В третью стражу. Техника игры в блинчики

– Полковник, – кивнула Кайзерина и отпила вина.

– Полковник, – согласился Баст. – А я сижу перед ним на стуле, и на коленях у меня лежит шляпа. И он говорит мне по-немецки, что, мол, я не искренен, потому что Контрольной комиссии доподлинно известно, что я служил в СС и имею звание оберфюрера[3]. То есть вы, господин Шаунбург, говорит, генерал СС. Ведь так? Нет, отвечаю. Что вы! Никакой не генерал. Оберст я, сиречь полковник, да и то это мне в качестве награды за мои литературные труды… Но он гнет свое, и ощущение такое, что товарищ действительно кое-что знает и шьет мне дело. И вдруг шум за дверью, какие-то короткие разговоры… – Баст докурил сигарету и бросил окурок дотлевать в пепельницу, – дверь распахивается, и в помещение входит… Никогда не поверишь! Штейнбрюк входит.

– А какой там у тебя год? – напрягается неожиданно растревоженная этим рассказом Кейт, тоже видевшая однажды здание с вывеской «Контрольная комиссия».

– А год там сорок четвертый, но это я потом уже увидел, – Баст замолчал на секунду, усмехнулся чему-то и продолжил: – Когда из здания школы на улицу вышел. А в тот момент, когда он появился, я об этом не знал. Да, так вот. Штейнбрюк почти не изменился… Только в петлицах у него генеральские звезды… Генерал-лейтенант, да еще, пожалуй, все-таки да: выглядел усталым и несколько постаревшим, но с другой стороны, это же не кино, а сон!

– Сон, – повторила за ним Кейт. – Сон…

– Полковник вскакивает, но я принципиально остаюсь сидеть. А он, то есть Штейнбрюк, полковнику эдак коротко, оставьте нас. И все. Ни вопросов, ни разъяснений, но контрольщик моментально выметается, и мы остаемся вдвоем. Вот тогда я тоже встаю. И мы стоим и смотрим друг на друга, а потом он говорит вроде того, что можно было бы меня наградить или расстрелять, но и то, и другое было бы неправильно. Поэтому мы просто разойдемся.

– Великодушно! – улыбается Кейт, у нее даже от сердца отлегло. И поскольку «отлегло», то захотелось услышать и продолжение, но продолжения не последовало. То ли ничего больше Баст в своем сне не увидел, то ли не захотел рассказывать.

Странно, но именно этот сон – не самый страшный или, вернее, совсем не страшный – заставил сердце сжаться от ужаса, и отступило это гадкое чувство, которое Кайзерина никак не желала принимать и признавать, только когда Себастиан закончил рассказ и улыбнулся совершенно очаровательной улыбкой, неизвестно кому и принадлежащей: Басту, Олегу или, быть может, им обоим.

– Хочешь, испорчу тебе настроение? – спросила Кейт и, отставив пустой бокал в сторону, встала с кровати. Ее несло, и она совершенно не собиралась этому противиться.

– Попробуй, – предложил с улыбкой Баст, оставшись стоять, где стоял.

– Я тебя люблю, – сказала тогда она, почему-то покачав головой.

– Полагаешь, после этого признания я должен выскочить в окно в чем мать родила?

– У тебя третий этаж… – улыбнулась Кейт, чувствуя, как разгоняется ее сумасшедшее сердце. – Разобьешься!

– Не убегу, – резко мотнул головой мужчина ее мечты, – но завтра ты отсюда уедешь.

– Почему? – она не удивилась, как ни странно, и не почувствовала желания спорить. Уехать, так уехать, ведь это он ей сказал…

– На сердце тревожно, – как-то очень серьезно ответил Баст. – Не стоит тебе здесь оставаться.

– У нас, кажется, равное партнерство? – Кайзерина уже согласилась в душе, но фасон следовало держать.

– Уже нет, – покачал головой он.

– Почему это? – надменно подняла бровь Кайзерина.

– Потому что ты любишь меня, а я люблю тебя, – развел руками Баст.

– А ты меня любишь?

– А тебе нужны слова?

– Вероятно, нужны… были, но ты все уже сказал.

– Я сказал, – подтвердил он и поцеловал ее в губы.

И в этот момент тяжесть окончательно ушла из сердца, но прежде чем провалиться в сладкое «нигде», она вспомнила во всех деталях тот сон, где видела вывеску «Контрольная комиссия».

– Что будем делать? – спросил Нисим Виленский. Сейчас, в занятом союзными войсками Мюнхене, он смотрелся весьма естественно со своими сивыми патлами – одетый в мешковатую форму чешского прапорщика.

– Ждем еще пять минут, – ответила она, чувствуя, как уходит из души тепло, выдавливаемое стужей отчаянной решимости, – и валим всех.

– Мои люди готовы.

– Вот и славно, – она вдруг перестала чувствовать сердце…

«Господи, только бы он был жив!»

В пивной их было трое: она – в платье бельгийской медсестры, Виленский и еще один боевик Эцеля[4], имени которого она не помнила, одетый в форму французского горного стрелка. На противоположной стороне улицы, в квартире над парикмахерской сидели еще четверо «волков Федорчука». Эти были в советской форме, потому и не высовывались, – кроме Виктора, торчавшего сейчас на улице, никто из них по-русски не говорил. А Федорчук стоял на перекрестке, изображая майора-танкиста из армии Кутякова[5], смолил папиросы и развлекал болтовней двух русских регулировщиц.

«Господи…» – ей очень не хотелось никого убивать.

Война закончилась, и все были живы…

«Пока».

Но если через пять минут Баст не выйдет из здания Контрольной комиссии, умрут многие…

– Идет! – выдохнул Виленский, которому и самому, наверное, надоело «ждать и догонять».

«Идет…»

Она подошла к окну и увидела, как вышедший на крыльцо бывшей школы Себастиан фон Шаунбург надевает шляпу.

– Отбой…

«Мистика какая-то…»

Выстрел, выстрел, словно над ухом ломают сухие толстые ветви, и еще один…

Ба-бах!

– Вы в порядке, Кайзерина? – спросила по-немецки Герда. В ее голосе звучит тревога, а грассирует она так, что мороз по коже.

«В порядке? А черт его знает!»

Где сейчас лихая носила Баста, знал лишь бог, да, может быть, гестаповское руководство. Последний привет – «Тьфу, тьфу, тьфу! Не последний, а последний по времени» – долетел откуда-то с юга, чуть ли не из ставки самого Франко или Мола, или еще кого-то из этой «многообещающей» компании. Однако в результате она снова здесь, хотя и не должна бы. Но сердцу не прикажешь, и потом «однова живем», и все такое…

Прилетели из Франции пять дней назад. Она, Герда и любовник Герды Роберт Капа[6]…

На аэродроме Прата – всего в десяти километрах от Барселоны – дым стоял коромыслом и в прямом и в переносном смысле. Что-то горело на краю взлетного поля, и над «этим чем-то» клубился густой черный дым и летел – стелясь над желтой сухой травой – жирный чад. То ли их бомбили – кто, интересно? – то ли лоялисты сами запалили один из своих аэропланов в неразберихе и общем бардаке, царившем здесь. Не поймешь, что у них тут приключилось, но на поле смешались вместе гражданские и военные самолеты, машины и люди, и вдобавок – какие-то конные повозки. Было жарко, душно, шумно и отвратительно воняло сгоревшим бензином.

– Пойдемте в штаб! – предложил по-французски встречавший их офицер-летчик. – Я представлю вас полковнику Сандино.

Фелипе Сандино – каталонский военный министр, а по совместительству еще и командующий ВВС – большая шишка. В штабе сидели, стояли и бродили пилоты, пили кофе и что-то еще – возможно, и покрепче, чем лимонад – курили, разговаривали друг с другом, рассматривали карты, в общем, занимались множеством разнообразных и зачастую непонятных постороннему дел. А между ними расхаживал невысокий седой человек в синей блузе с закатанными рукавами и пытался – впрочем, похоже, без видимого успеха – вникнуть во все эти многочисленные дела…

Капа фотографировал, Герда тоже. Оба они были воодушевлены необычайно, переживая нечто похожее на экстаз, но Кайзерине все это было не сильно интересно. Она ожила лишь тогда, когда их доставили в отель. Вот здесь было действительно интересно. Отель «Ориенте» на Рамблас-де-лас-Флорес по-настоящему дорогой и фешенебельный. Но в вестибюле, рядом с портье в шитом золотом сюртуке, болталась вооруженная охрана, присланная реквизировавшим гостиницу профсоюзом. А в ресторане, рядом с сервированным хрусталем и серебром столом, за которым «пировали» Кайзерина и ее новые друзья, шумно выпивали простые рабочие парни, перепоясанные пулеметными лентами наподобие незабываемого матроса Железнякова из «Ленина в Октябре»…

– Вы в порядке, Кайзерина? – спросила по-немецки Герда. В ее голосе звучала тревога, а грассировала она так, что мороз по коже.

«В порядке? А черт его знает!»

– Вполне, – улыбнулась Ольга. – Извините, Герда, задумалась.

– Завтра мы едем в Мадрид, – сказала Герда, в глазах у нее недоверие боролось с презрением. – Русские тоже едут, и этот американец… Как его? Присоединитесь?

Американцем был, как ни странно, Хемингуэй, а русскими – Кольцов и Роман Кармен. По первости у нее от неожиданности чуть родимчик не приключился. Вот вроде бы не первый случай и пора бы привыкнуть, но каждый раз, как в первый!

– Поедем, – почти равнодушно пожала в ответ плечами Кайзерина. Она «все еще витала где-то там»… Образ был почти родной, только чуть меньше «золота и бриллиантов», а алкоголь и все прочее как всегда, как везде…

– Поедем, – согласилась она, одарив Герду туманным взглядом – Почему бы и нет? Я здесь уже все видела…

Видела… Купалась голая при луне – Герда тоже едва не соблазнилась, но революционная сознательность ее удержала – пила горькую с руководством ФАИ в отеле «Риц», превратившемся в штаб анархистов, и в отеле «Колумб». Провела почти целый день, общаясь с социалистами, как ей показалось куда более вменяемыми, чем анархисты, но слишком пресными, правильными. В общем, на отсутствие разнообразия грех жаловаться. Коммунисты-сталинисты, поумовцы-троцкисты, какие-то заумные левые христиане… В Барселоне – жарко, накурено, как в кабаке, и шумно. По ночам стреляют. В Каталонии неспокойно, и в столице провинции каждый день по центральным улицам кортежи грузовиков везут на кладбище погибших. Кайзерина посетила одну церемонию, постояла, послушала речи на малопонятном ей языке и решила, что следующий визит нанесет к Святому Семейству. Она так и поступила, и не разочаровалась.

А вообще, если не считать «войны и мора», жить в Барселоне неплохо. Еды пока хватает, вина – хоть залейся, и масса брутального вида мужиков, и некоторые из них, например, тот же Хемингуэй или Гарсиа Оливер, таковыми не только числятся… Впрочем, они интересовали Ольгу лишь в качестве статистов. Короля играет свита, красивую женщину – правильные мужчины. Но был правильным или не был, кабальеро командующий каталонской милицией Оливер: смуглый и кинематографически-мужественно (даже шрам на лице имелся!) красивый, все равно этот испанский мачо успел смертельно надоесть и Кайзерине, и Ольге. Надоели его приставания, утомляли громогласные разглагольствования, из которых выходило, что воюют, по сути, одни анархисты, а коммунисты им только мешают. Возможно и так, но это не повод для назойливости; Ольга была рада покинуть Барселону, пусть даже и с Хемингуэем. В конце концов, Эрнест много интереснее бравого анархиста и воспитан куда лучше: единожды получив по рукам, в постель «австриячки» больше не лез. Угомонился, переключившись на кого-то еще. Лишь изредка – под пьяное настроение – раздевал ее яростным взглядом. Но молча и издалека, а это и не преступление вовсе, а так – баловство инстинкта.

– Поедем, – согласилась Кайзерина, чуть морщась от запаха сгоревшего пороха. – Почему бы и нет? Я здесь уже все видела…

И они уехали.

Анархисты выделили троих вооруженных бойцов и два огромных роскошных автомобиля, наверняка реквизировали у местных каталонских буржуев. И уже на следующий день они всей компанией – Герда и Капа, Кайзерина и Эрнест, и трое русских (Кольцов, Кармен и простоватый, но с опасным выражением глаз дяденька, изображающий из себя журналиста) выехали в Мадрид.

Хроника событий

6 сентября 1936 года: в СССР учреждено почетное звание «Народный артист СССР». Первыми его удостоились К. С. Станиславский, В. И. Немирович-Данченко, В. И. Москвин, И. М. Качалов и другие известные театральные деятели и актеры.

10 сентября 1936 года: германский министр пропаганды Йозеф Геббельс обвиняет Чехословакию в подготовке агрессии и потворствованию распространению коммунизма в Европе на основании того, что она разместила на своей территории подразделения ВВС СССР.

15 сентября 1936 года: республиканскими войсками, при поддержке частей Красной Армии освобожден город Овьедо.

15 сентября 1936 года: Декрет испанского правительства о создании Народной армии и интернациональных бригад в ее составе.

18 сентября 1936 года: разрозненные части немецких «специалистов-добровольцев» в Испании объединены в легион «Кондор».

21–25 сентября 1936 года: первый Московский процесс («Процесс шестнадцати»).

2. Степан Матвеев / Майкл Гринвуд, Барселона, 21 сентября 1936 года

Толпа напирала на Степана со всех сторон. Рабочие спецовки и синие «моно», кое-где разбавленные военной формой, передвигались хаотично, но как-то неумолимо вытесняли хорошо одетого иностранца, отжимая к обочине, подобно живому организму, отторгая неудачный имплант, словно чувствуя его инаковость и, пусть нейтральную, но чужеродность. Даже скромный, почти пролетарский по британским, естественно, меркам костюм не спасал Матвеева от косых взглядов, «случайных» тычков локтями и как бы невзначай оттоптанных ног.

«И кой черт дернул меня пойти полюбоваться на этот модернистский долгострой именно сегодня? Народу – будто вся Барселона собралась на одной улице. Что тут у них, – очередной революционный карнавал?» – думал Степан, уворачиваясь от явно специально нацеленного ему в бок опасно выставленного локтя какого-то, особенно «неуклюжего» человека в вельветовых бриджах и кожаной куртке, с выбивающимся из-под воротника красно-черным – в цветах анархистов – шейным платком. Тот словно не замечал ничего, высоко задрав голову и, как и большинство людей, составлявших толпу, запрудившую и без того неширокую улицу Марина смотрел в направлении собора Святого Семейства.

«А потому что сегодня один из немногих дней, когда я предоставлен сам себе. Будь моя воля, хрен бы я здесь остался…»

Отправив еще в середине июля сообщение о результатах работы по выяснению истинной личности и направлений деятельности немецкого «журналиста» Себастьяна фон Шаунбурга сэру Энтони в Лондон, Матвеев ожидал скорого возвращения домой. Нет, не в редакцию «Дэйли мейл», а в имение неподалеку от Питлохри. К холмам, поросшим вереском, к безмятежным зеркалам озер. К леди Фионе, по которой он безумно скучал и часто видел во сне. Как мальчишка, влюбленный по уши. Да и к собственному виски вернуться не мешало бы. Однако человек лишь предполагает… располагает обычно не он.

Одновременно с телеграммой из редакции, с категорическим предложением стать специальным корреспондентом в Барселоне, пришло и зашифрованное распоряжение из «службы»: «Вам надлежит продолжить работу по выявлению контактов установленной и предполагаемой немецкой агентуры в Каталонии. Особенно следует обратить внимание на немцев и австрийцев, прибывающих в Барселону под видом социалистов, коммунистов и анархистов». И еще две страницы подробных инструкций, легендированных подходов к «полезным контактам», схем экстренной связи.

И вот уже два месяца Майкл Мэтью Гринвуд спал не более пяти часов в день, питался чем придется – и не по ограниченности в средствах, а потому, что в стране, одна часть населения которой воюет с другой, как-то внезапно возник дефицит всего. От мужских сорочек, до обычного молока и хлеба. «Хвост» в бакалейную лавку, вытянувшийся на три квартала, и патрули милиции для поддержания порядка, выявления спекулянтов и торговцев местами в очередях, на некоторое время стали для Матвеева символами испанской революции.

Передвигаться по городу приходилось чаще пешком. Переполненные и нерегулярные трамваи превратились из городского транспорта в потенциально опасный аттракцион – если не потеряешь время в ожидании, так помнут ребра в непрекращающейся давке. Все без исключения частные автомобили реквизированы для обеспечения деятельности плодящихся, как грибы после дождя, революционных комитетов, разнообразных Советов и просто «для нужд трудящихся». Выкрашенные в цвета флага анархистов авто распугивали прохожих громкими сигналами, раскатывая по городу без всякой видимой цели.

Возвращаясь поздним вечером, а нередко и ранним утром в гостиницу и поднимаясь пешком по темной лестнице, – включать лифт в четырехэтажном здании считали уже излишней роскошью, – Степан буквально не чувствовал ног. Голова разрывалась на части от избытка информации, полученной за день… а ведь ее еще предстояло осмыслить!

Редкие дни отдыха простого журналиста Гринвуда – «или шпиона? А хрен его знает, больно уж тонка грань» – отличались от будней чуть большим количеством времени, отведенного на утренний сон. Наскоро позавтракав чем послали бог и новая власть, Степан уходил бродить по улицам. Неторопливо прогуливаясь, он исследовал город почти на ощупь, в поисках источника того, что сделало столицу Каталонии «оазисом» анархизма. Бродил, искал, но так и не мог найти.

«Причина, лежащая на поверхности: солнышко печет, тараканы в головах перегреваются. А чем еще объяснить, что сразу же после поражения мятежников в Каталонии местное правительство Народного фронта практически без боя уступило власть кучке вооруженных наглецов во главе с Гарсия Оливером и Дуррути? Они сформировали параллельный центр власти, подмяли под себя остатки Женералитата, то есть правительства Каталонии. И все это – практически без боя. Дурдом!»

За два месяца напряженной работы Матвеев смог, пусть немного, но разобраться в бурлении различных субстанций как внутри федерации анархистов, так и вокруг нее. Унитаристы, во главе с признанными лидерами всего анархистского движения – теми, кто захватывал власть в Барселоне, выражали готовность пойти на тесный союз с любыми антифашистскими силами. Другая группа в руководстве ФАИ рассматривала Гражданскую войну исключительно как удачный повод вооружиться и подготовить полномасштабный захват власти во всей Испании. Идея анархо-коммунизма не давала покоя многим, рассматривавшим коммунистов и социалистов лишь как помеху на пути реализации великой бакунинской идеи.

Основные объекты работы Матвеева тоже не сильно маскировались – во всяком случае, на взгляд наблюдателя с не загаженными пропагандистской трескотней мозгами. Откровенные уголовники и провокаторы, агенты разнообразных разведок, вплоть до румынской и мексиканской – «они как зуд в простате. Так, кажется, Штирлиц говорил?» – вились вокруг анархистской верхушки, словно осы вокруг подгнившего арбуза.

В результате, революционная Барселона, выстояв в тяжелых трехдневных уличных боях против немалых сил мятежных националистов, впала в непрекращающуюся эйфорию. Город «расцвел» черно-красным: анархистскими флагами – траурными полотнищами, свисающими с многочисленных балконов, росписью стен «обобществленных» магазинов и ресторанов, где продавцы и официанты вдруг резко перестали брать чаевые. Город превратился в вечный праздник… Праздник с привкусом безумия. Песни над разрушенными до фундамента храмами; уличные танцы на брусчатке с едва подсохшими пятнами крови; сумасшедшинка в глазах дерзких чистильщиков обуви, склонившихся над своими ящиками… черно-красными ящиками… Торжество в палитре ночного кошмара открыло иное, незнакомое Матвееву лицо Барселоны.

«Нехорошее… лицо? Скорее, морду!»

Удивительные приметы новой реальности настораживали, иногда – откровенно пугали, и лишь изредка – веселили. Как тот лозунг на фасаде дома на Рамблас, совсем рядом со зданием Женералитата. Никакого пафоса и революционного порыва. Лаконично и предельно просто. Почти по-русски.

«Visca F.A.I.! Fascistas-maricones!»[7]

Впервые наткнувшись на этот пропагандистский шедевр, Степан хохотал до слез и долго не мог успокоиться. Представить себе, как подобный лозунг – применительно, конечно, к историческому контексту – выглядел бы где-нибудь в России времен Гражданской войны, он не смог. Слишком уж подобные речевые обороты пропитаны духом глубинной народной культуры и противоречат выхолощенному большевиками искусству пропаганды.

«Разве что в конце восьмидесятых, – вспомнил он, – когда гайки немного отпустили, такое стало возможно. Тогда мои студенты… второкурсники, кажется, вышли на демонстрацию с лозунгом «Вставим первомайскую клизму гидре империализма!» На парткоме еще потом разбирали, кого-то даже из комсомола хотели исключить. Но все равно – не то! И не цепляет так, как это безыскусное… Да… А анархисты, соответственно, – д'Артаньяны».

И долго еще, припоминая увиденную надпись, Матвеев ехидно хихикал. Ничто более так сильно не повеселило его в «освобожденной» Барселоне. Даже большие, напечатанные в три краски, плакаты с призывом к жрицам любви, всегда в достатке имевшимся в этом многоязычном, шумном и совсем недавно, веселом городе, – бросить свое постыдное ремесло и заняться трудом, достойным уважения.

«Сны и явь Веры Павловны, каталонская интерпретация… – усмехался Степан. – Дать каждой проститутке по швейной машинке – и вопрос решен. Какое перевоспитание? О чем вы? «Перековка» индивида требует времени, а его у новой власти попросту нет. Разрушить старый мир до основания – не мудрено, даже если он отстреливается. Гораздо труднее то, что «затем». Именно потому здесь, в Барселоне, похоже, пытаются искоренить все, что принадлежит старому миру. Как сейчас, например».

Фасад Рождества, единственная законченная часть собора Святого Семейства, издалека походил на облепленный муравьями кусок сыра. Деловитые черные и темно-синие фигурки взбирались по неровностям барельефов выше и выше: лезли, хватаясь руками за бетонные стебли и листья, наступая ногами на каменные тела мертворожденных младенцев и головы спящих животных, оставляли на скульптурах грязные следы обуви. Выстроив вдоль стены цепочку, начинающуюся от бочки на пароконной повозке, люди передавали из рук в руки какие-то ведра, исчезавшие в распахнутых дверях храма. Работали сосредоточенно, лишь изредка обмениваясь короткими возгласами. Даже издалека чувствовался острый запах керосина и еще чего-то, не менее горючего. Картина отталкивала, пугала и в то же время манила, захватывала.

«Точно обезьяны, лезущие на дерево. Дерево Бога… Так, кажется, называл свой замысел сам Гауди? Или он говорил иначе? Не помню…» – напрягать память по такому незначительному поводу не хотелось, да и звуковой фон очень мешал сосредоточиться на чем-то одном.

Крики людей, взбирающихся на стену, и возгласы из толпы сливались почти в нерасчленимый на отдельные реплики шум. Все говорили одновременно и очень громко, не слушая друг друга, да им это и не было нужно. Лозунги перемежались проклятьями и самой низкой божбой, какую, пожалуй, можно услышать только здесь – в каталонской столице. Городе безбожников и сквернословов.

Матвеев смотрел на происходящее особенным взглядом, такой обычно называют обращенным в себя, отстраненным, что зачастую выдает человека, глубоко погруженного в собственные мысли. Он смотрел и не обращал внимания на мелкие детали, на множащиеся признаки близящегося финала.

«Что мы имеем в сухом остатке первых шести недель гражданской войны?»

Вывод очевиден – победить в Испании могут только сами испанцы. И то, если устанут от войны. Эскалация конфликта, с привлечением сил европейских государств и Советского Союза не даст решающего преимущества ни одной из сторон, потому что у весов всего лишь две чаши. И чем больше будет прибывать в Испанию частей РККА, тем больше пошлют сюда «добровольцев» Италия и Германия.

«Как быстро наполнится бассейн, в который из двух труб втекает одновременно?..»

Похоже на задачку из школьного курса арифметики, но в данном случае речь может идти лишь о высшей математике, поскольку расклад сил в самой Испании отнюдь не прост и совсем не очевиден, даже если иметь в виду один только Народный фронт. Коммунисты сами по себе – без подпитки Коминтерна – здесь слабы, хотя за ними и маячит тень товарища Сталина. Более влиятельны социалисты и анархисты, сумевшие под шумок подмять под себя значительную часть профсоюзного движения. И если всего этого недостаточно, добавьте сюда крестьянство, как совершенно отдельную и практически неуправляемую – никем и никак – силу. Между прочим, совсем как в России. Но в России в свое время нашлась партия, способная подчинить своим интересам, железом и кровью подчинить, «все оттенки красного». А здесь, в Испании, такой силы нет. Лидер – однозначный лидер – среди левых так и не определился, ни в плане организационном, ни тем более – личностном. Кто бы ни пыжился, тщась представить себя «царем горы», а скорее, учитывая нынешнюю терминологию – «локомотивом революционных перемен», ничего у него не получится. Не по Хуанам сомбреро, так сказать.