Наброски. Автобиографический роман с терапевтическим эффектом
- -
- 100%
- +
Жить предстояло в общежитии гостиничного типа (30-40 минут от Невского проспекта). Комнаты выстроились квадратом вокруг кухни и санузлов.
В нашей с девчонками спальне на троих было «шикарное» зеркало, всё в фантиках Love is, высотой сантиметров 50, шириной – не более 10. Но мы были скромны, неприхотливы и находчивы, с помощью этой узкой сверкающей ленты можно было прекрасно накраситься: смотрись каждым глазом попеременно.
На стенах висели плакаты c Ван Даммом. Насчёт мебели не помню…
Кровати точно были, факт.
Санузел насчитывал несколько душевых. В одной душевой не было света, зато отлично закрывалась защёлка. В другой свет был, но защёлка не работала. В третьей работало всё, но не было воды. Очередь в душ мы занимали с вечера. Но в юности эти мелочи вызывают разве что смех!
Народ был одет… своеобразно. Сейчас кажется, что бедно и нелепо. Однако в те дни я считала, что жизнь удалась: ведь у меня был китайский пуховик, ангорский капор цвета «баклажан» и джинсы!
А ещё прямо перед отъездом я покрасила чёлку хной.
Экскурсии прошли мимо. Эрмитаж запомнился лишь жарой и духотой, мы с девчонками тайком прижимали ладошки к прохладным каменным чашам…
Руководил туристической группой учитель информатики.
Дома, в Перми, у нас была тусовка. А в Питере 24-летний парень вдруг (!!!) осознал степень риска: двадцать отвязных, неконтролируемых, слишком взрослых подростков, как говорила моя бабушка «без царя в голове», а он несёт за нас ответственность.
Начались санкции. Ровно в 20:00 полагалось расходиться по комнатам и сидеть тише воды, ниже травы. Для нас, дворовых детей 90-х, это был вызов.
И ровно в 20:00 мы вышли в холодную питерскую ночь искать приключений на …
Мы брели по пустынным улицам, мимо тёмных переулков и дворов-колодцев.
Питер переживал трудные времена. Фасады красивых, но запущенных домов грустно смотрели нам вслед. То тут, то там чернели выбитые окна, шершавились облетевшей штукатуркой стены.
К счастью, никаких приключений мы не нашли, зато нашли первый в жизни супермаркет, маленький финский магазинчик круглосуточной работы.
А в нём я впервые увидела ЙОГУРТ.
Деньги почти закончились, и мы просто полюбовались на красивые баночки.
Но одна девочка – В. – купила домой блок из 4-х штук.
И, добрая душа, дала нам попробовать по ложечке.
О, да! Я помню тот волшебный вкус йогурта с персиком. Символа новой эпохи, в которой будет ещё много «впервые».
***
– Старшие классы взяли меня в оборот. Я снова почти не появлялась дома, перестала прятаться от жизни, окунулась в неё с головой.
Мне снова стало интересно. Что? Всё!
Я тогда напоминала туземца, который вдруг оказался в Париже!
И во все глаза смотрел и слушал…
Кстати, о Париже. Я попала туда в выпускном классе. Много участвовала в общественной жизни. Написала доклад о Ле Корбюзье и его архитектурных достижениях, заняла призовое место и поехала во Францию в рамках культурного обмена школы и лицея.
В девяностые, представляешь?
Бесплатно!
Париж, Орлеан, замки Луары, побережье Атлантики.
Лувр.
Центр Помпиду.
Елисейские, понимаешь ли, поля.
Эйфелева башня, с высоты которой трудно было разглядеть мою первую любовь. Образ М. растаял облаком над Сеной.
***
– Однажды на улице я встретила его друга. Вежливо поинтересовалась, как дела.
Друг сказал, что в армии М. пришлось туго.
Я написала ему письмо, но ответа не получила.
Впрочем, мне уже не нужен был ответ.
Я изменилась.
Я увидела мир.
И этот мир окончательно вывел меня из туннеля под названием «М.».
Наша история закончилась.
Так мне казалось.
Так мне будет казаться ещё не раз.
ГЛАВА II. Универ
«Дай мне этот день,
Дай мне эту ночь,
Дай мне хоть один шанс
И ты поймёшь:
Я – то, что надо!»
(В. Сюткин, гр. «Браво»)
– Из французской школы дорога шла прямо на филфак. На иняз.
Классический университет неохотно, но всё же распахнул передо мной свои благородные двери. По факту, это оказались не пропилеи главного здания с памятником Горькому, а скрипучая калитка пятого корпуса, вечно холодного, вечно голодного.
В 1994 году там, правда, было очень холодно. Ветер без труда пробирался к нам на лекции сквозь огромные щели в окнах.
А ещё было голодно. Столовая филологам не полагалась. Зато был буфет.
Если бы я вдруг решила снимать кино про то время, наш буфет стал бы одной из основных локаций. Небольшая комната с парой-тройкой столиков, покрытых сомнительной клеёнкой.
Витрина. На витрине – сосиски в тесте, пирожное «Картошка» и корзиночки с кремом. Всем перечисленным можно было без труда забивать гвозди.
Даже кремом.
Но после четырёх пар эта витрина казалась скатертью-самобранкой.
Мы были молоды, как на подбор – с чувством юмора.
Мы отлично спелись нашей маленькой французской группой.
И за неимением кетчупа приправляли деревянные хот-доги безудержным смехом. До икоты, почти до слёз. Так смеются счастливые люди.
Мы поступили, мы студенты! Конечно, мы были счастливы.
Хотя тот семестр был, пожалуй, самым трудным.
Нам сразу дали понять: многие должны будут уйти.
Нам сразу внушили: придётся сильно постараться, чтобы заслужить право быть здесь.
Нам сразу объяснили: не прийти на французский можно только по причине перехода в мир иной.
Нас держали в постоянном стрессе. Говорили о конкуренции. Пугали сессией.
Как-то раз мы должны были писать решающий диктант.
Батареи почти не грели. Мы дрожали от холода (или от волнения?).
И первое, что увидели, открыв дверь в аудиторию…. Петлю на потолке!
Потом оказалось, что это никакая не петля, а электрический провод, к которому забыли приделать лампочку. Но впечатление мы получили неизгладимое.
Если бы я всё-таки снимала кино, та «петля» точно была бы в кадре.
***
– Незаметно наступил декабрь. И так же моментально закончился.
Я решила встречать Новый год со старыми школьными и дворовыми друзьями: отвлечься, отогреться, вспомнить детство.
Мы были у кого-то в гостях.
А потом туда пришёл М.
Проходить не стал. Вызвал меня в подъезд.
В том подъезде, промёрзшем, тёмном, мы провели несколько часов.
Мы говорили, говорили, говорили.
И всё началось сначала.
***
– Помнишь, я рассказывала, что французский можно было пропустить, только если не живой? В ту зиму я целых два раза прогуляла французский.
Оба раза из-за М.
Мы просто не могли друг от друга отлепиться.
У нас было сильное физическое притяжение.
И раньше, в мои 14.
И в 17. Тем более.
Скажешь, повеяло бульварным романом? Пошли мелодраматические штампы?
Ну, пусть идут.
Только так всё и было: когда он прикасался ко мне, по нему пробегал электрический ток. Когда мы целовались, у меня «плыла земля» (а я ведь даже не успела прочесть «По ком звонит колокол», я не знала ещё знаменитую метафору Хемингуэя).
Наступила весна. Почти все из справились с сессией, но нескольким девочками пришлось уйти в педагогический.
Мы с М. стали официальной парой.
В том смысле, что о нас узнали и друзья, и родственники.
В том смысле, что на свадьбу к ребятам из дворовой компании, из «детского садика», мы пришли вместе. И когда кто-то, разглядывая потом свадебные фотографии, сказал про М.: «Ух ты, какой интересный типаж!», ему тут же ответили: «Так, спокойно! Он встречается вот с этой девочкой!».
Да, у нас появились общие фото.
На них он всегда чуть наклонял голову в мою сторону. А я замыкала пальцы вокруг его руки.
У нас появились «наши» кафе и «наши» песни.
Он выучил мой любимый напиток (Мартини Бьянко).
Он знал, что я схожу с ума по клубнике.
Он писал мне милые записки.
А однажды принёс маленькое металлическое сердечко с гравировкой «Вместе навсегда».
***
– Это сердце хранится у меня рядом с его детскими снимками.
И взрослыми снимками, которые я сама сделала на «мыльницу».
Он такой красивый там. Смотрит прямо в глаза. И улыбается.
Недавно я пожаловалась подружкам, что никак не могу его забыть.
Рассказала про сердечко.
«Так! ̶ решительно воскликнула одна из них. ̶ Надо срочно избавиться от железяки! Ты, что, не понимаешь?! В выходные поедем в лес и закопаем под кустом!».
Мы посмеялись, я перевела тему.
Сердечко «Вместе навсегда» пока со мной.
***
– Спросишь, была ли я счастлива тогда?
Пожалуй.
Но…
Когда я смотрю на нашу историю из сегодняшнего дня, словно с вершины холма на окрестные просторы, чётко вижу: настоящая любовь была в четырнадцать.
В семнадцать был реванш.
Теперь я диктовала условия.
Теперь под меня подстраивались.
Не исключено, что подсознание ожидало компенсации за события трёхлетней давности. Хочешь пример? Родители подарили мне прекрасное персиковое пальто сложной конструкции. Талия выделялась поясом, который надо было аккуратно завязывать, распределяя складки. Каждый раз я возилась с пальто минут по десять, а потом наступала очередь высоких ботинок на шнуровке.
Догадываешься, кто этим занимался?
М. вставал передо мной на колени, нередко – в присутствии общих друзей – и терпеливо шнуровал, и смотрел снизу вверх своими глазами холодной осенней воды.
Почему я не могла надеть чёртовы ботинки сама, перед пальтовой эпопеей?
У меня нет ответа. У меня, конечно же, есть ответ.
***
– Знаешь, я много думала про свои четырнадцать.
Меня смущала и восхищала собственная непосредственность.
Меня пугала сила собственных эмоций.
Возможно, впоследствии я неосознанно сдерживала себя, притормаживала чувства.
Потому что…
Потому что я слишком хорошо знаю, как это – любовь пробивает плотину и сносит всё на своём пути.
Анализируя себя в четырнадцать, я вывела личную формулу любви.
Ну, не формулу, а тест «любовь – не любовь».
Любовь – это когда тебе все равно:
– сколько у человека денег;
– как он одет (и вообще – как он выглядит);
– кем он работает, насколько это престижно;
– какие у него друзья и родственники;
– грамотно ли он пишет;
– смешные ли у него шутки;
– дарит ли он тебе подарки, дорого ли они стоят;
– одобрит ли его твоя семья.
Тебе важно, что он жив и здоров. А счастье – когда он рядом. Просто рядом.
И если судить с этой позиции, настоящая безусловная любовь была у меня в 14.
А всё остальное, давай откровенно, симпатия, уважение, партнерские отношения.
Потому что отныне и навсегда мне было
НЕ ВСЁ РАВНО.
***
– Интересно, какими мы стали три года спустя? Рассказать?
Что до меня, я, наконец, вылупилась в бабочку, научилась справляться с непослушными волосами, полюбила наряжаться.
Я смотрела по сторонам – на «англичанок», «немок», на нашу французскую кафедру. Я поняла, что ярко не равно красиво, что многоцветье требует мастерства, а значит – монохром и минимализм мне в помощь. Пока нет опыта. Пока нет денег.
Ещё поняла, что я – «попса», и надо срочно набираться ума-разума, навёрстывать, догонять новый круг общения. Я потихоньку знакомилась с джазом, открыла для себя бардов-шестидесятников, погрузилась в мир живописи, архитектуры.
И литература, конечно, да.
В эпоху до Интернета мы брали книги в библиотеке или искали по знакомым. Перед каждой сессией эти книги (бесконечный список!) лежали стопками на письменном столе, на кресле, стульях, подоконниках. На полу. И всё это нужно было освоить.
И это было… волшебно!
Хочешь честно? У меня есть некоторые претензии к альма-матер: качество и количество занятий по переводу, может, ещё кое-что. Но я всегда буду благодарна за то, что нас заставили прочесть…
Я выросла. Я больше не была Тотошкой.
Я остро чувствовала свою привлекательность, но вместе с ней, не менее остро – недостатки, минусы, слабые стороны.
Я обзавелась страхом не понравиться. Раньше меня не заботило, примут ли меня в «приличном обществе». Теперь – всегда.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.