Самый опасный человек Японии
- -
- 100%
- +
– Совершенно верно, – отец расправил кимоно на коленях, а его лицо приобрело торжественный вид. – Многие мужчины в нашей семье, включая меня самого, изучали право в университете. Но, сколько ни ищи, в нашем роду не обнаружишь ни одного художника, или писателя, или представителя других ремёсел.
(На этом месте Кимитакэ очень захотелось напомнить, что дедушкин диплом был сомнителен, а его более далёкие предки и вовсе умели в лучшем случае рис сажать, а с юриспруденцией сталкивались только когда их судили за браконьерство.)
– …Я настоятельно рекомендую тебе изучить право, особенно наиболее традиционную его ветвь – германское право. Оно позволит тебе оторваться от чистописания раз и навсегда.
(На этом месте Кимитакэ снова захотел напомнить, что вообще-то оно римское, а германское – это подраздел, причём поздний. Но опять сдержался. Ведь отец изучал право в университете, а он сам – пока нет.)
– К тому же если ты сдашь Особый Экзамен, то твоя карьера на государственной службе будет обеспечена. Ты очень быстро окажешься среди доверенных лиц министра. Например, я, хотя меня в детстве и не считали особо способным, приложил должное усердие – и смог выдержать этот сложнейший экзамен.
– Но отец, разве ты получил после этого хоть какое-то повышение? – не выдержал Кимитакэ. – Тебе скоро на пенсию, а ты до сих пор его ждёшь!
– В мирное время новых вакансий было немного, – невозмутимо ответил отец. – Но сейчас, во время войны, государство заинтересовано в новых кадрах и перспективы открываются великолепные. Разумеется, директор школы успел тебе это посоветовать, но решение принимаешь ты. И ты вполне можешь с ним не соглашаться – тем более сейчас, когда прежнему уже отрезали голову, а нового пока не назначили. Наш выдающийся союзник Адольф Гитлер совершенно правильно пишет в «Моей борьбе»: по-настоящему порядочный человек служит не человеку, а принципу, идее в её высшем смысле. Если честный монархист видит, что король губит сам принцип монархии, такой монархист выступит против самого короля!
Кимитакэ так и замер. Он и правда не понимал, как ответить на такой вот верноподданейший мятеж. И потому просто повернулся к приятелю и сказал:
– Юкио-кун, помоги мне собрать вещи.
Тот без единого слово поклонился – словно верный самурай господину.
– А что, разве школа не в Токио? – встревожился отец.
Кимитакэ быстро напомнил себе, где собирается учиться, – и на ум тут же пришло удачное оправдание:
– Трудовая мобилизация, – пояснил он. – Нас на военный завод отправляют. И там же начнутся первые занятия по языкам и международному праву.
(Кимитакэ не был уверен в существовании международного права, но отец тоже едва ли в нём разбирался.)
– Прекрасно, – отец снова вернулся к газете. – Кстати, я, пока тебя не было, посмотрел твою комнату. Там у тебя куча бумаг была со старыми каракулями, целые альбомы. И что-то мне подсказало, что будущему дипломату они ни к чему.
Кимитакэ так и замер на пороге лестницы.
– И что с ними? – спросил он очень тихим голосом. Ему вдруг стало очень трудно дышать.
– Порвал и в печку отправил, – как ни в чём не бывало ответил отец. – К чему беречь ненужное прошлое? Керосин нынче дорог, а тут на чай и чтобы обед разогреть хватило.
* * *
Кимитакэ зашёл в свою комнату и так и замер, не в силах двинуться с места. Ноги словно примёрзли к полу.
Душная комнатка совсем не изменилась – но теперь, с пропажей архива, она казалась совершенно пустой и бесполезной.
Обиды не было – для неё не оставалось места. В голове билось одно: не осталось ни чудом собранных таблиц, ни прорисовок, ни конспектов. Даже тетрадок с младшей школы не осталось. Всё, что он узнал о смертоносной каллиграфической магии, хранилось теперь у него в голове, а он ещё утром убедился, какое ненадёжное это хранилище. Отделят от туловища – и даже с собой уносить не станут.
Тем временем Юкио действовал. Приятель тут же отыскал два чемодана, положил их на пол, раскрытые и похожие на два хищных капкана, поднял крышку сундука с одеждой и принялся перекладывать всё необходимое.
Его собственный багаж, очевидно, уже отправился куда надо – одним из тех способов, на которые Сатотакэ был большой мастер.
– Юкио-кун, я кое о чём попросить хочу, – вдруг сказал Кимитакэ.
– Проси и получишь.
– Я просто хотел предупредить, чтобы ты в ответ дом не поджигал. Бумаг это не вернёт, а брату и матери ещё жить где-то надо.
Юкио посмотрел с подозрением. Но зажигалку спрятал.
А Кимитакэ понял, что надо говорить дальше:
– Не в том беда, что бумаги сгорели, – Кимитакэ ощутил, как слюна во рту сделалась горькой. – А в том, что они напомнили о том, о чём я не хотел бы вспоминать. Есть какая-то страшная тоска во всём этом, – и он указал в окно, где на фоне бледного пасмурного неба чернели крыши богатого района. – Какая-то тоска, неисчерпаемая, как река, и такая же неотделимая от самой жизни. Я ещё в детстве её заметил. И сколько ни набивал я голову фактами, эта тоска не проходит. Она течёт не через голову, а сквозь печень, и разум не в силах с ней совладать, потому что она дёргает сразу за ниточки чувств. И ничего с этим не поделаешь. Есть некоторая непреклонность в неизменном небе и вязкой земле. В жизни нас окружают десять тысяч обстоятельств, и лишь с малой долей мы можем справиться, пока добиваемся своего. А между тем эти обстоятельства не враги нам. Им нет до нас никакого дела. При одном взгляде на этот рой гудящих мух ты уже заранее чувствуешь, как сильно устал.
– Не похоже, чтобы ты жаловался, – заметил Юкио.
– Я точно так же не жалуюсь на смерть и войну. Они неизбежны. И до этого я дошёл сам. Когда ты осознаёшь эту неизбежность, страх не просто отступает – ты перестаёшь даже понимать, как ты вообще мог чего-то в этом бояться.
– А между тем очень многие люди пытаются найти способ избежать смерти или избежать войны. Но не находят ничего, кроме страха.
– На самом деле эта река из горькой тоски через всех течёт, наверное, – заметил Кимитакэ. – Просто не все её замечают. Ладно, я готов предположить, что где-то в горах прямо сейчас медитирует просветлённый монах, и вот к нему это не относится. Но он от нас бесконечно далёк. Поэтому, наверное, монахи часто говорят, что просветление – это смешно. Только когда эта тоска отпускает, человек способен смеяться по-настоящему.
– Как говорится, «смеяться грешно – нож в полости брюшной».
– Похоже, ты тоже неплохо её чувствуешь.
– Эта одна из тех вещей, что наполняют меня яростью, – ответил Юкио, захлопывая второй чемодан. – А из ярости рождаются отвага и точностью. Легко идти вперёд, когда за спиной – огонь.
Когда они дошли до ворот и оказались на улице (Юкио клятвенно пообещал старому чиновнику, что проследит за приятелем и тот обязательно пришлёт родным открытку с обратным адресом засекреченного военного завода), Кимитакэ вдруг ощутил на щеках холодную влагу.
Он потрогал её, посмотрел на небо, потом под ноги – хоть над головой и было пасмурно, но нигде на асфальте не было тёмных следов от капель дождя. И только потом сообразил, что это просто слёзы.
Юкио тоже это заметил. Подхватил зонтик под мышку, вцепился в руку приятеля и потащил его к трамвайной остановке. Кимитакэ послушно шёл, удивлённо глядя по сторонам, слёзы катились у него по лицу, но он продолжал идти как ни в чём не бывало, с широко распахнутыми глазами.
6. Эффект адмирала
Они снова ехали в битком набитом трамвае. За грязными стёклами проплывали деревянные кварталы усталого старого Токио. Давно было пора снести эту одноэтажную самодеятельность и сделать современные, сейсмоустойчивые многоэтажки – но помешала война. Впрочем, достаточно одной бомбардировки и их и так не останется.
Но сама мысль о том, что Токио тоже могут бомбить, была настолько неприятна, что Кимитакэ решил подумать о чём-то другом. К сожалению, если в чемоданах и были какие-то книги, он не знал, куда Юкио их засунул. Поэтому приходилось просто подыскать другую тему.
Например, то, что отец рассказал про схватку двух группировок в армейском руководстве. Конечно, старый чиновник сделал вид, что забыл, как они называются. Но когда ты учишься в Гакусюине с сыновьями тех, кто эти группировки основал, скрыть что-то всерьёз уже невозможно.
Как только он задумался об этой теме достаточно глубоко, слёзы высохли как-то сами собой.
Под победителем отец, очевидно, имел в виду «Группу Контроля» (она же Тосэйха), а под проигравшими – «Фракцию Императорского Пути» (она же Кодоха).
Интересно, за какую из группировок были директор школы и Окава Сюмэй? Судя по тому, как открыто они действуют, – как раз из «Группы Контроля». Возможно, «Группа Контроля» достаточно сильна, чтобы поставить своего человека во главе самой престижной школы страны. Но в то же время несомненно, что «Фракция Императорского Пути» достаточно сильна, чтобы отрезать этому человеку голову.
Хотя это могли сделать просто какие-то буйные радикалы с их ностальгией по тридцатым годам. Или кто-то из младших учеников на выговор обиделся…
Всякое возможно в наше время.
Тем временем они доехали до школы. И потащили чемоданы, которые оказались вдруг очень тяжёлыми.
Кимитакэ не очень хорошо представлял, где они будут ночевать, прежде чем отправиться в новую школу. Так что он положился на то, что Юкио уже что-то придумал.
День был пасмурным, и шары на воротах Гакусюина казались грязно-серыми.
Юкио сходу направился к общежитию. Кимитакэ припомнил, что Юкио должен был жить здесь, но предпочёл жить у него дома, и даже отец ничего не смог с этим поделать.
На ступеньках общежития они наткнулись на заместителя директора Гакусюина по хозяйственной части с огромной папкой под мышкой. Сейчас, не за столом грозной приёмной комиссии, а под тусклым солнцем, он казался почему-то ниже и глупее.
– Отлично, что вы тут, ребята. Раз вы прошли – надо анкеты заполнить.
– А зачем их заполнять? – поинтересовался Юкио. – Мы и так прошли.
– Разумеется, для порядка.
Чтобы заполнить анкету, они уселись прямо возле стены, а страницы положили на чемоданы, словно на церемониальные столики.
Анкета занимала два листа. Судя по странным вопросам, её составил сам Окава Сюмэй. Разобраться в них было трудно, поэтому оставалось только отвечать максимально честно.
В графу «Ваши дополнительные увлечения» Кимитакэ вписал «Поэзия и каллиграфия», а в «Почему ваше увлечение кажется вам важным» – «Скромная попытка сохранить имперскую литературную традицию».
Писать про магию было неудобно, к тому же Окава Сюмэй и так уже видел, что он умеет. А от классической каллиграфии в его деле было на самом деле очень мало пользы. В стране можно было отыскать десятки тысяч людей, которые, при должном усердии, напишут те же самые иероглифы лучше и выразительней. Кимитакэ двигался совсем в другую сторону: он добивался, чтобы они – оживали.
Юкио тоже что-то писал. Было бы любопытно узнать, что он там творит, – и Кимитакэ специально повернул голову в другую сторону, чтобы не увидеть случайно.
Показался завхоз. Он шёл мимо, по каким-то своим делам – или умело делал вид, что идёт. Кимитакэ протянул ему листки – завхоз принял их, а потом – на этом месте у школьника к горлу подступила горькая желчь – принялся их изучать.
Иногда жалеешь, что слишком хорошо овладел каллиграфией. Каждый может прочитать то, что ты написал, не прилагая особых усилий. Иногда неразборчивые каракули могут быть спасительны.
– Поэзия! – произнёс заместитель директора своим противнейшим голосом. – Сейчас во время войны, когда напряжены все силы нации, время ли заниматься поэзией?
– В поэзии тоже есть определённая сила, – ответил Кимитакэ с искренней надеждой, что его не поймут. – Например, у Сидзуо Ито:
Кто, узнав свою судьбу,
Смог бы жить под обжигающим светом
Летнего солнца?
– Да кто угодно, – отозвался Юкио. – Куда он денется из-под солнца-то. Некуда деваться ему!
Заместитель директора посмотрел на них подозрительно, но листки в папку спрятал. Теперь он должен был уйти.
Но почему-то не уходил. И это раздражало ещё сильнее.
– Нам, наверное, теперь непросто будет, без прежнего господина директора, – робко заговорил Кимитакэ. – Без его руководства всё что угодно может случиться.
– Под руководством адмиралов тоже всякое может случиться. Когда я работал на токийской верфи, у этого было специальное название: адмиральский эффект.
– Мы и не подозревали, что вы на верфях работали, – осторожно произнёс Кимитакэ.
– В плане работы там примерно то же самое, – произнёс заместитель. – Подростки и пролетарии – это примерно одно и то же, и по поведению, и по уму. Подростки даже умнее в среднем, потому что в школу ходят и пьют меньше. Не просто так и те и другие коммунизмом увлекаются. Но тяжело там работать. Цех этот огромный, люди суетятся, дышать трудно, и постоянно гул, звон, лязг. Давит даже не сам этот шум, а то, что он ни на мгновение не прекращается. Будь моя воля, я бы водил наших ребят на верфи. Это не остров Эносима, никуда ехать не надо, под Токио тоже верфи есть. Что им предстоит работать в канцелярии, а там очень скучно – от этого ещё Ли Бо страдал. Пусть молодёжь лучше посмотрит, в каких условиях, благодаря образованию, им не придётся работать.
– А всё-таки, что такое этот «адмиральский эффект»? – Кимитакэ попытался вернуть разговор с поучений на точные знания.
– Всё очень просто. Вот строится огромный корабль, линкор какой-нибудь. Каждый день что-то идёт не так, но в целом нормально и даже в сроки укладываются. Но вот приезжает комиссия из адмиралтейства – и всё, кошмар неописуем. Балки падают на работников и калечат их, а то и насмерть. Оборудование выходит из строя и даже загорается. А потом вдруг и само судно начинает куда-то двигаться, ломая всё на своём пути. Откуда такой кошмар? Комиссия приехала. Адмиральский эффект. Когда на верфь приезжает адмирал, катастрофы не избежать.
– Похоже, за годы работы вы узнали много тайн, – заметил Кимитакэ.
– В Гакусюине без этого никак.
– А может, вы и про общество Зелёного Дракона слышали?
– Слышал и скажу сразу: не надо таким увлекаться. Тем более в вашем возрасте.
– Они настолько опасны?
– Они настолько древние! Это наша, стариковская тема. Вы бы ещё стрельбой из лука увлекаться начали! К тому же странные они какие-то были… а может, и сейчас есть, если политическая полиция ещё не прикрыла их лавочку. Иностранцев даже принимали, там европейцев не меньше, чем японцев состояло. Хаусхофер этот, ещё какие-то немцы. Экспедиции какие-то постоянно устраивали. И вообще ходили слухи, что они с американцами как-то связаны. Была же в Бостоне эта кофейня «Зелёный Дракон», где собирались эти их отцы-основатели, когда они были ещё просто молодыми дерзкими сепаратистами. Я думаю, в честь неё и назвались, а все эти Хаусхоферы – просто для маскировки.
Заместитель директора Гакусюина по хозяйственной части сделал паузу, убедился, что ребята ещё не сбежали, и продолжил путешествие в мир воспоминаний юности.
– Я считаю, что правильно у нас в Гакусюине запрещены не только тайные общества, но и даже членство учеников в тайных обществах. В вашем возрасте учиться надо, а не по Тибетам лазить. И это одно из тех правил, – заместитель зыркнул на непозволительную причёску Юкио, – которые соблюдаются строго. Хочешь быть в тайном обществе – так и учись в Англии. У нас такого нет, в этом можете быть уверены. Потому что такое – заметно всегда. Такие ребята вроде бы кланяются с уважением, но всё равно предательски стреляют глазами…
На этом месте голос заместителя директора угас, словно кто-то невидимый выкрутил ему ручку громкости. А его взгляд замер, словно зацепившись за что-то, что с левой стороны, где кусты аккуратно подстрижены.
Там стояли двое, в малозаметных штатских пальто и с настолько стандартными лицами, что ты их не запомнишь, даже если начнёшь в них хорошенько вглядываться. Такие люди легко затеряются даже в европейской толпе – а в толпе они как рыбы в океане, их просто не замечаешь.
– Думаете, это те самые злодеи, которые убили господина директора? – шёпотом спросил Кимитакэ.
– Ничего подобного, – произнёс заместитель директора таким тоном, что в груди прошибло холодом. – Слишком незаметны. Я что, людей из общества Чёрного Дракона не видел? Они когда идут – на всей улице вывески трясутся… А эти явно из полиции. Причём могут даже не прятаться. Прекрасно знают, что прогнать не смогу.
– А зачем они пришли в Гакусюин? У вас есть какие-то соображения?
– Это уж вы мне, ребята, должны сказать, что вы такого наделали, что за вами теперь тайная полиция наблюдает.
Обвинение было настолько неожиданным, что Кимитакэ подался назад, но не смог даже сдвинуться, упёршись в стену.
Пришлось искать другое решение.
– Мы ничего не делали, – произнёс Кимитакэ. – И ничего не знаем. Я думаю, ваш опыт должен вам подсказать.
– Мой опыт тут не поможет. Это первое такое дело за всю историю Гакусюина. Какой позор! Какой позор!
– Я думаю, будет лучше всё-таки спросить у них, за кем они ведут наблюдение, – вдруг вступил Юкио. – Вдруг это не мы! Вдруг они не могут их найти! Вдруг вы им поможете и окажете большую услугу нашей политической полиции.
– Я предупреждал адмирала, что добром эта затея со школой разведчиков не кончится! – произнёс заместитель директора. Но к полицейским всё же отправился.
– Что делать будем? – спросил Кимитакэ у приятеля.
– Есть вариант сбежать.
– У нас чемоданы тяжёлые.
– Есть вариант сбежать без чемоданов.
– Как же мы будем учиться без наших вещей?
– Если нас посадят в тюрьму, вещи у нас и вовсе будут только казённые.
– Но нас всё равно могут поймать и спросить, почему мы убегали от агентов полиции.
– Так и ответим: мы никуда не убегали, а просто ушли по своим делам. В то время, как агенты полиции настолько великолепно работали, что мы просто их не заметили. И я повторю мой вопрос, – Юкио поднялся, Кимитакэ тоже невольно встал, – с чего ты взял, что они пришли за нами?
Тем временем общение заместителя директора Гакусюина (пусть он был и по хозяйственной части) с незаметными людьми вошло в горячую фазу. Сначала агенты просто отмалчивались. Когда отмолчаться не получилось, начали отвечать – и лучше бы они этого не делали.
– ДА ЧТО ВЫ СЕБЕ ПОЗВОЛЯЕТЕ, ОЛУХИ? – завопил заместитель директора.
– Пора! – шепнул Юкио и бросился почему-то к главному входу в общежитие. Кимитакэ последовал за ним.
В главном коридоре первого этажа было пусто. Юкио пролетел через него пулей, и его волосы вздымались, как оперение, и выскочил через пожарный выход. Кимитакэ выскочил следом, а зонтик его приятеля уже мелькал среди кустов возле второй калитки в школьной ограде. Кимитакэ поспешил за ним, изображая непринуждённый шаг и попутно прикидывая, как так вышло, что он оказался на самой границе, что отделяет решительность от преступления.
Самое главное: пенал с кистью и плиткой чернил остался при нём, во внутреннем кармане его школьной формы, вместе с заветным письмом.
Они оказались в глухом переулке, тоже подозрительно пустынном и тихом. Но Юкио тащил его куда-то дальше и дальше – поворотами, пролазами, какими-то чужими огородами. Про эти места в двух шагах от школы не знали даже самые непоседливые ученики, не говоря о заместителе директора по хозяйственной части – сколько бы лет они тут ни учились или работали.
Наконец послышался знакомый стук трамвайных колёс. Ещё поворот – и они оказались на знакомой остановке возле Гакусюина.
– Как самочувствие? – поинтересовался Юкио.
– Всё отлично, – Кимитакэ перевёл дыхание. – Только за багаж беспокоюсь.
– Да кому он нужен? Никто не будет наши чемоданы потрошить и досматривать. Тем более что там явно какой-то другой повод для распри. Скорее всего, мы тут вообще ни при чём.
– Если мы ни при чём, то почему не можем вернуться и забрать наши вещи?
– Потому что в этом совершенно нет необходимости, – очень спокойно отозвался Юкио. – Все эти чемоданы нам и так на вокзал доставят.
– Думаешь, мои одноклассники такие сознательные?
– Не думаю. Поэтому заказал доставку с грузчиками. Их, я думаю, в Гакусюин пропустят. Ну и гостиницу на нас двоих заказал, чтобы мы ждали отправления в комфорте. Не может же быть так, чтобы в столице не нашлось достаточно незаметной гостиницы.
Кимитакэ нахмурился, но решился на вопрос, только когда подкатил трамвай.
– Откуда у тебя деньги на всё это, Юкио-кун? Только не говори, что наследство удачно умерших родственников.
– Ну, мне платят.
– А кто платит – Тосэйха или Кодоха? Или ты доишь общество Зелёного Дракона?
– Можешь быть спокоен, Кими-кун. Стальная Хризантема существует на свои бюджеты.
– А чьи деньги в этом бюджете?
– Этого, Кими-кун, даже мне знать не положено.
Трамвай тренькнул и покатил прочь. Кими проводил его взглядом и подумал, что сейчас всё равно подъедет следующий и увезёт их в сумеречную неизвестность.
* * *
Никаких сомнений – это был центр города. Вокруг пёстрая толпа, вывески, дорогие магазины и никакого привкуса военного времени.
Кимитакэ, однако, не узнавал этих мест. Он помнил, что они проехали Гиндзу – а что потом? Похоже, он думал о чём-то другом – например, что их могут признать недостойными учиться в школе разведчиков.
Хотя, скорее всего, в школе сейчас такая неразбериха, что отыскать нужные бумаги практически невозможно. Канцелярию тоже наверняка проверяют. Не станут же они ради двух школьников добиваться особого указа императора.
Уворачиваясь от прохожих, Кимитакэ лихорадочно соображал, как можно будет оправдаться, если за них возьмутся всерьёз. И с удивлением понял, что обвинить их не в чем. Школьные правила не запрещали ученикам селиться в гостиницах или заказывать доставку багажа.
Тем временем Юкио внезапно свернул влево и нырнул за дверь, которая ничем на первый взгляд не отличалась от любой из соседних. Кимитакэ последовал за ним.
Они оказались перед просторной лестницей с блестящими бронзовыми перилами. Лестница и полы были выложены в шахматном порядке чёрными и белыми плитками и гулко отдавались при каждом шаге.
Поднялись на второй этаж и оказались перед большой раздвижной дверью. Перед дверью скучал долговязый швейцар.
Швейцары тогда были очень важны – они не пускали всякую шваль к чистой публике. А всякой швали в Токио военных лет было немало.
– Добрый день, Мару-кун, – весело произнёс Юкио. – Изволила ли прибыть Кавасима-домо?
Швейцар был высоченным юношей с пронзительными карими глазами. Довольно пушистые для военного времени волосы топорщились под фуражкой, словно пара кошачьих ушей.
– Уже откушивает, Сатотакэ-сама, – Мару склонился, касаясь пальцами козырька. – Распорядилась сразу просить к ней. А это кто с вами?
– Мой друг, – Юкио подмигнул. – Одноклассник. Очень талантливый.
– Талантливые люди необходимы отечеству, Сатотакэ-сама! – произнёс швейцар и отодвинул дверь. И только когда они уже вошли, Кимитакэ понял, что никакая это не гостиница.
7. Принцесса-лисица
Высокий зал оказался неожиданно просторным и неожиданно душным. Стояли круглые столики, заставленные в основном бутылками – фарфоровыми с саке или прозрачными с алкоголем в европейском духе. И за столиками было не протолкнуться, все наливали, курили и разговаривали. Это настолько увлекало, что на двух юных посетителей в школьной форме никто не обратил внимания.
Всё как в мирное время – только окна заклеены для светомаскировки и жёлтые лампы качались в серебряном сигаретном дыму. У противоположной стены пылала сцена с опущенным алым занавесом и забытым пианино и блестел, словно волшебная шкатулка, заполненный бар.
Кимитакэ припомнил заведения, куда таскал его учитель музыки, Леви. Но здесь всё было по-другому. Никакой тайны, никакой скрытности. Упорный, свирепый загул.
Лавируя между столиками, Юкио пробрался к самому крайнему, что стоял прямо под сценой.
Там сидели трое: нахмуренный пехотный капитан, уже покрасневший от выпивки, улыбчивая и вежливая женщина, по манерам – типичная гейша, хоть и в штатском платье, а рядом с ней – ещё одна женщина, чуть повыше, со смуглым монгольским лицом и почему-то в белом генеральском мундире.
Юкио торопливо поклонился и шлёпнулся на свободный стул, как раз по правую руку от леди в генеральском мундире. Кимитакэ ничего не оставалось, как сесть за последний, пятый стул и приготовиться к очередному безумству.
– Это мой одноклассник, можете называть его Кими, – торопливо бросил Юкио. – У него довольно редкое полное имя, вы всё равно его не запомните. А это генерал Ёсико Кавасима, урождённая Айсиньцзюэло Cяньюй. Да, ты правильно понял: в армии Маньчжоу-Го есть женщина-генерал. Она в принципе из правящей императорской семьи, но это не особенно много значит – дочь десятого принца от какой-то наложницы. Наибольшего она достигла на службе уже нашему императору. Ещё её иногда называют Цзинь Бихуэй, но происхождение её имени загадочно.