Там, где прячется лисица

— Ох... — только и смогла вымолвить Чиё, останавливаясь у самой кромки воды. Из-за чистоты озера ей показалось, что она стоит на краю бездны, в которой отражается само звездное небо.

— Ну чего замерла? — Оку лениво подтолкнул её в спину концом её же посоха. — Пей давай. Твой «корень черного дуба» уже начал действовать, небось, во рту пересохло, как в старом колодце?

Чиё действительно чувствовала страшную жажду.

Но стоило ей потянуться к воде, как она резко отдернула руки, словно озерная гладь была из раскаленного железа. Она сердито выпрямилась и уставилась на Оку-но-Ками.

— Ишь, чего удумал! — заворчала она, поджав губы. — Пей! Сам пей, а мне нельзя. Я на строгом посту. Если я сейчас пузо водой набью, какая из меня мумия получится? Обычная мокрая покойница. Настоящие святые перед уходом ни капли в рот не берут, чтобы плоть чистой оставалась!

Оку-но-Ками сокрушенно вздохнул, картинно хлопнул себя ладонью по лбу и посмотрел на неё с такой жалостью, словно перед ним был неразумный ребенок.

— Ох, Чиё-сан… — протянул ками, качая растрепанной головой. — Вот сразу видно крестьянский ум. В огороде ты, небось, первая хозяйка, а в божественных делах — дремучая, как старый пень. Ты про ритуал Мидзу-тачи— отказ от воды — слыхала?

— Ну, слыхала, — недоверчиво прищурилась бабка, крепче перехватив посох. — Монахи не пьют.

— Правильно, не пьют! Но когдаони не пьют? — Ками поднял вверх указательный палец, напуская на себя жутко ученый вид. — Они перестают пить за три дня до финала, когда плоть уже полностью очищена. А ты что сделала? Ты пару часов назад съела священный «корень черного дуба». Он сейчас у тебя внутри всю лишнюю кровь и жир связывает. Если ты сейчас не промоешь желудок этой кристальной водой, корень застрянет у тебя в потрохах комом. В итоге ты не высохнешь красиво, а тебя просто раздует, как сытую свинью на летней жаре. Разве это благородное убасутэ?

Чиё испуганно моргнула. Представление о том, что её, великую мученицу, найдут раздутой и некрасивой, нанесло сокрушительный удар по её похоронному перфекционизму.

— Раздует, говоришь?.. — неуверенно переспросила она, с вожделением глядя на хрустальную, дышащую теплом воду.

— Как пить дать, раздует, — с абсолютной серьезностью подтвердил Оку. — Так что давай, Чиё-сан, исполняй ритуал правильно. Пей досыта. Очищай сосуды для будущего просветления.

— Ну, раз для очищения… — проворчала Чиё, быстро опускаясь на колени у кромки воды. — Ради правильного ритуала чего только не сделаешь. Даже пить через силу приходится, несчастная я женщина!

Она опустилась на колени прямо на острую озерную гальку, положила палку и, согнувшись, зачерпнула воду ладонями. Вода оказалась удивительной: не обжигающе ледяной, а мягкой, сладковатой, пахнущей талым снегом и первыми весенними почками. Старуха пила жадно, шумно, утирая подбородок широким рукавом.

Вдруг Оку-но-Ками поднял руку, призывая к тишине, и присел на корточки. Чиё замерла с мокрыми губами.

На противоположном берегу озера, бесшумно раздвинув ветви дикого бамбука, к воде вышел олень. Но это не был обычный горный олень. Этот великан был старым, его шкура отливала призрачным серебром в лунном свете, а огромные, ветвистые рога казались вырезанными из чистейшего белого нефрита. Животное ступало так мягко, что под его копытами не хрустнул ни один камушек.

Олень опустил красивую голову, коснулся губами хрустальной глади, и от его морды по озеру побежали идеальные, светящиеся круги. Он не боялся людей. Напротив, он поднял свои огромные, глубокие черные глаза и несколько секунд внимательно, с вековой мудростью смотрел прямо на Чиё. Старухе показалось, что этот взгляд проник ей под самые ребра, взвесив всю её жизнь, весь её голод, её ворчание и её великую решимость.

Через миг олень так же бесшумно растворился в ночной бамбуковой чаще, словно его соткал сам лунный свет.

— Это... это кто был? — шепотом спросила Чиё, боясь нарушить хрустальную тишину места.

— Посланник Суйдзина, духа воды, — Оку-но-Ками поднялся, почесывая нос, и его глаза снова лукаво сузились. — Старый ворчливый старик, прямо как ты. Ладно, Чиё-сан. Озеро мы прошли, но дальше тропа идет через Клыкастый перевал. Там сейчас такой сквозняк, что твои кости звякнут и рассыплются до того, как мы доберемся до Южной Пещеры. А мне потом твой дух ловить по всему хребту? Нет уж.

Ками ловко щелкнул пальцами, и прямо на сухом каменном пятачке у воды, где не было ни одной щепки, сам собой вспыхнул крошечный, но удивительно жаркий костерок. Пламя в нем было необычным — не красным, а золотисто-зеленым, и оно совершенно не давало дыма.

— Присядем тут на пару часов, — Оку по-хозяйски уселся у огня, протягивая к нему босые ноги.

— Так ты же говорил, что нам идти полтора часа! Чиё с недоумением посмотрела на ками.

— И не спорь! Это не просто отдых, это часть ритуала. Настоящие мастера сокушинбуцуперед финальным постом всегда вымораживают из тела земной дух у священного огня. Если ты сейчас не прогреешь спину у моего божественного костра, твоя мумия получится кривобокой, и правое плечо у нее будет выше левого. Ты ведь не хочешь явиться к Будде Амиде перекошенной, как старая ступа?

Чиё сердито зыркнула на него, но спорить не стала — спину от холода уже сводило судорохой, а золотистый огонь манил к себе с непреодолимой силой.

— Перекошенной нельзя... — буркнула она, усаживаясь на теплый камень поближе к пламени. — Невестка вечно говорила, что я криво сижу. Ладно, Оку-сан, погреюсь немного. Но только два часа! Смерть откладывать — богов гневить.

Ками лишь тихонько хмыкнул в рукав, подбрасывая в огонь невидимую сухую веточку. Бабка грела ладони, её глаза от тепла начали сладко слипаться.

Золотисто-зеленый огонь, разожженный ками, не трещал и не стрелял углями, как обычные сосновые дрова. Он дышал ровным, густым теплом, от которого обледенелые камни вокруг озера начали покрываться темными, влажными пятнами оттаявшей сырости. Над самой водой поднимался едва заметный, призрачный пар. Луна замерла прямо над их головами, превратив круглое озеро в идеальный серебряный диск, в самом центре которого, как две черные бусины, отражались фигуры старухи и лесного бога.

Чиё сидела, вытянув к пламени гудящие ноги. Теплый костер и сладкая горная вода усыпили её былую настороженность. Она смотрела, как крошечные зеленые искры поднимаются вверх, к звездам, и тают в ветвях древних кедров.

— Слышь, Оку-сан… — тихо, без прежней колючести нарушила она тишину. — Ты вот живешь тут вечно. Всё видишь, всё знаешь. Скажи мне, старому глупому человеку… В чем он вообще, смысл-то этой жизни нашей? Ну, крестьянской. Зачем мы ковыряем эту мерзлую землю, спину гнем, плачем над каждым засохшим ростком риса? Голодаем, детей хороним, стареем, а под конец — вот так, в узелок и на гору. Чтобы просто другие после нас точно так же спину гнули? Пустота ведь какая-то получается. Круг без конца.

Оку-но-Ками не ответил сразу. Он сидел, обхватив руками колени, и лунный свет серебрил его растрепанные волосы. Его золотые глаза отражали пляшущие зеленые огоньки костра. Он долго смотрел на воду, словно читал в ней скрытые знаки.

— Ты ищешь смысл там, где его нет, Чиё-сан, — негромко произнес он, и его голос слился с тихим шорохом ночного ветра в кронах. — Нет разницы между твоим трудом и ростом этого кедра. Дерево тянется к солнцу, пускает корни в камни, замерзает зимой и возрождается весной. Он не спрашивает, зачем он растет. Он просто… живет. Смысл жизни не в том, чтобы победить голод или остаться в вековой памяти. Смысл в самом шаге. В той любви, с какой ты чистила эту свою хурму для внуков. В том, как твой сын молча подставил тебе спину на пороге. Жизнь и смерть — это не точки, это сам путь.

Ками замолчал, подбросив в огонь невидимую щепку, и искры взлетели облаком, подсветив кружевной узор инея на скале. Потом он повернул к ней свое узкое, лисье лицо, и в его глазах мелькнуло странное, глубокое недоумение — то единственное, что бессмертное существо не могло постичь за тысячи лет.

— А теперь ты мне ответь, Чиё-сан, — тихо спросил Оку. — Есть вещь, которую я, ками, никак не могу понять в вашей смертной жизни. Вы ведь так ничтожно мало живете. Ваша жизнь — как вспышка искры от этого костра. Миг — и вас нет. Так почему вы, зная, как короток ваш век, умудряетесь тратить его на обиды? Зачем копить злость на соседа из-за межи, зачем годами помнить ворчание мужа или глупость невестки? Почему вы не пьете эту жизнь огромными глотками, как ты только что пила воду из озера? Вы тратите свой крошечный миг на то, чтобы казаться правильными, гордыми, обиженными… Зачем?

Чиё замерла. Зеленый огонь отразился в её мудрых, видавших виды глазах. Она хотела было по привычке огрызнуться, вспомнить старосту и налоги, сказать, что трех тысячелетнему богу легко говорить о жизни и времени, но слова застряли в горле. Она посмотрела на свои старые, узловатые, покрытые пигментными пятнами руки.

— Зачем?.. — тихо повторила она, и её плечи впервые за день слабо опустились. — Да не знаю, Оку-сан. Глупые мы. Думаем, раз завтра снова вставать до зари и идти на поле, то и жизнь бесконечная будет. Всё откладываем… на потом. А «потом» — бац, и ты уже сидишь на горе в позе лотоса, и луна над тобой плачет.

Она тяжело вздохнула, но в этом вздохе уже не было прежней горечи. Природа вокруг словно укутала их своим вековым покоем. Озеро тихо дышало серебряным туманом, костер согревал старые кости, а над головой расстилалась бесконечная, усыпанная алмазной пылью ночь. Чиё почувствовала, как её веки наливаются свинцовой, сладкой тяжестью. Напускная решимость умереть «прямо сейчас» окончательно растаяла под мирный шорох ночного леса.

Чиё проснулась резко, словно от беззвучного толчка в грудь. Луна уже скатилась к самому краю западного горизонта, став бледной и полупрозрачной, а на востоке, за острыми зубцами Клыкастого перевала, небо едва заметно окрасилось в холодный, сизый цвет. До рассвета оставалось не больше полутора часов.

Золотисто-зеленый костер Оку-но-Ками превратился в горстку едва мерцающих изумрудных углей. Самого бога горы нигде не было видно — лишь на замшелом валуне сидела большая ночная сова, лениво поводя крыльями в предрассветном сумраке.

Старуха пошевелила пальцами ног и замерла от удивления. Ледяная тяжесть, которая весь вчерашний день сковывала её суставы, исчезла. В теле разлилась такая удивительная, сытая легкость, словно она была не семидесятилетней умирающей бабкой на голодном пайке, а молодой девчонкой, только что вставшей с мягкого футона после праздника урожая. На губах остался отчетливый, жирный и солоноватый привкус наваристого супа из горного фазана, а в желудке было тепло и по-настоящему полно.

— Надо же, привидится такое… — прошептала Чиё, потирая глаза узловатой ладонью.

А сон был такой яркий, такой осязаемый, что её сердце до сих пор щемило от странной смеси тоски и тепла.

Ей снилось, что в их хижине Сато-мура посреди зимы вдруг зацвел домашний очаг. Огонь в ирориревел и весело трещал, а над ним кипел огромный, лоснящийся от жира котелок. Вся семья сидела в сборе. Не было больше той гнетущей, мертвой тишины и сухих, вымерзших глаз.

В её сне Такаси, её старший сын, сидел расправив плечи. Его лицо, обычно согнутое пополам от стыда и бессилия, разгладилось. Он смеялся — громко, густо, как в те годы, когда их амбар ломился от проса. Он протягивал матери большую деревянную чашу, до краев наполненную дымящимся бульоном, и его глаза светились такой искренней, детской благодарностью, словно Чиё только что совершила чудо.

Но больше всего Чиё поразила во сне невестка. В жизни эта тихая, вечно запуганная девушка слова не могла сказать против её ворчания, лишь молча гнула спину и кусала губы. А во сне невестка сидела рядом, её щеки горели здоровым румянцем, а на губах блуждала мягкая, глубокая улыбка. Она не прятала взгляд в циновку. Она смотрела на Чиё с такой безграничной, тихой любовью и облегчением, словно бабушка была единственным щитом, укрывшим их дом от зимней смерти. Невестка сама подкладывала Чиё в чашу лучшие куски нежного, разваренного мяса, бережно придерживая её руку, и шептала: «Кушайте, матушка, кушайте, теперь всё будет хорошо…» Младший внук больше не пищал в углу — он сыто сопел на коленях у матери, испачканный в жирном бульоне. Чиё ела во сне, давилась от жадности, смеялась вместе с сыном, и ей было так хорошо, как не было уже очень много лет.

Чиё вздохнула, возвращаясь в реальность ночной горы. Она с недоумением прижала ладонь к своему животу.

— Вот ведь грешная душа… — ворчливо пробормотала она под нос, напуская на себя привычную строгость. — Помирать пришла, а в башке одни пиры да праздники. И откуда только силы взялись? Гора эта, что ли, из меня последние соки выжимает перед концом, раз я так бодро себя чувствую?

Чиё поднялась, легко, без единого хруста в коленях, подняла свой дубовый посох и закинула на плечо синий узелок.

— Ну, Оку-сан! — громко позвала она в предрассветную мглу. — Вылезай давай из своего бамбука! Всего ничего до рассвета осталось. Силы у меня сейчас столько, что я твою Южную Пещеру разнесу, если мы туда к первым лучам не дотопаем. Веди, божество ленивое!

Из-за валуна бесшумно соскользнул Оку. Сова исчезла. Ками сладко зевнул, потянулся всем телом и лукаво взглянул на помолодевшую, бодрую старуху.

Они шли по узкой, высеченной в скале полке Клыкастого перевала. Туман внизу начал розоветь, наливаясь нежным рассветным соком, а здесь, наверху, всё еще правила бал бледная лунная тень. Чиё шагала ходко, уверенно вбивая дубовый посох в настыльный лед.

Оку-но-Ками, чье зеленое кимоно в утренних сумерках казалось почти черным, слегка притормозил. Он обернулся через плечо, хитро прищурив свои золотые лисьи глаза.

— Ну что, Чиё-сан, — вкрадчиво протянул он, — я погляжу, ты летишь в гору так, точно у тебя за спиной крылья выросли. Сон-то, небось, хороший приснился? Сладкий?

Чиё на мгновение смутилась, вспомнив румяные щеки невестки и полный котелок из своего видения, но тут же напустила на себя привычный строгий вид.

— Ишь, любопытный какой, — ворчливо отозвалась она, перекидывая лямку узелка. — Обычный сон. Чего крестьянке сниться может? Пир снился. Невестка, дура, мясо фазана мимо рта тащила, а сын хохотал как полоумный. Глупости всё. Перед смертью, видать, дух из ума выживает, вот пузо и радуется старым воспоминаниям. Откуда только сила в ногах взялась — ума не приложу.

Ками тихонько хмыкнул и продолжил путь. Чиё немного помолчала, глядя на его худые босые ноги, беззвучно ступающие по обледенелым валунам, и внутри неё снова проснулась вековая бабья любознательность.

— Послушай, Оку-сан… — позвала она, ускоряя шаг. — Я вот всё думаю. Ну ладно, мы, смертные. У нас времени в обрез — то посев, то прополка, то налоги, то дети пищат. Крутишься как белка на сосне, оглянуться не успела — а уже пора на гору уходить. А ты? У тебя же этого времени — как песка на речном берегу. Три тысячи лет! Ты что вообще делаешь-то каждый день? Как живешь, когда в лесу никого нет? Это ж со скуки умереть можно, если ты, конечно, умеешь умирать.

Оку остановился на небольшом выступе, откуда была видна заснеженная стена ущелья, и на мгновение задумался, глядя на просыпающийся лес.

— Как живу? — лениво переспросил он, запуская руку в растрепанные волосы и поправляя еловую веточку. — Да как… Наблюдаю. Моя работа — это тишина, Чиё-сан. Весной я слежу, чтобы талый снег со скал не сбегал слишком быстро, иначе он смоет ваши террасы в долине. Летом я уговариваю грозовые тучи пролиться дождем над лесом, а не над вашими амбарами. Осенью… осенью я крашу листья клена на южном склоне в такой огненный цвет, чтобы вы, дуралеи, хоть раз подняли головы от земли и восхитились.

Он горько улыбнулся и поправил драный рукав своего роскошного кимоно.

— А зимой я сплю на мягком мху в Южной Пещере. Слушаю, как трещат деревья от мороза. Иногда считаю звезды — на восточном склоне их всегда на три штуки больше, чем на западном. Скучно? Бывает. Вы, люди, думаете, что бессмертие — это великий дар. А на самом деле это просто бесконечное одиночество. Вы приходите ко мне, плачете, просите, умираете… А я остаюсь. Я помню прадеда твоего прадеда, Чиё-сан. Он тоже приносил мне тощую горсть риса и ворчал на старосту, точь-в-точь как ты.

Чиё замерла, опустив посох. В его словах было столько древней, холодной тоски, что ей впервые за всё путешествие захотелось не отругать его, а по-матерински погладить по растрепанной голове.

— Ишь ты… — тихо вымолвила она, шмыгнув носом. — Листья он красит, звездочет несчастный. Ладно уж, не прибедняйся, Оку-сан. Зато тебе рис садить не надо и спина от ведер не отваливается. Пошли давай. До рассвета совсем чуть-чуть осталось,надо дойти до места, пока солнце окончательно не встало.

Ками посмотрел на неё, и его глаза снова весело блеснули золотом.

Рассвет надкусил край неба, окрасив вершины в холодный, лимонный цвет. Туман в ущелье стал похож на кипящее молоко. Они как раз огибали Клык — острый гранитный выступ, где тропинка сужалась настолько, что пятки Чиё зависали над пустотой.

— Оку-сан, у тебя тут камни как-то нехорошо трещат, — успела ворчливо заметить Чиё, как вдруг сверху раздался сухой, страшный звук, похожий на выстрел из лука.

Кххх-трах!

С вершины Клыка, подтопленный первыми лучами солнца, сорвался огромный пласт слежавшегося, тяжелого зимнего снега вперемешку с щебнем. Оку-но-Ками, обладавший кошачьей реакцией, инстинктивно отпрянул назад, взметнув полы зеленого кимоно. А Чиё осталась на месте.

В глаза ударила белая крупа. Тяжелая волна воздуха сбила старуху с ног, швырнув на обледенелый скальный карниз. С грохотом и свистом между ней и ками пронеслась лавина, оставив после себя глухую стену из нагроможденных друг на друга острых гранитных обломков и спрессованного льда. Проход завалило напрочь.

— Чиё-сан! — глухо, сквозь толщу завала, донесся голос Оку. Бог горы изо всех сил колотил руками по камням. — Чиё-сан, ты жива?! Назад отходи, там карниз обваливается!

Чиё лежала на боку, уткнувшись лицом в мокрый снег. Голова гудела, во рту был противный вкус морозной пыли. Она попыталась подняться, но левая рука наткнулась на пустоту — край скалы, на котором она лежала, обломился, и мелкие камешки с сухим шорохом летели в бездну, прямо в туманное море долины. Её любимый дубовый посох оказался намертво накрыт тяжелым булыжником.

Любая другая старуха на её месте замерла бы от ужаса, разрыдалась или начала бы молить ками о чуде. Но в жилах бабы Чиё текло слишком много упрямой крестьянской крови.

— Назад отходи… — передразнила она ками, сплевывая грязь и цепляясь правой рукой за корень дикой сосны, чудом укоренившейся в расщелине. — Раскомандовался тут! Чтобы я — и назад? Да ни за что в жизни! Я вообще то умирать иду!

В её груди закипела настоящая, яростная злость. Злость на эту проклятую гору, на этот обвал, который смеет мешать ей исполнить её материнский долг. Если ей суждено покинуть этот мир, то она умрет в позе лотоса, с гордо поднятой головой, а не раздавленной как слизняк под какими-то паршивыми камнями!

Скрипя зубами так, что едва не треснули старые коренные зубы, Чиё уперлась ногами в базальтовую стену. Плечо пронзило острой болью, но сытый бульон из сна дал её мышцам неожиданный, яростный прилив силы. Она рванула на себя дубовый посох. Дерево затрещало, кожа на ладонях лопнула, оставив на древесине красные полосы, но палка поддалась — Чиё вырвала её из-под каменного плена.

— А ну-ка… взяли! — прохрипела она, используя посох как рычаг.

Используя весь свой семидесятилетний опыт борьбы с упрямыми козами, тяжелыми мешками и весенней грязью, Чиё, цепляясь ногтями за промерзший мох, буквально по сантиметру поползла вверх по завалу. Камни живой осыпью уходили из-под её сандалий, улетая в бездну, но она не смотрела вниз. Она видела только серую вершину завала.

С той стороны Оку-но-Ками как раз собирался применить тяжелое божественное заклинание, чтобы разбить гранит, как вдруг верхушка снежного сугроба зашевелилась.

Из нее, яростно отплевываясь от снега, с растрепанными седыми волосами и безумным блеском в глазах, вылезла баба Чиё. В руке она победоносно сжимала свой окровавленный посох. Она перевалилась через гребень завала и мешком рухнула прямо к ногам опешившего бога горы.

Ками замер, приоткрыв рот. Его золотые глаза округлились до размеров медных монет. Он никогда не видел, чтобы человеческая воля так легко переламывала хребет горному обвалу.

— Ты… ты как это сделала? — прошептал Оку.

Чиё тяжело сидела на снегу, пытаясь поймать ртом воздух. Она подняла на него глаза, в которых еще горел огонь недавней драки со стихией, и злорадно ухмыльнулась:

— А вот так, Оку-сан. Нас, голыми руками не возьмешь. Подумаешь, камни посыпались… У меня дома кухонный навес три раза за зиму падал, я и не к такому привыкла. Помоги лучше узелок поправить, а то шпилька самшитовая опять куда-то съехала. Помирать пора, а я тут в грязи вывалялась, как поросенок.

Она протянула ему руку, и Оку бережно помог ей подняться.