеленели заросли мяты, и принялась срезать стебли. Мои фамильяры продолжали перепалку, и это было даже удобно – я могла работать, не отвлекаясь на их попытки «помочь».

– Слева, за кочкой, хороший куст, – каркнул Крах сверху. – И справа тоже. А сзади тебя – змея. Очень симпатичная, кстати. С узором.

Я замерла, медленно повернула голову. В полуметре от моей пятки, на сухой траве, грелась на солнце гадюка.

– Твою ж… – выдохнула я и очень плавно отодвинулась.

– Ты хотела сказать «травница моя»? – ехидно поинтересовался ворон. – Я всегда поражался, как ведьмы с твоей репутацией умудряются не замечать то, что у них под ногами. Наверное, это профессиональное. Вроде близорукости, только магической.

– Если бы ты предупредил меня раньше, а не когда она уже у моей пятки грелась, я была бы более благодарна, – прошипела я, отползая.

– Я предупредил ровно в тот момент, когда это стало актуально, – парировал Крах. – Раньше ты бы просто не поверила и сказала, что я каркаю на пустом месте.

Змея лениво подняла голову, посмотрела на меня немигающим взглядом и, решив, что я не представляю интереса, уползла в мох.

Себастьян, который за секунду до этого развил скорость, достойную гепарда, и оказался на ближайшем дереве, теперь смотрел на меня сверху круглыми глазами.

– А чего это она? – спросил он дрожащим голосом.

– Она – это змея, – спокойно ответила я, хотя сердце все еще колотилось. – Ты что, никогда змей не видел?

– Видел, – кот попытался принять невозмутимый вид, но хвост его, обвивший ветку, выдавал напряжение. – Просто обычно я на них сверху смотрю. Или они на меня. Но не так близко.

– Слезь уже, – фыркнула я. – Она уползла.

– А вдруг вернется? – Себастьян вцепился когтями в кору. – У них же память. Вдруг она тебя запомнила и теперь будет преследовать?

– Змеи не мстительные, – успокоила я.

– Откуда ты знаешь? Ты что, интервью у них брала?

– Я просто знаю, – я вздохнула. – Спускайся, трус.

– Я не трус, – кот начал осторожно спускаться, цепляясь за кору. – Я стратегически осмотрительный.

Крах каркнул так выразительно, что даже я поняла: это был смех.

Глава 4

Набрав мяты, мы двинулись дальше. За болотом начинался смешанный лес, где в тени дубов и кленов прятались целебные корешки. Окопник нашелся быстро – у старого пня, где земля была особенно жирной и влажной.

– Смотрите, какой жирный, – похвасталась я, выкапывая толстый корень.

– Жирный, – согласился Крах. – Прямо как Себастьян после зимы.

– Я не жирный, я пушистый! – возмутился кот, который как раз уселся на солнышке и наблюдал за моими трудами. – Это разные вещи. Пушистость создает оптический объем.

– Ага, – каркнул ворон. – Оптический. А то, что ты в дверь с трудом протискиваешься – это тоже оптическое?

– Я не протискиваюсь, я грациозно прохожу! – Себастьян встал и прошелся вдоль пня, демонстрируя эту самую грациозность. Выглядело это довольно комично – пузо почти касалось земли, но вид у кота был такой гордый, будто он выступает на королевском балу.

– Ладно, хватит, – оборвала я. – Помогите лучше. Крах, посмотри, нет ли поблизости женьшеня. Ты сверху видишь.

Ворон нехотя взлетел и покружил над оврагом.

– Есть там что-то похожее, – каркнул он. – Но не уверен. Может, это просто сорняк. Я в женьшене не специалист, я специалист по сыру и критике.

– По критике ты точно специалист, – буркнула я, направляясь в указанную сторону.

Женьшень оказался женьшенем – старым, толстым, с характерным запахом. Я набрала сколько нужно, прикидывая, что Эстиному мужу хватит на месяц, а там, глядишь, и дети пойдут.

– Интересно, – задумчиво протянул Себастьян, наблюдая за моими манипуляциями, – а если бы у людей вместо детей сразу рождались коты, мир был бы лучше или хуже?

– Определенно хуже, – каркнул Крах. – Представляешь, везде эти пушистые морды, орут, требуют еду, спят на подушках…

– Это называется «уют», – обиделся кот.

– Это называется «анархия», – парировал ворон.

– А я думаю, – вмешалась я, вытирая пот со лба, – что если бы у людей рождались коты, человечество б вымерло за одно поколение. Потому что коты неспособны себя прокормить, даже когда вырастают.

Себастьян сделал вид, что не расслышал, и принялся изучать бабочку, пролетающую мимо.

На опушку, к старому дубу и акации, мы вышли ближе к вечеру. Солнце уже клонилось к закату, тени стали длиннее, но было все еще тепло.

– Осторожно, колется, – предупредил Крах, когда я полезла в заросли акации.

– Я помню, – буркнула я, царапая руку о ветку. – Вот же…

– Язык, – автоматически напомнил ворон. – Приличные ведьмы не ругаются.

– Я не приличная, я деревенская, – отрезала я. – И вообще, кто установил стандарты приличия для ведьм? Какой-нибудь совет магов в столице, который ни разу в жизни не лазил по кустам за корой?

– Резонно, – согласился Крах. – Хотя могла бы и заклинание какое применить, чтобы ветки расступились.

– Могла бы, – согласилась я, отдирая кусок коры. – Но заклинания тратят силы, а силы мне еще понадобятся, чтобы варить все, что мы насобирали. И чтобы терпеть вас двоих до вечера.

– Мы не такие уж невыносимые, – промурлыкал Себастьян, который нашел мышиную нору и застыл перед ней в стойке. – Мы очаровательные.

– Ты сейчас про нору или про себя? – уточнил Крах.

– Про всех сразу, – кот не отрывал взгляда от норы. – Мы – команда. Эльза – мозг, я – душа, а ты, Крах… ну, ты типа совесть, только без тормозов.

– У воронов нет совести, – важно изрек Крах. – У нас есть принципы.

– Какие, например?

– Например: «Не ешь то, что не можешь утащить». И: «Если видишь блестящее – бери, потом разберешься».