Как высоко мы поднимемся в темноте

Каким-то чудом эти дети догадались, что мне хоть на минуту нужно забыть о еще ощущавшемся в воздухе присутствии Клары. Стакан ходил по кругу, и комната все сильнее кружилась перед глазами. Смех и болтовня теперь доносились будто бы не от телека, а откуда-то издалека. Юлия тронула меня за плечо, проверяя, все ли со мной в порядке, и я понял, что по экрану уже бегут титры, а Алексей спит, уронив голову возле полупустого стакана водки. В воцарившейся тишине было слышно, как по стенам станции стучит дождь и колотит град. Максим бросился наружу прикрыть солнечные панели. Другие разошлись по своим капсулам и лабораториям. Юлия задержалась. На вид она была примерно ровесницей Клары – слегка за тридцать, может, чуть меньше. Окончила МГУ, прошла стажировку в Кембридже и там продолжила работать с местной флорой, уделяя особое внимание низким кустарникам – важнейшим поглотителям углерода.

– Клара всегда носила ее с собой, – сказала она. – Она лежала в кармане пальто, когда мы ее нашли.

Опустив глаза, я обнаружил, что все это время так и вертел в руках статуэтку.

– Она была для нее счастливым талисманом, – добавила она.

– Я обещал, что она ее защитит, – признался я. – Не знал, что она до сих пор носит ее с собой. Есть поверье, что после того, как фигурка поглотит несчастье или зло, ее нужно разбить. Она еще всегда носила кулон на шее – кристалл размером с ноготь большого пальца, похожий на необработанный алмаз. Бледно-фиолетового цвета. На плетеной серебряной цепочке. В коробке я его не нашел.

– Когда мы обнаружили тело, никакого кристалла на ней не было, – сказала Юлия. – Наверно, потерялся или украл кто-то, когда ее везли в больницу. Я его помню, она очень им дорожила.

Слушая ее, я крепче сжимал в руке фигурку и смотрел на висевшую на дальней стене карту кратера. Юлия встала и помогла мне подняться на ноги. Пошатнувшись, я указал на булавку с оранжевой головкой – вскрытую пещеру, некогда хранившую древний воздух.

– Клара провалилась в пещеру неподалеку от этого места, – покачав головой, объяснила Юлия. – Я поначалу не понимала, о чем она говорит – она твердила лишь об Энни и остальных телах. Может, у нее от потери крови мысли путались. Или она головой ударилась. Но волновала ее только эта находка. «Как их много, – все повторяла она. – Я вижу ее лицо». Еще что-то про записку с напоминанием для самой себя, про то, что это она во всем виновата. Вы не в курсе, что она могла иметь в виду?

– Нет, – ответил я. Должно быть, Клара винила себя за то, что так и не спасла мир. – Я бы хотел увидеть место, где ее нашли.

– Если позволит погода, несколько наших сотрудников отправятся туда завтра днем. Хотим выполнить как можно больше полевых работ, прежде чем верхний слой почвы снова замерзнет. Всем хочется раздобыть себе образец, а зимой заняться обработкой данных. Хотя Максим считает, что случится еще одно большое сибирское потепление – нам-то это только на руку, а вот планете не очень.

Следующим утром, довольно долго просидев в туалете после вчерашней приветственной вечеринки, я надел Кларины сапоги и вышел в «прекрасный сибирский октябрьский день, температура была воздуха комфортная – плюс пять градусов по Цельсию». От станции до края кратера идти было полчаса, дорога вела через хвойный лес, состоявший в основном из лиственниц, чьи воздетые ветви будто бы дрожали. Я держался Юлии и Дейва – мы замыкали длинный строй ученых, шагавших следом за машинами.

– Знаете, корни лиственниц помогают сохранить лед в почве, – рассказал Дейв, на ходу похлопав рукой по стволу одной из них. – Эти деревья – потомки последнего ледникового периода.

– Правда? – отозвался я.

– Ему бы в викторинах участвовать, – заметила Юлия.

– Эй, не делай вид, будто бегаешь чисто для здоровья. Ты боготворишь это место не меньше любого из нас, – поддел Дейв.

– Это верно, – сказала Юлия. – Но я предпочитаю не болтать об этом.

– Кстати, о викторинах: вы знали, что Батагайку называют вратами в ад? Наверно, это пошло с тех пор, как местные вырубили большую часть деревьев. А именно растительность, друг мой, не дает здешней земле оттаять. Этот кусок подземного мира ширится с каждым годом.

Добравшись до края кратера, я представил, как земля осыпается под моими ногами. На самом же деле она медленно оседала, размываемая наводнениями и ручьями, образовавшимися от таяния вечной мерзлоты. Подойдя к краю, я увидел мрачный Большой Каньон, раскинувшийся под неизменно серым сибирским небом. Исследователи соорудили тут вход: зигзагообразный грунтовый пандус, открывавший красочную палитру времен – жженую сиену и необработанную умбру из коробки с карандашами. Дейв и его команда отделились от остальных и направились к той части кратера, которую они именовали «овраг», – в ней собирали извлеченные из ручья образцы. Внутри кратера находилась еще одна пещера, древняя, оттаявшая в прошлом году. Юлия отвела меня туда и указала на яму размером с Мини Купер.

– Мы и не знали, что она здесь, пока Клара в нее не провалилась. Должно быть, ее прикрывал тонкий слой почвы и льда. После мы расширили отверстие, чтобы легче было пробираться внутрь, установили леса и опоры, чтобы потолок не обрушился. Но, конечно, почва все равно постепенно оттаивает.

Юлия стала медленно спускаться по прислоненной к земляной стене пещеры металлической лестнице, свет от ее налобного фонаря покачивался в темноте. Я пошел за ней, с каждой ступенькой опускаясь все ниже во тьму, на лоб мне капал таявший снег. Чтобы не чувствовать вони тухлых яиц – оттаявшая земля высвободила газы, микробов и древний навоз, – я уткнулся носом в рукав пальто.

– Возьмите, – как только я ступил на каменный пол, Юлия протянула мне бандану – замотать нос и рот. – Пока мы не расширили отверстие, тут воняло еще хуже. Но вонь – это наука. Часть этих газов производят бактерии, приспособившиеся к вечной мерзлоте. Некоторые даже выделяют свой собственный антифриз.

Юлия включила гирлянду фонарей, подвешенную по периметру пещеры – убежища, дома, могилы. Если не считать сталактитов и сталагмитов, торчавших из пола и потолка подобно схеме звуковой волны, очертания провала были довольно гладкими. Когда-то над этими стенами простиралось небо. Я представил себе, как Энни сидит у входа в пещеру вместе с родней и жарит на костре свежую добычу. Интересно, они ели молча или рассказывали друг другу истории? Может быть, Энни пела? И другие тоже? А может, от стен пещеры эхом отражались звуки поминальной службы?

– Вот здесь мы нашли Клару, – Юлия указала на камень, выпачканный чем-то темным, похоже, кровью. – Когда мы до нее добрались, было уже поздно.

Опустившись на колени, я провел пальцами по темным капиллярам камня.

Хотелось спросить, говорила ли Клара что-нибудь о своей семье, но я знал, что, скорее всего, истекая кровью и понимая, что сознание ее постепенно меркнет, она изучала место своей гибели и вдыхала воздух эпохи плейстоцена. Бо́льшую часть пещеры занимали остатки каменного круга, в центре которого размещался мегалит размером с дверь. На камне красовался тот же узор, что был вытатуирован на теле Энни. Земля вокруг колонны, ставшая местом упокоения множества древних людей, была усеяна точками и завитками, больше всего напоминавшими код или надпись на некоем языке, которого не должно было существовать в природе.

– Как будто лазером выжгли, – заметил я, обводя пальцем четкие края рисунков. – Никаких признаков, что тут орудовали долотом. Часть линий очень точно сделана.

– Похоже на клинопись, но не совсем. Мы отправили фотографии профессору лингвистической палеонтологии из Оксфорда. Он говорит, надписи никак не могут относиться к тому периоду. Некоторые значки здесь напоминают формулы высшей математики.

– Знаешь, Клара обожала фильмы о том, что в древние времена на Землю прилетали инопланетяне. Что это они построили пирамиды, что Атлантида имела внеземное происхождение. Я же твердил, что все эти феномены можно объяснить по-другому.

Я распекал Клару за увлечение конспирологическими теориями людей, которым докторские прислали по почте. Однако, когда пытался расспросить дочь о ее убеждениях, она лишь теребила в пальцах кулон, будто тот хранил одной ей известные тайны. Порой я задумывался: что, если ее фантазия, научные журналы, увлечение НЛО или посещение конференций вроде той в Сакраменто, посвященной Бигфуту, куда она затащила и меня, сделали из нее более вдумчивого ученого, чем я сам? Может быть, именно поэтому она видела в грязи такое, чего не видел больше никто.

Когда мы вновь поднялись в кратер, я, увязая сапогами в грязи, направился к Дейву и его ребятам. Дейв сидел на корточках у ручья и собирал в пластиковые пакеты воду и осадок. Парни его были по уши в грязи, словно весь день плескались в болоте.

– Будто моментальный снимок, – сказал Дейв, подняв глаза. – Вот это все. Прямо удивительно, сколько всего тут выжило.

– А что именно вы ищете? – спросил я.

– Лучшая защита – это нападение, – объяснил Дейв. – Рано или поздно все, что тут живет, попадет в города, в океан, в нашу пищу. Мы обнаружили здесь отлично сохранившийся пласт бактериальной жизни. В организме Энни и других трупов встречаются вирусы, которые мы никогда раньше не встречали. Оживить самые древние нам пока не удалось. Самый старый из оживленных – штамм оспы столетней давности; вот почему мы на карантине.

– То есть вы пытаетесь вернуть к жизни древние вирусы?

– Нужно же понимать, что несут нам тающие ледники. Пока что все, что мы нашли, представляет угрозу разве что для амеб, но я здесь, чтобы предотвратить опасность, даже если несет ее один процент живущих там микроорганизмов. Чем лучше мы изучим эти патогены, тем успешнее сможем от них защититься в случае чего. Игнорировать историю нельзя. Какое-то время продержишься, а потом она все равно догонит и укусит тебя за зад. Чем лучше мы поймем, какие нам угрожают болезни, тем лучше сможем подготовиться.

– А если вы оживите тот самый один процент?

Я вообразил, сколько доисторических микробов может кишеть на команде Дейва – как они снуют у них в волосах, роятся в каждом отверстии, и вдруг ощутил, что в сапогах у меня хлюпает. Даже если риск составляет всего один процент, пожалуй, стоило бы выделить исследователям финансирование на более надежные защитные костюмы.

– Попытаемся помешать ему распространиться или подготовим людей, – ответил Дейв. – Разбудим мир, заставим всех понять, что весь этот тающий лед и тонны дерьма, которые в нем накопились за миллионы лет, не рассосутся. – Дейв взялся за пряжку на поясе, потянул на себя металлический квадрат, достал маленькую флягу и приложился к горлышку. – Но вероятность того, что мы найдем какой-то абсолютно неизвестный беглый патоген, крайне мала.

Через несколько часов я вернулся на станцию и продолжил осматривать Энни: аккуратно перевернул ее, сделал надрезы на коже, чтобы подготовить образцы тканей и костного мозга. Дейв и его коллеги не из нашего лагеря собирались провести анализ ДНК и содержащихся в теле вирусов.

Я вдруг осознал, что приговариваю:

– Все в порядке.

Будто Энни могла меня слышать или чувствовать, как мои пальцы вскрывают ее грудную клетку, являя миру затвердевшие органы, черные, как стены прятавшей ее пещеры. Я как раз собирался вынуть ее желудок, когда пришло сообщение от Мики:

Не повторяй ее ошибок. Детство у Юми только одно. Мать она уже потеряла.

Не повторял и не собираюсь. Я здесь, чтобы понять Клару. Однажды Юми мне спасибо скажет, – ответил я.

Мики прислала несколько фотографий: Юми в зоопарке, Юми дремлет, Юми с двоюродными сестрами в огромных шляпах от солнца и респираторах катаются на велосипедах в парке «Голден Гейт» во время недавней Недели чистого воздуха в Сан-Франциско. Я рад был узнать, что у них все хорошо, но ответить мне было нечего. Отложив телефон, я вернулся к работе. Мы сейчас находились на краю мира, а все остальное казалось далеким сном. Маленькая девочка, пожалуй, не выдержала бы такого далекого путешествия. Изучая тело Энни, я все больше понимал, как много загадок оно таит.

ПРОТОКОЛ ВНУТРЕННЕГО ОБСЛЕДОВАНИЯ. Желудок практически пуст, присутствуют остатки мяса сурка и некоторых растений, в частности Silene stenophylla (узколистная), из-за скудного количества невозможно определить, использовались ли они в пищу или употреблялись в качестве лекарства от болезни. Зубы и десны в почти идеальном состоянии, между коренными зубами обнаружены частички древесины, что, возможно, свидетельствует о гигиене полости рта. По образцам зубного налета можно заключить, что рацион девочки состоял в основном из животной и растительной пищи, а также насекомых. Под деснами обнаружены различные штаммы Streptococcus, а также неидентифицированные бактерии. Признаки церебрального отека мозга, свидетельствующие о черепно-мозговой травме. Результаты и анализ генома предоставлены Дальневосточным федеральным университетом.

Пальцы Энни скрючились из-за трупного окоченения. Мне представилось, что она просила о помощи – умей ее семья лечиться растениями, мы могли бы узнать много нового о древних людях. Интересно, какие колыбельные пели неандертальцы?

Забота о Юми легла на наши с Мики плечи в ее пятое Рождество, они с отцом тогда приехали к нам погостить, пока мать была в экспедиции. Чтобы дать Таю отдохнуть, я занимался внучкой, включал ей мультики и наблюдал, как она делает дыхательные упражнения: ее астма обострилась от дыма лесных пожаров. Бывало, засыпал с ней на руках, а просыпался от того, что Тай приносил завтрак на подносе. Мне нравилось наблюдать, как Юми с отцом строили планы на выходные, договаривались прокатиться на велосипедах, сходить на выставку динозавров или в балетную студию. Я постоянно напоминал им делать побольше фото, чтобы Клара ничего не пропустила.

А потом – сейчас кажется, это было в другой жизни – коронер вытащил труп моего зятя из металлического ящика. Меня вызвали на опознание – посетители ресторана на набережной Балтимора заметили в воде его тело. Поначалу они приняли Тая за тюленя. К тому времени зять с внучкой уже больше года жили в квартире, которую мы оборудовали над гаражом. Юми только что пошла в детский сад, Тай пытался найти постоянную работу, временно подрабатывал графическим дизайном – друзья подкидывали ему заказы от местных ресторанов и небогатых интернет-компаний.

– Папаша, взгляните-ка, – часто окликал меня он. – Нравится вам логотип, который я нарисовал для нового тайского ресторана на нашей улице?

Так интересовался моим мнением, будто я сам был художником.

Я обычно отвечал:

– Зашел бы туда пообедать.

Или:

– Надеюсь, они возьмут тебя на полную ставку.

Временами Тай просил взять его в штат, но ему всегда отказывали. Они с Кларой окончили колледж в Бостоне, а затем перебрались на западное побережье поближе к родне, чтобы было кому присмотреть за Юми, но Тай все никак не мог встать на ноги.

– Не переживай. В следующий раз получится, – заверяли его мы с Мики. – Еще одно собеседование, еще один разовый контракт – и тебя возьмут в штат.

Он никогда не жаловался, не просил слишком многого. Вот почему, когда Тай захотел уехать на выходные к другу на свадьбу, мы купили ему билеты и пожелали приятно провести время. Два ножевых ранения. Все произошло возле отеля, но ни одного свидетеля происшествия не нашлось. Его друг позвонил, когда я укладывал Юми спать. Когда я сообщил новость Кларе, в трубке надолго повисло молчание. Она не плакала, лишь спросила, как Юми, видно, думала, дочь уже в курсе. Я ответил, что не знаю, как ей сказать.

– Когда тебя ждать? – спросил я.

Уверен был, что она уже пакует чемоданы и заказывает билет.

– Я приеду, как только смогу, – пообещала она.

Но так на похороны и не приехала, хотя семья Тая откладывала их чуть ли не две недели. Дольше они ждать просто не могли. Когда Клара все же прилетела, я встретил ее в аэропорту, отвез на кладбище к нише, где стояла урна с прахом ее мужа, и почти час ждал в машине. После она бродила по дому, как призрак, и все что-то печатала на своем ноутбуке. Готовила еду, садилась за стол вместе с нами, но почти не разговаривала, постоянно уходила из дома проветриться и долго не возвращалась. Я находил в мусорке билеты в кино и скомканные письма к нам и Юми, в которых ей не удавалось продвинуться дальше: «Возможно, пришло время…», «Понимаю, я…» и «Хочу, чтобы вы знали…»

В следующие несколько недель Клара неспешно упаковывала и раздавала личные вещи Тая. Себе оставила самую малость, например фото, где они празднуют трехлетие Юми в Диснейленде. Мне хотелось, чтобы Клара оплакивала потерю. Нам с Мики все время казалось, что мы как-то не так ее воспитали. Только здесь, в Сибири, читая ее дневники, я понял, что она переживала горе по-своему. У нее был план, она мечтала, что однажды, когда Юми подрастет, она вернется домой и расскажет, что внесла свою лепту в то, чтобы сделать мир лучше.

День шестьдесят восьмой.Дорогая Юми, сегодня мы с командой отправились в ближайшую деревню и увидели там девочку, которая напомнила мне тебя. Укутанная по самые глаза, она шла по льду, держа за руки мать с отцом. Однажды мы с твоим папой водили тебя кататься на коньках. Наверное, ты не помнишь, как, изо всех сил вцепившись в ходунки, скользила по льду. Но потом отец снял с тебя коньки, взял на руки и помчался вместе с тобой вдоль ограды. Я скучаю по нему. Наверное, стоило остаться дома подольше, попытаться лучше все объяснить. Но я сейчас могу находиться только здесь, далеко-далеко от места, где мне на самом деле хотелось бы быть. Может быть, однажды все это окупится. А может, нет, и окажется, что мы просто потеряли время (а твой дед был прав). Но знай, что я здесь только потому, что пытаюсь создать для тебя светлое будущее.

Закончив осматривать Энни, я вышел покурить с Максимом и Дейвом. Смеркалось, на улице быстро холодало. Я пытался дышать неглубоко, чтобы холод не пробирался в легкие. В юности я вот так же выходил покурить из бара или ресторана, чтобы познакомиться с такими же, как я сам, никотиновыми изгнанниками. Максим учил Дейва русскому, я же смотрел на раскинувшееся над бесконечным снежным полотном налившееся оранжевым небо. Где-то в этот самый момент следы в порошке фиксировали жизненный цикл маленьких животных или миграцию бизонов. А тридцать тысяч лет назад кто-то, любивший Энни, уходил отсюда, оставляя следы на снегу.

– Красиво, правда? – спросил Максим.

– Правда, – ответил я.

– И чертовски уныло, – вклинился Дейв.

– Это же Сибирь, – отозвался Максим.

– А мы и не знали, что у Клары была дочь, – заметил Дейв.

– Может, она не хотела это обсуждать, – предположил Максим.

Я глубоко вдохнул дым и зашелся кашлем. Максим протянул мне фляжку, и я с благодарностью хлебнул, чтобы смягчить горло.

– Все нормально. Ей почти десять.

Я достал телефон и показал им фото Юми, Клары и Тая.

– Здесь тяжело сохранять семейные связи, – признался Дейв. – Мой брак давно уже на ладан дышит.

– Так и неизвестно, сколько продлится карантин? – спросил я.

– Мы зафиксировали определенную реакцию амеб на вирус, которые нашли в организме Энни, – стал объяснять Дейв. – Их цитоплазма от контакта начинает либо просачиваться сквозь мембрану, либо кристаллизироваться. Наверх об этом пока не сообщали. Сначала нужно понять, с чем мы имеем дело и что это может значить для человечества. Если оно вообще что-то значит. Не хотим заранее обнадеживать правительство.

Максим снова передал мне фляжку, пообещав, что они превратят меня в настоящего сибиряка. Закрыв глаза, можно было себе представить, как Клара стоит на краю кратера и вглядывается в темный лес в надежде рассмотреть мерцающий огонек станции.

Через неделю после завершения анализа генома Энни ведущие информационные агентства окрестили ее «Еще одним недостающим звеном» и «Чудо-девочкой из древней Сибири». Отчасти неандерталец, отчасти нечто, только поверхностно напоминающее человека, она обладала генетикой, сходной с морской звездой и осьминогом. Пока неясно было, как все это работало при ее жизни, однако уже стало понятно, что девочка, которую я считал хрупкой, была отлично приспособлена для всех испытаний ледникового периода. Настоящий борец, обладавший множеством возможностей. Сотрудники лаборатории давали видеоинтервью, ждали новых грантов и нового оборудования и бурно отмечали свое открытие. Однако о вирусе, который обнаружили в теле Энни, не писал никто, нам запретили об этом упоминать. Дейв и Максим продолжали заверять, что все под контролем, но все чаще пропадали в лаборатории. А я гадал, рассказала бы нам о вирусе Клара, будь она жива.

По видеосвязи я позвонил жене и Юми. Обе они были в сделанных из бумаги коронах. Я пообещал, что через пару месяцев вернусь, от души надеясь, что говорю правду. Юми взяли на роль солнца в школьной постановке, а еще она начала учиться играть на скрипке. У Мики постоянно открывались новые выставки в Нью-Йорке, ее сестра с мужем временно переехали к нам, чтобы помочь с Юми, по выходным заезжали и другие родственники, так что в доме постоянно проходили семейные обеды.

– Я продала две картины с Кларой и Юми, – поделилась жена. – Пара из Бруклина сказала – прямо чувствуется, как эти двое любят друг друга, а еще от полотна веет тоской. Видимо, я невольно отобразила в глазах Клары грусть.

– Думаю, здесь она была счастлива, – заметил я.

Когда в разговор включилась Юми, я рассказал ей о необычной девочке с легкими и сердцем олимпийского чемпиона. Небольшие раны на ее теле затягивались всего за несколько часов, как у морской звезды или осьминога.

– Или супергероя? – спросила Юми.

– Вроде того.

– Но ты говорил, она заболела.

– Все иногда болеют, – ответил я. – Вот почему мне придется ненадолго здесь задержаться. Хочу убедиться, что никто не заразится без необходимости.

– Но сам ты здоров?

– Здоров.

Вскоре Юми отошла, а я заверил жену, что сказал ей правду. Потом посоветовал приготовить для следующего семейного обеда терияки – порезать мясо тонко-тонко, как любит Юми, затем замариновать в соусе и оставить в холодильнике на ночь. И пообещал, что сообщу, если что-нибудь изменится.

Ночами, вместо того чтобы в сотый раз пересматривать «Балбесов» или «Сияние», я делал записи в дневнике Клары. Карантин затягивался, из-за зимних бурь мы больше не могли выходить из купола, и большинство ученых отсиживались в своих капсулах. Алкоголя и сигарет едва хватало до следующей поставки. Некоторые придумали себе новые хобби – учились играть в шахматы, вязать крючком, рисовать, показывать карточные фокусы. Юлия рисовала групповой портрет всей команды. Как-то ночью я открыл тетрадь Клары, крупно написал на форзаце «ТЫ БЫЛА ПРАВА», обвел надпись кружком и подчеркнул.