В плену у Облака

Пролог

Дождь обрушился на Москву не слепым, покорным ливнем, а яростным, пронзительным набатом. Он не омывал, а скоблил асфальт стальными прутьями, смывая в канализационные жерла окурки одного дня, чтобы освободить место для грехов ночи. Город под ним был не просто сияющим – он был живым, дышащим хищником. Миллиарды холодных, бездушных огней – от ядовито-неоновых вывесок до призрачного свечения окон небоскребов Москва-Сити – не горели, а прицеливались. Каждый огонек был чьей-то амбицией, отточенной как бритва, чьей-то потерей, горькой на вкус дешевого виски, чьим-то расчетливым ударом в спину. В этом каменном лесу, где сталь и стекло заменяли кору и листву, среди воронок чужих желаний, пряталась она.

Ее звали Анна Миронова. Имя лежало на языке чужим, пахло типографской краской и страхом. Фальшивый паспорт был липким от пота в ее сжатых пальцах – тонких, длинных пальцах пианистки, которые когда-то касались не клавиш, а дорогой бумаги контрактов, а теперь лишь дрожали, обвивая стакан с дешевым виски. Ее настоящее имя – Алиса Соколова – стало клеймом, выжженным каленым железом на биографии. Оно пахло дорогим, удушающим амбре парфюма «Egoiste» ее бывшего босса, Леонида, смешанным с едким дымом сгоревших иллюзий и сладковатым, предательским ароматом его сигар. Она не была закоренелой преступницей – нет, она была пешкой, которую по глупости и наивной жажде признания выставили не на ту клетку. Пешкой, которую теперь с одинаковым рвением разыскивали и полиция с их казенными протоколами, и свои же – те, чьи улыбки она когда-то считала дружескими, а глаза – честными.

Она стояла у запотевшего окна своей съемной конуры в панельной многоэтажке на окраине, глядя, как по грязному стеклу стекают ручьи, словно слезы самого города. Отражение в стекле было призрачным, размытым двойником: бледное, почти прозрачное лицо с резко очерченными скулами, на которых затаилась тень былой аристократичности. Слишком большие глаза цвета штормового моря, под которыми залегли глубокие, фиолетовые тени бессонных ночей и непролитых слез. В них плескался не просто страх, а целая вселенная отчаяния. Светлые, цвета спелой пшеницы, волосы, которые он когда-то любил распускать по плечам, теперь были собраны в небрежный, сбитый хвост. Она закрасила их в горький шоколад, но светлые, словно обнажающие душу, корни уже проступали, как упрямая правда, которую не скроешь ни под какой маской. Ее тело, когда-то ухоженное, привыкшее к ласке итальянского шелка и строгому крою дорогих костюмов, которое Леонид с таким наслаждением изучал своими влажными, тяжелыми взглядами, теперь пряталось в бесформенном сером трикотаже, пропахшем чужим, агрессивно-дешевым стиральным порошком.

Алиса провела кончиками холодных пальцев по мокрому стеклу, оставляя на нем короткие борозды. Всего год назад она восседала в своем стерильном, стеклянном кабинете на двадцатом этаже, с головокружительным видом на башни Сити. Ее будущее казалось выстроенным по чертежу – карьера, деньги, восхищенные взгляды мужчин, власть. Теперь же это будущее сжалось до размеров этой убогой комнатушки, пропахшей пылью, старым ковром и одним, единственным, грызущим изнутри чувством – страхом. Он был ее тенью, ее любовником, ее тюремщиком. Он сжимал горло каждый раз, когда лифт с лязгом останавливался на ее этаже. Он отдавался в висках гулом при быстрых шагах за спиной в подъезде. Он заставлял сердце замирать в ледяной пустоте при любом скрипе за дверью.

Она глубоко, с надрывом вздохнула, пытаясь протолкнуть ком паники, вставший в горле. Побег – это не освобождение. Это жизнь в вечном падении, в липком, воздушном кармане между прошлым, которое тебя сожрало, и будущим, которое, она это знала, готовит ей что-то худшее. И она падала. Стремительно, срываясь в пропасть, где не было низа. Прямо в объятия того, о чьем существовании даже не подозревала.

Того, кто уже давно, неотрывно, с холодным, хищным любопытством следил за ее падением. Он был ястребом в этом свинцовом небе, парящим в вышине, где воздух тонок и пахнет властью и деньгами. Он видел каждую ее содрогающуюся от страха пружинку, каждую попытку выпрямиться, каждый провал в отчаяние. Он выжидал. Его момент был близок. Его мир был тише – он пах старым деревом дорогих кабинетов, кожей эксклюзивных автомобилей и дорогим коньяком. Он был элегантным, выверенным и в тысячу раз более опасным, чем грубая сила людей Леонида.

И он уже шел за ней. Его шаги были беззвучны на мокром асфальте, но их ритм уже отдавался в ее крови глухим, набатным стуком. Он был уже здесь.

Глава 1. Тень в Зеркале

Клуб «Эгида» был не просто местом для развлечений. Это был храм, возведенный во славу порока, облицованный мрамором и деньгами, где поклонялись трем божествам: Власти, Страсти и Мимолетному Наслаждению, что больно кусает губы в предрассветном полумраке. Воздух здесь был густым, как запекшаяся кровь и дорогой сироп – сладковатая смесь выдержанного кубинского табака, вощеной кожи старинных кресел и парфюма с нотками кожи и амбры, который могли позволить себе лишь те, кто покупает людей, а не вещи. Глухой, животворящий бит басов, исходивший не из колонок, а будто из самого сердца здания, проникал под кожу, заставляя вибрировать не только хрустальные бокалы с сорокалетним виски, но и что-то глубоко внутри, сбивая ритм сердца, навязывая свой пульс. Огромная люстра из венецианского стекла, словно застывший водопад из слез, мелко дрожала, отбрасывая на стены, обтянутые темно-бардовым шелком, и на притворно-равнодушные лица гостей танцующие блики-призраки, будто сочувствуя всеобщему маскараду.

Алиса, или Анна, как она теперь заставляла себя откликаться на это простое, ничего не значащее имя, двигалась между низкими столиками из черного дерева с подносом, прижимая его к себе, как единственный щит. Ее черное платье-фартук из грубого полиэстера было нарочито безразмерным, скрывающим каждый изгиб, каждую линию тела, которые она теперь считала смертельно опасным оружием, направленным против нее самой. Ее волосы, некогда шелковистые и пахнущие дорогим шампунем, были туго убраны под строгую, почти монашескую сеточку, выдергивая отдельные непослушные пряди у висков. Никакого макияжа, кроме одного слоя туши, чтобы взгляд не казался пустым, бездонным – как та пропасть, на краю которой она балансировала. Она была серой мышью, призраком, старалась быть невидимкой, растворяясь в тенях колонн. Но в «Эгиде» даже невидимки были на вес золота, потому что они видели и слышали слишком много.

«Смотри в пол, но видишь все. Дыши ровно, но помни каждый вздох. Они – пауки, а ты – муха в их паутине. Один неверный шаг, и шелк опутает тебя навсегда», – твердила она себе, и эта мантра отдавалась в висках навязчивой, тревожной дробью. Ее взгляд, острый, аналитический, подарок проклятой прошлой жизни, выхватывал мельчайшие детали: нервный тик на щеке финансиста, чьи пальцы с шикарным маникюром дрожали, заключая под столом сделку, от которой пахло тюрьмой; слишком жадный, голодный блеск в глазах молодой женщины в облегающем платье, сидевшей в сопровождении пожилого олигарха с лицом-маской; холодную, почти звериную отстраненность охранников, чьи взгляды, тяжелые и сканирующие, бродили по залу, как тепловизоры, выискивая малейшую угрозу.

Именно тогда, когда она заносила заказ – два виски, лед – у столика в дальней, затемненной ложе, затянутой дымной завесой сигар, массивная, обитая черной кожей дверь в клуб бесшумно отъехала в сторону.

Тишина не наступила, нет. Музыка не смолкла. Но гул голосов, этот настоянный на алчности и похоти гул, на мгновение стих, сменившись приглушенным, почтительным шепотом, похожим на шелест листвы перед грозой. Атмосфера в зале сгустилась, насытилась новым, острым электричеством – смесью страха, любопытства и подобострастия.

Вошел он. Не один, с двумя спутниками, от которых веяло таким леденящим холодом, что казалось, они не отбрасывают тени, а поглощают свет. Но они были лишь тенями, живым обрамлением, фоном для его фигуры.

Арсений Волков.

Его имя здесь произносили не иначе как шепотом, с почти религиозным трепетом, переходящим в суеверный ужас. «Волк». «Облако». Лидер синдиката, чьи операции были так же призрачны и вездесущи, как утренний туман над Москвой-рекой. Говорили, он мог уничтожить многомиллионный бизнес одной фразой, сказанной в трубку, и возвести новую империю на еще теплых руинах чужой жизни. Говорили, его прикосновение могло быть лаской, от которой закипает кровь, или ударом, ломающим кости.

Алиса замерла с подносом в онемевших руках, застыв на полпути от столика, как птица, загипнотизированная взглядом змеи. Ее сердце не заколотилось – оно, казалось, остановилось, превратившись в комок ледяного свинца где-то в горле. Сначала по нервам ударило чисто животное, примитивное чувство – инстинктивное узнавание Хищника в своем ареале обитания.

Он был высок, под метр девяносто, и его плечи – широкие, мощные, идеально заполнявшие линию темно-серого пиджака – казались несущими конструкциями всего зала. Костюм, сшитый для него безмолвным гением из Милана или, может, Лондона, не носил ни единой этикетки, но его молчаливый шепот о деньгах и власти был слышнее любого крика. Мягкая, но плотная шерсть шевиота обтягивала рельефные мышцы спины и плеч, выдавая в нем не кабинетного работника, а человека, который знает цену физической силе – ее применимости, ее весу, ее хрусту в чужих костях. Его походка была обманчиво плавной, почти ленивой кошачьей поступью, но в каждой мышце, в каждом взвешенном движении чувствовалась сдерживаемая, пружинящая мощь, готовая в любой миг сорваться в смертоносный взрыв. Он не смотрел по сторонам – он позволял пространству самого «Эгиды» вливаться в него, растворяться в его ауре, а сам в это время изучал не зал, а внутреннюю, невидимую карту своих владений, своих связей и своих угроз.

И тогда его взгляд, холодный и неспешный, как движение ледника, скользнул по ней.

Серые глаза. Цвет мокрого асфальта после дождя, зимнего неба за секунду до урагана. Они не отражали свет – они поглощали его, оставляя лишь глубину, лишенную всякой теплоты и сострадания. Эти глаза задержались на ней на одну, роковую секунду дольше, чем того требовала простая вежливость или мужская оценка. Он смотрел на нее не как на женщину. Он смотрел как на объект. На аномалию. На крошечную песчинку, занесенную в безупречный механизм его выверенного до наносекунды мира.

Алиса почувствовала, как по ее спине, под грубой тканью платья, пробежал не просто мурашек – целая ледяная волна, сковывающая каждый позвонок. В этом взгляде не было ни капли человеческого любопытства, лишь безразличный, сканирующий анализ, словно он видел ее рентгеновскими лучами. Он видел насквозь – дешевую краску в волосах, впитывающую запах пота; фальшивое имя, которое она сама себе присвоила, как бракованный талисман; дикий, животный страх, что пульсировал у нее под кожей, в каждом учащенном ударе сердца. Она резко, почти болезненно опустила глаза, ощутив, как сердце не просто заколотилось, а сорвалось с места, застряв где-то в горле и сжимая его в стальные тиски. Руки дрогнули, предательски ослабев, и тонкий край хрустального бокала с кроваво-рубиновым вином звякнул о поднос, прозвучав в ее восприятии громче любого выстрела.

«Идиотка! Ничтожная, жалкая идиотка!» – прошипела она мысленно сама себе, ярость к собственной слабости придавая ей сил заставить ноги двигаться, унося ее прочь, в мнимую безопасную зону за стойкой бара.

Она прислонилась спиной к холодной, почти ледяной стене, скрытой от глаз гостей, пытаясь отдышаться, втягивая воздух, который казался выжженным. Но он был полон им. Запах его парфюма до сих пор стоял в ноздрях, обволакивая сознание – древесный, пряный, с дымной ноткой кожи и чего-то неуловимого, первобытно-опасного, как запах дыма после выстрела или озона после удара молнии.

«Успокойся, – бешено твердила она себе, сжимая влажные ладони. – Он просто еще один богатый ублюдок в длинной череде ублюдков. Ты для него – пыль. Воздух. Ничто».

Но когда она, повинуясь какому-то гибельному магнетизму, рискнула снова украдкой посмотреть в его сторону, он уже сидел в своей ложе, в самом сердце затемненного зала, откинувшись на спинку бархатного дивана. Один из его теней-спутников, склонившись, что-то тихо и быстро докладывал, но взгляд Арсения был прикован не к говорящему. Он был направлен на нее. Прямо на нее. И в уголках его глаз, этих глаз цвета зимней бури, залегла не просто тень, а живое, пульсирующее воплощение чего-то, что было очень далеко от безразличия. Это было холодное, аналитическое, но оттого не менее жгучее любопытство хищника, учуявшего странный, новый, интригующий запах в своем знакомом до тошноты лесу. Она не видела, как его губы, тонкие и выразительные, тронула едва заметная, чуть насмешливая улыбка. Улыбка охотника, который только что учуял самый интересный, самый пугливый запах в этом лесу – запах страха, приправленный обманчивой простотой.

Именно в этот миг, когда их взгляды были связаны этой невидимой, натянутой как струна нитью, ее мобильный телефон в кармане фартука тихо, но отчетливо вибрировал, отдаваясь в бедре словно удар током. Анонимный номер. Без подписи. Только короткая, как приговор, фраза на ослепительно-белом экране: «Твоя очередь кончается, Алиса. Мы тебя найдем. Уже нашли».

Мир, который только что состоял из взгляда этого мужчины, внезапно сузился до размеров горящего экрана в ее ладони. Прошлое, вонючее и кровавое, настигло ее. Здесь. Сейчас. В самом логове нового, куда более могущественного и непостижимого хищника.

И Алиса поняла со всей ясностью обреченного, с ледяным спокойствием тонущего корабля: ее побег только что закончился. Он не просто провалился. Он привел ее из одной ловушки прямиком в пасть к другой. И эта новая была не просто опаснее. Она была бездной, которая смотрела на нее глазами цвета зимней грозы. И в этой бездне внезапно что-то шевельнулось, проявив к ней интерес. И от этого интереса стало еще страшнее.

Глава 2. Улица Теней

Город, который Алиса когда-то любила, по которому она гуляла, запрокинув голову к сияющим вершинам небоскребов, теперь превратился в бесконечный, враждебный лабиринт из чужих теней и отражений. Каждый прохожий с опущенным взглядом, каждый силуэт в подворотне, каждый мужчина в темном, дорогом пальто был потенциальной угрозой, затаившимся ножом, направленным в спину. Сообщение на телефоне, это цифровое клеймо, жгло карман ее фартука не просто как раскаленный уголь, а как каленое железо, оставившее на ее душе нестираемый шрам.

«Мы тебя найдем».

Не «можем», не «попытаемся». А «найдем». Безличная, железная констатация факта, не оставляющая места надежде. Леонид Петрович, ее бывший босс и несостоявшийся палач, никогда не бросал слов на ветер. Каждое его слово имело вес, стоимость и последствия.

Смена в «Эгиде» подходила к концу в предрассветной, серой агонии. За окнами, за толстыми стеклами, которые не пропускали уличный гул, неоновые огни – ядовито-розовые, синие, зеленые – вели свою последнюю, безнадежную борьбу с наступающим серым, безразличным светом нового дня и проигрывали, постепенно сдаваясь, блекну и умирая. Алиса, дрожащими от перенапряжения и остаточного страха руками, переоделась в свои дешевые, потертые на коленях джинсы и бесформенную толстовку, пахнущую дешевым стиральным порошком и тоской. Она вышла через черный ход – тяжелую, обитую сталью дверь, царапающую асфальт. Запах ударил в ноздри, резкий и откровенный: сладковатый перегар, кислая вонь помоек, прогорклый аромат старого масла из вентиляции соседней забегаловки. Этот мирок пах так же гнило и безнадежно, как и ее настоящее.

Ей нужно было домой. В ту самую комнату-гроб, с пожелтевшими обоями и вечным запахом чужого отчаяния, въевшимся в пыльный ковер. Это было единственное, что у нее осталось – четыре стены и всепоглощающий страх. Улица была пустынна, вымерла. Лишь где-то вдалеке, за поворотом, утробно урчал мусоровоз, перемалывая отходы чужой жизни. Она закуталась глубже в тонкую, продуваемую куртку, пытаясь стать меньше, уже, незаметнее, раствориться в сером бетоне. Ее собственные шаги, быстрые и отрывистые, эхом отдавались в гробовой тишине спящего переулка, и ей чудилось, с каждой пройденной секундой все явственнее, что их – два. Ее легкие, торопливые шажки, и еще чьи-то – тяжелые, размеренные, неотступные.

Она резко обернулась, сердце колотясь в горле, почти перекрывая дыхание. Никого. Лишь предрассветный ветер, холодный и бесприютный, гонял по влажному асфальту растрепанную обертку от шоколада. Паранойя? Нет. Это не было игрой воображения. Это был инстинкт выживания, отточенный до остроты бритвы долгими месяцами бегства, предательства и ночей, проведенных в липком ужасе.

Она свернула в узкий, как щель, проулок, короткий, но грязный путь к ее дому. И тут же, с леденящей душу ясностью, поняла, что совершила роковую, возможно, последнюю в своей жизни ошибку.

В конце переулка, у стены, покрытой похабными граффити и слоями старых афиш, стояли двое. Высокие, с плечами бойцов, закованные в темные, безразмерные спортивные костюмы, скрывающие мускулатуру. Их позы были слишком расслабленными, слишком ожидающими. Они курили, но в их медленных, точных движениях не было безразличия курильщика на перекуре – был холодный, хищный расчет.

Алиса замерла на месте, почувствовав, как кровь буквально стынет в жилах, превращаясь в ледяную глыбу. Она узнала типаж с первого взгляда. Такие же, как те, что когда-то стояли у кабинета Леонида, с лицами-масками и глазами, в которых не было ничего человеческого. Его «бизнес-аналитики» с кулаками размером с молот и интеллектом каменной глыбы.

Она резко, с импульсом дикого животного, развернулась, чтобы бежать назад, к выходу из переулка, но сзади, бесшумно возникнув и перекрывая единственный путь к отступлению, стоял уже третий. Меньшего роста, жилистый, с лицом, изъеденным старыми оспинами, и маленькими, холодными, как пустые бутылки, глазами. В его руке что-то коротко блеснуло в тусклом свете. Не нож. Что-то гораздо хуже – компактный шокер, противное синее устройство, от которого исходило тихое, злое, угрожающее жужжание, похожее на полет разъяренного шершня.

– Соколова, – произнес Оспиновый сиплым, пропитанным табаком и цинизмом голосом. Звук ее настоящей фамилии прозвучал как похоронный звон. – Хозяин соскучился. Приглашает на чай. С собой.

Паника, острая, слепая, абсолютная, ударила в голову, затуманивая зрение и сжимая горло. Бежать? Они догонят – они были быстрее, сильнее. Кричать? Кто услышит ее вопль в этом глухом, задрипанном переулке в предрассветные, самые безразличные часы? Мысли метались, как перепуганные птицы, бьющиеся о стеклянные стены клетки. Она отступала, пятясь, пока спиной не уперлась в шершавую, холодную, безжалостную кирпичную стену. Ловушка. Глухой, беспросветный тупик. Конец пути.

Запах их дешевого, агрессивного одеколона «Амбрэ» смешался с едким, медным запахом ее собственного страха, потом на губах. Один из «бизнес-аналитиков», тот, что покрупнее, сделал тяжелый шаг к ней, его огромная, покрытая шрамами рука потянулась, чтобы грубо вцепиться в ее волосы, от которых все еще пахло дешевым шампунем и клубным дымом. Алиса инстинктивно зажмурилась, всем телом готовясь к грубому удару, к разрывающей боли, к финальной, поглощающей тьме.

Но удара не последовало.

Вместо него раздался резкий, влажный, отвратительно-мягкий звук, похожий на удар сырого мяса о бетонный выступ. А потом – короткий, захлебывающийся стон, полный недоумения и боли.

Она открыла глаза, не веря им.

Оспиновый лежал на мокром асфальте, скрючившись калачиком, и тихо, прерывисто хрипел, обеими руками судорожно вцепившись в живот. А над ним, вырисовываясь на фоне грязной кирпичной стены, стоял Он.

Не Арсений. Один из его теней. Тот, что был в клубе – высокий, с лицом, высеченным из гранита, с коротко стриженными волосами, от которых еще резче вырисовывались брутальные линии скул и челюсти. Его темная, функциональная одежда облегала тело, подчеркивая каждую мышцу, каждое напряжение готового к действию тела. Он двигался с пугающей, почти звериной грацией, его бедра плавно работали при каждом шаге, словно у крупного хищника.

Двое других нападавших замерли в нерешительности, оценивая нового противника. Воздух в переулке сгустился, насытился адреналином и чем-то еще – грубым, мужским возбуждением от предстоящей схватки.

– Уходите, – произнес тень голосом, низким и глухим, лишенным всяких эмоций, но от этого еще более властным. – Эта добыча помечена.

– Кто ты такой, чтобы… – начал один из «аналитиков», его голос прозвучал глупо и жалко на фоне этой тихой уверенности.

Тень двинулась. Это было не похоже на драку. Это был разбор механизма, демонстрация абсолютного физического превосходства, от которой по телу пробегал странный, запретный трепет. Быстрый, точный, почти интимный по своей близости удар в колено – резкий, сухой хруст, похожий на ломающуюся ветку, и тут же – грубый, животный вопль. Мгновенный уклон от ответного удара, плавный захват, мощный бросок через бедро, в котором была какая-то дикая, необузданная красота. Второй грохнулся на землю, тяжело, с глухим стоном, выдыхая из легких воздух вместе с остатками бравады. Все заняло считанные секунды. Тишину переулка теперь рвали только прерывистые, влажные стоны, звуки боли, смешанные с хриплым дыханием победителя.

Тень повернулась к Алисе. Его грудь слегка вздымалась, и она с болезненной четкостью увидела, как напряглись мышцы его пресса под тонкой тканью водолазки. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах, темных и бездонных, плясали чертики удовлетворения от проявленной силы.

– Следуйте за мной.

У нее не было выбора. Ноги, ватные и предательски слабые, сами понесли ее за этим человеком, обходя лежащие на земле тела, от которых тянуло теплым паром и медным запахом крови. Она не чувствовала облегчения. Только новый, более глубокий ужас, смешанный с порочным, унизительным интересом к этой демонстрации мощи. Ее не спасли. Ее перехватили. Отняли.

На выезде с переулка, в глубокой тени, куда не доносился свет фонарей, стоял автомобиль. Не кричащий люкс, а большой, темный, как сама ночь, внедорожник с тонированными до состояния слепоты стеклами. Машина-призрак, хищник, притаившийся в засаде.

Тень открыла ей заднюю дверь. Изнутри повалил волной тот самый запах – его запах. Дорогой, холодный парфюм с нотами кожи, бергамота и сандала, смешанный с едва уловимым ароматом дорогого коньяка и власти. Запах, который уже стал для нее навязчивым кошмаром и.… смутным обещанием.

Сердце Алисы упало куда-то в пятки, а между ног предательски сжалось и стало теплым. Внутри, в бархатном полумраке салона, отделанного мягчайшей кожей цвета воронова крыла, сидел он.

Арсений Волков.

Он не смотрел на нее. Он изучал что-то на планшете, и холодный, синеватый свет от экрана выхватывал из темноты его жесткие, идеально вылепленные черты – высокие, властные скулы, по которым так и хотелось провести кончиками пальцев, прямой, почти надменный нос, упрямый, решительный подбородок с едва заметной ямочкой. Он был без пиджака, в темной, почти черной рубашке из тяжелого шелка, с двумя расстегнутыми верхними пуговицами, обнажавшими основание сильной, жилистой шеи и начало ключиц. Рукава были закатаны до локтей, открывая мускулистые, с проступающими венами предплечья, и дорогие матовые часы, которые тихо тикали, словно отмеряя последние секунды ее старой жизни.

– Садись, Алиса, – сказал он, не отрывая взгляда от экрана. Его голос был низким, бархатным, глубоким, как вода в бездонном колодце, и он прошелся по ее коже мурашками. – Или тебе нравится устраивать представления на улице? Я, признаться, нахожу в этом определенный шарм. Сырость, грубость… первобытность.

Она молча, как загипнотизированный автомат, забралась внутрь. Кожа сиденья была прохладной и мягкой, как прикосновение, и она почувствовала, как ткань ее джинсов прилипла к коже влажной от страха внутренней стороной бедер. Дверь закрылась с глухим, герметичным щелчком, отсекая внешний мир. Они оказались в ловушке. В дорогой, пахнущей им капсуле. Машина тронулась абсолютно бесшумно, отъезжая от места, где ее жизнь едва не оборвалась, унося ее в неизвестность, от которой перехватывало дух.

Он наконец поднял на нее глаза. В полумраке они казались почти черными, бездонными, и в них читалась не просто власть, а право обладания.

– Алиса Соколова. Бывшая восходящая звезда «Альфа-Капитала». Обвиняется в растрате двадцати миллионов. Скрывается от правосудия и, что гораздо интереснее… – он сделал театральную паузу, и его взгляд скользнул вниз, по ее фигуре, медленно, оценивающе, заставляя кровь приливать к щекам, – от своего бывшего покровителя, Леонида Громова. Человека без фантазии, но с большими амбициями.