Зов метки

У ПОДНОЖЬЯ

Выходные у меня — редкая роскошь.

Когда работаешь в туристическом городке, сезон не спрашивает, хочешь ли ты отдохнуть. Зимой — лыжи, сноуборды, бесконечные туристы, которые теряют перчатки и ломают крепления. Летом — велосипеды, походное снаряжение, сплавы. Магазин работает без выходных. И я вместе с ним.

Но сегодня было воскресенье. И сегодня мне всё равно надо было на работу.

Будильник зазвенел в полседьмого. Я не дала себе ни одной лишней минуты — села, спустила ноги на пол. Холодная доска под босыми ступнями окончательно прогнала сон.

Душ. Зубы. Волосы в хвост.

Кофе — глоток, обжигающе-горький. Закрутила крышку термокружки — сегодня не до церемоний. Завтрак — творог из холодильника, три ложки, прямо из банки.

Натянула джинсы, тёплый свитер — серый, мягкий, с высоким воротом. Кеды — чёрные, разношенные, в которых нога не мёрзнет, даже когда целый день на ногах.

Ключи, телефон, рюкзак. Проверила замок — дважды. Всё.

Улица встретила меня морозным воздухом и ярким солнцем. Март в этом году выдался снежным, но светлым — небо голубое, снег искрится, горы на горизонте как на ладони. Туристы уже тащились к подъёмникам с лыжами наперевес, пахло кофе из ближайшей пекарни и хвоей.

Я шла быстрым шагом, обгоняя сонных отдыхающих. До «У подножия» — пять минут от дома. Я знала каждый выступ на тротуаре, каждую трещину в асфальте.

«У подножия» — крошечное помещение на центральной улице, между сувенирной лавкой и кафе «Уют». Снаружи — неброская вывеска с потрескавшейся краской. Внутри — стеллажи со снаряжением, стойка с кассой, примерочная с кривым зеркалом и подсобка, где дядька Витя хранит свой чай и старые журналы.

Я отперла дверь, отключила сигнализацию. Внутри пахло резиной, пластиком и чем-то ещё, что я не могла определить — наверное, самим магазином. Домашним.

Свет включился не сразу — лампы старые, греют полминуты. Я прошла к стойке, поставила рюкзак под прилавок. Включила кассу — она зажужжала, замигала дисплеем. Проверила ленту: хватит на сегодня.

В подсобке заварила кофе для дяди Вити. Он придёт позже, а без кофе с утра превращается в брюзжащего медведя. Две ложки, кипяток, крышка. Оставила на столе.

Стерилизатор для масок и шлемов включила ещё до открытия. Туристы не замечают, но я знаю: чистота — это уважение. К ним. К себе. К работе.

К восьми утра дверь открылась.

Первый час пролетел как одна минута.

Улыбка. Консультация. Примерка. Оплата. Следующий. Я не замечала, как меняются лица перед прилавком.

— Доброе утро! Сноуборд? Какой рост? Какой уровень катания?

— Лыжи? Горные или беговые? Крепления настроим.

— Перчатки вон там, маски — справа от входа.

Парень лет двадцати с сомнением вертел в руках шлем.

— А если я упаду? Он точно выдержит?

— Шлем выдержит, — сказала я. — Голова — вопрос открытый. Но с вашим ростом падать будет невысоко.

Он обиженно засопел, но шлем взял.

Дядька Витя вплыл к обеду.

По утрам он ездил на лыжах — говорил, что в шестьдесят лет это единственное, что держит его сердце в тонусе. Поэтому открывала я, а он появлялся позже — румяный, довольный и с пакетом булочек из пекарни.

— Женька! — рявкнул он с порога, хотя я стояла в двух метрах. — Держи, гостинец. Свежие, только из печи.

Я поймала пакет, заглянула внутрь. Булочки с корицей. Мои любимые.

— Спасибо, дядя Витя.

Он скинул пуховик, повесил на вешалку, прошлёпал в подсобку. Через минуту я услышала довольное мычание — нашёл кофе.

Высунулся из-за угла:

— Женька, ты как робот. Всё горит, а ты успеваешь.

— Кто-то же должен, дядя Витя, — ответила я, не оборачиваясь.

Я и правда любила эту работу. Не за зарплату — хотя она была неплохой для маленького городка. А за то, что здесь я была нужна. Каждый день. Каждому туристу. Даже если они бесили, даже если ломали снаряжение, даже если спорили до хрипоты.

Без меня «У подножия» развалился бы за неделю.

Я не хвасталась этим. Просто знала.

К обеду наплыв спал. Туристы ушли на склоны, магазин опустел. Я выдохнула, прислонилась к стойке, потянулась — спина гудела, ноги ныли.

Дядька Витя вышел из подсобки с кружкой в руках.

— Присядь, — кивнул он на табурет за кассой. — Глаза как у совы. Не спала?

— Спала, — соврала я.

Он не поверил, но спорить не стал.

— Мужик бы тебе не помешал, — сказал он в пространство. — Нормальный, чтобы в гараже помогал, а не нервы трепал.

— Дядя Витя, — я вздохнула. — Мне никто не нужен. У меня мотоцикл есть.

Он хмыкнул, покачал головой.

— Мотоцикл — это хорошо. Но он тебя ночью не обнимет.

— Зато не спросит, почему я пришла в плохом настроении, — отрезала я.

Витя только махнул рукой и ушёл обратно в подсобку.

Я осталась одна. Смотрела в окно, на улицу, где туристы тащили лыжи к подъёмникам. Обычный день. Обычная жизнь. Моя жизнь.

Я почти поверила, что всё хорошо.

Но где-то на задворках сознания всё ещё жил образ серого волка. Его глаза. Его клыки. То, как он смотрел на меня — не на медведя, на меня.

Я мотнула головой, отгоняя мысли.

И вернулась к кассе.

* * *

К двум часам дня я уже забыла, что такое тишина.

Магазин заполнился под завязку. Туристы — толпами, с рюкзаками, с детьми, с вечными вопросами «а что лучше?», «а можно дешевле?», «а если я сломаю, вы вернёте деньги?». Я жонглировала креплениями, лыжными палками, масками и шлемами, успевая одновременно отвечать на звонки и подмигивать заплаканному ребёнку, который потерял варежку.

Дядька Витя, как всегда, пропал в подсобке — то ли чай пил, то ли журналы листал. Я не злилась. Он старый, устаёт быстро. А я — нет. Вернее, устаю, но не показываю.

В какой-то момент дверь открылась с грохотом.

Я подняла голову от кассы.

Мужчина. Лет сорока пяти. Дорогая куртка — горнолыжный бренд, который стоит как моя «Хонда». Штаны из мембраны, ботинки — последняя модель. Волосы дорогие, укладка дорогая, выражение лица — ещё дороже.

В руках он держал сноуборд.

И судя по тому, как он швырнул его на прилавок, настроение у него было не просто плохое. Адское.

— Крепления сломались на ровном месте! — рявкнул он, не поздоровавшись.

Я перевела взгляд с его красного лица на доску.

Старый «Salomon», прошлогодняя модель. Крепления — «Burton», чёрные. Одно из них болталось — пластиковая защёлка треснута, ремешок порван. Кант погнут, на скользяке глубокие царапины — явно от камней.

— Я требую возврат! — он стукнул ладонью по прилавку, заставив подпрыгнуть степлер. — Это брак! Ваше барахло развалилось на второй день!

Я молча взяла доску в руки. Осмотрела внимательно, поворачивая то одной стороной, то другой. Провела пальцем по погнутому канту — острый, но видно, что его било о камни. Царапины не свежие — в них набилась грязь.

— На ровном месте, говорите? — спросила я спокойно.

Мужчина моргнул. Не ожидал, что я не испугаюсь.

— По камням вы на ровном месте ехали? — я подняла на него глаза. Серо-зелёные, с тёмным ободком. Спокойные.

Он замер на секунду, потом лицо его налилось багровым.

— Ты кто такая, чтобы мне хамить?! — заорал он так, что в магазине стало тихо. Туристы, которые примеряли маски у соседнего стеллажа, замерли с открытыми ртами.

Я не вздрогнула. Не повысила голос.

— Я та, кто сейчас попросит вас покинуть магазин, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Или вы сами, или я вызову охрану. И полицию заодно. Пусть они оценят состояние доски и решат, был ли здесь брак или грубое нарушение правил проката.

Мужчина открыл рот, закрыл. Посмотрел на доску, которую я всё ещё держала в руках. На моё невозмутимое лицо. На туристов, которые уже откровенно глазели.

— Вы ещё пожалеете! — рявкнул он, хватая доску с прилавка.

— До свидания, — ответила я. — Хорошего дня.

Он вылетел за дверь так же громко, как влетел. Стекло в витрине жалобно звякнуло.

Я положила руки на прилавок, выдохнула.

Туристы у стеллажа переглянулись. Одна женщина, мать двоих подростков, улыбнулась мне и тихо сказала: «Круто вы его». Я пожала плечами и вернулась к работе.

Через минуту из подсобки высунулся дядька Витя.

— Женя, — сказал он, качая головой. — Ты зверь. Но клиентов распугаешь.

— Дядя Витя, — я даже не обернулась. — Это не клиент. Это хам. Хамы денег не приносят.

Он хмыкнул, покачал головой и скрылся обратно.

Я взяла следующую маску для проверки, поправила ремешок, проверила застёжку. Пальцы не дрожали. Голос не дрогнул. Всё как надо.

Но внутри всё ещё колотилось.

Адреналин. Медведь. Волк. Теперь этот.

Я выдохнула. Взяла следующую маску. Ремешок. Застёжка. Порядок. Всё, что я могла контролировать — здесь. Остальное — пусть катится к чёрту.

* * *

После скандала с дорогим хамом магазин словно выдохнул. Туристы, которые жались к стеллажам, начали расходиться. Кто-то — потому что испугался, кто-то — потому что решил, что здесь «хамят клиентам». Ну и пусть. Придут другие.

Я протирала стойку, когда заметила их.

Двое парней. Лет по двадцать, не больше. Студенты — видно по рюкзакам, по растерянным лицам, по тому, как они мнутся у стеллажа с лыжами, не решаясь подойти.

Один — высокий, светловолосый, в синей куртке. Второй — пониже, с рыжими кудрями, торчащими из-под вязаной шапки. Они переглядывались, перешёптывались, трогали крепления и тут же отдёргивали руки, будто боялись что-то сломать.

Я наблюдала за ними минуту. А потом поняла: если не подойду, они простоят тут до закрытия. Отложила тряпку и пошла сама.

— Первый раз? — спросила я, подходя.

Рыжий вздрогнул. Светловолосый покраснел до ушей.

— Ага... — протянул он, пряча глаза. — Мы ничего не понимаем. Вообще.

— Совсем ничего? — уточнила я.

— Вообще, — подтвердил рыжий. — Мы с юга. У нас гор нет. И снега... тоже нет.

Я улыбнулась. По-настоящему. Кажется, впервые за день.

— Ладно, — сказала я. — Разбираемся.

Я сняла со стеллажа пару лыж — самые простые, для новичков, с мягкими креплениями. Поставила их перед парнями на пол.

— Смотрите. Это — лыжи. Это — крепления. Это — палки. А это — ботинки. Всё остальное — опционально.

Парни переглянулись, но уже не так растерянно.

Я подобрала им снаряжение за пять минут. Рыжему — лыжи на пару сантиметров короче, светловолосому — чуть длиннее. Объяснила, как регулировать крепления под их вес, чтобы при падении нога не вылетела — и чтобы не вывихнуть колено.

— Мазь? — спросил рыжий, глядя на баночки у кассы.

— Вам пока рано, — ответила я. — Сначала научитесь стоять на лыжах, потом — скользить, потом — тормозить. А мазь — это для тех, кто уже знает, зачем она. Через пару сезонов придёте — расскажу.

Потом я показала, как правильно падать.

— На бок, — сказала я, опускаясь на коврик у стойки. — Группируетесь, руки не выставляете. Лыжи — вверх тормашками? Ничего страшного. Отстегнулись, поднялись, поехали дальше.

Рыжий слушал открыв рот. Светловолосый кивал так усердно, что я испугалась — голова отвалится.

— Запомнили? — спросила я.

— Да! — хором ответили они.

Я выдала им снаряжение — лыжи, палки, ботинки, шлемы. Рыжий попытался уйти в ботинках нараспашку — я остановила его, показала, как застёгивать клипсы.

— Если нога затекла, расстегните, посидите, потом застегните снова. Но кататься в расстёгнутых ботинках нельзя. Сломаете ногу.

Они кивали, улыбались, благодарили.

— Спасибо вам огромное! — светловолосый чуть ли не в ноги кланялся. — Вы — настоящий профи!

— Скажете тоже, — я махнула рукой. — Просто делаю свою работу.

Они ушли, счастливые, толкая друг друга локтями. У порога рыжий обернулся и крикнул: «Мы к вам ещё придём!»

Я помахала им в ответ.

Дядька Витя высунулся из подсобки, как только дверь закрылась.

— Женя, — сказал он, качая головой. — Вот за это тебя и держу. Ангел и демон в одном флаконе.

— Ой, — отмахнулась я. — Просто ребята хорошие. Не то что тот...

— Знаю, — Витя кивнул. — Потому и говорю. Злая ты, когда надо. Добрая, когда надо. Редкое качество.

Я отвернулась к кассе, сделала вид, что проверяю чеки.

Внутри было тепло. И плевать на хама. На медведя. На волка. Сейчас — плевать.

ЗАПАХ ЛЕСА

К восьми вечера магазин опустел.

Последние туристы ушли ещё час назад — уставшие, но довольные, с мокрыми штанами и счастливыми лицами. Я перемыла полы, протёрла стойку, разложила снаряжение по местам. Вернула на вешалки куртки, которые кто-то бросил в примерочной. Пересчитала кассу — всё сходится, спасибо и на том.

Дядька Витя ушёл раньше. Сказал, что спина болит, что он старый, что мне пора бы уже найти кого-то, кто будет закрывать магазин вместо меня. Я не ответила. Просто махнула рукой.

Пусть идёт. Мне не впервой.

Я проверила замки на окнах, выключила лампы в подсобке, оставила только дежурный свет у кассы. Взяла метлу, подмела у порога — туристы принесли снега на ботинках, лужа растаяла. Всё, как всегда.

Телефон зазвонил, когда я уже стягивала резиновые перчатки.

Мать.

Я посмотрела на экран. Светлана. Шесть пропущенных за сегодня. Я не брала трубку утром — была толпа, не до разговоров. В обед не взяла — потому что не хотела. А сейчас...

Я вздохнула и нажала «принять».

— Женя! — голос матери ворвался в тишину магазина громкий, требовательный. — Ты чего не берёшь трубку?! Я уже волноваться начала!

— Работала, мам, — я прислонилась к стойке, закрыла глаза. — Поток большой, некогда было.

— А вечером? — не унималась мама. — Вечером тоже некогда? Или опять в своём гараже пропадала?

Я промолчала. Не хотелось объяснять, что в гараже я была не для удовольствия, а чтобы не сойти с ума. Что в гараже я чинила мотоцикл, потому что руки должны быть заняты, иначе голова начинает думать. О медведе. О волке. О том, что меня чуть не разорвали на части.

Мать не поймёт. Она никогда не понимала.

— Женя, — голос мамы стал мягче, но от этого не легче. — Ну, когда ты уже остепенишься? Девки в твоём возрасте замужем, детей рожают. А ты? На своей доске, на своём мотоцикле... Кому ты нужна такая? Дикая. Ни мужика, ни семьи. Одни железки на уме.

Я молчала. Сжимала телефон так, что побелели костяшки пальцев.

Она говорила это не в первый раз. Одно и то же. Как пластинку, которую заело. «Остепенись», «замуж», «дети», «кто ты такая». Словно в двадцать пять лет жизнь заканчивается. Словно если у тебя нет мужа и ребёнка — ты никто.

Я не хотела спорить. Не хотела объяснять, что мне не нужен муж, который будет указывать, что делать. Не хотела говорить, что мотоцикл и доска — это не «железки», это моя свобода. Не хотела кричать, что я не дикая. Я просто другая. И это не преступление.

Но сил не было.

— Мам, — сказала я тихо. — Я устала. Давай потом.

— Вечно потом! — голос матери сорвался. — Ты отца напоминаешь — тоже вечно «потом» было, а потом взял и исчез! И ты туда же! Не звонишь, не приходишь, только «потом» и «потом»!

Я замерла.

Отец. Она опять про отца.

Я знала эту боль. Она ворочала её каждый раз, когда я не оправдывала ожиданий. Ты — как он. Ты — такая же. Ты бросишь меня, как бросил он.

Но я не он.

Я никуда не уходила. Я жила в трёх кварталах от неё. Я работала, платила за свою студию, чинила мотоцикл, каталась на доске. Я не исчезала по ночам, не пила, не била посуду. Я просто жила по-своему.

Почему этого недостаточно?

Я не нашла слов. И не стала искать.

— Мам, — сказала я. — Мне пора. Магазин закрывать.

И сбросила звонок.

Тишина в магазине стала оглушающей.

Я стояла у стойки, сжимая телефон в руке. Смотрела в окно, на улицу. Там было темно. Фонари горели тускло, жёлтым светом выхватывая кусочки тротуара и редких прохожих. А за крышами домов — горы. Чёрные, тяжёлые, молчаливые.

Я почувствовала, как защипало глаза.

— Нет, — сказала я себе громко. — Нет, тряпка. Не сейчас.

Вытерла глаза рукавом свитера. Злилась на себя. За то, что повелась. За то, что позволила матери забраться под кожу. За то, что плачу, как девчонка, хотя мне двадцать пять, и я должна быть сильнее.

Почему этого недостаточно?

Телефон молчал. Я сунула его в карман.

Взяла ключи с крючка у кассы. Проверила, выключила ли свет. Заперла дверь. Сигнализацию не стала ставить — в «У подножия» всё равно ничего ценного, кроме снаряжения, которое туристам и даром не надо.

На улице было холодно.

Я стояла на пороге, глядя на тёмные окна своей студии. Магазин остался за спиной. Дом — впереди.

А между ними — я. Одна. Со своими мыслями. С маминым голосом в голове. С волком, который не выходил из памяти.

Я глубоко вздохнула и пошла домой.

* * *

Я вышла из магазина, и холод ударил в лицо.

Мартовский вечер в горах — это не то, что показывают в открытках. Никаких розовых закатов и уютных сумерек. Темнота наваливается сразу, как только солнце прячется за хребет. Воздух становится плотным, колючим, пахнет снегом и приближающейся ночью.

Я натянула капюшон, застегнула куртку до самого горла. Усталость тянула плечи к земле, но внутри — странное, почти болезненное удовлетворение. День прожит. Магазин в порядке. Туристы — кто доволен, кто нет, но это не мои проблемы. Я сделала всё, что могла.

Даже больше.

Я шла по центральной улице, обходя лужи и наледи. Фонари горели тускло, жёлтые, сонные. Городок затихал — туристы расходились по гостиницам и гостевым домам, местные сидели по домам. Только редкие машины проезжали мимо, разбрызгивая слякоть.

Мои мысли блуждали где-то далеко.

Мать. Её голос в трубке. «Ты отца напоминаешь». Я сжала зубы, отгоняя этот разговор. Не сейчас. Дома, в тишине, я позволю себе подумать об этом. А сейчас — просто идти. Дышать. Не сломаться.

Я свернула с главной улицы в переулок.

Здесь было темнее. Старые двухэтажные дома, вросшие в землю, редкие окна с задернутыми шторами. Фонарей почти нет — только один, в самом конце, мигал через раз, как нервный тик. Я знала этот переулок с детства. Сокращала путь, когда хотела быстрее оказаться дома. Десятки раз. Сотни.

Но сегодня он казался другим.

Я не услышала ничего. Не увидела. Просто — край глаза уловил движение. Сбоку, между домами, где тьма сгущалась до черноты.

Я резко обернулась.

Никого.

Только стена. Только мусорный бак у подъезда. Только снег, серый, грязный, лежащий неровными пластами.

Но запах.

Я замерла, втянула носом воздух. Лес. Хвоя. Что-то дикое — то, чего не может быть в центре городка, где пахнет выхлопными газами, мокрым асфальтом и жареной картошкой из соседнего кафе.

Я знала этот запах.

Я чувствовала его тогда, на склоне. За секунду до того, как волк вылетел из леса.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось чаще, глуше, тяжелее. Я снова посмотрела в темноту переулка. Вгляделась. Ничего. Только тени от мигающего фонаря пляшут на стенах.

— Есть кто? — спросила я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Тишина.

Я ждала. Пять секунд. Десять. Ни звука.

«Показалось», — сказала я себе. — «Просто показалось. Нервы ни к чёрту. Мать достала, волк этот, медведь... Вот и мерещится».

Но ноги уже несли меня быстрее.

Я ускорила шаг, почти перешла на бег. За спиной — тишина. Ни шагов, ни дыхания. Только ветер гуляет между домами, гоняя позёмку.

Я не оборачивалась. Не могла заставить себя.

Дверь в подъезд поддалась с третьего раза — ключ скользил, пальцы дрожали. Я влетела внутрь, захлопнула за собой дверь, прижалась спиной к холодной стене.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание сбилось.

— Тряпка, — прошептала я. — Просто тряпка.

Поднялась на второй этаж, отперла дверь в студию. Два замка. Задвижку. Проверила — закрыто.

Прислонилась лбом к косяку.

Тишина. Моя тишина. Без запаха леса, без теней в переулках.

Я заставила себя раздеться. Куртка — на крючок. Кеды — в угол. Ключи — на тумбочку. Прошла на кухню, включила чайник. Пока грелся, стояла у окна, смотрела на улицу.

Пусто.

Фонари мигают. Снег падает — мелкий, колючий. Ни души.

«Показалось», — повторила я. — «Просто показалось».

Чайник щёлкнул, выключаясь. Я заварила ромашку — мать говорила, что это успокаивает. Мать много чего говорила. Не всё правда.

С кружкой в руках я забралась на подоконник — моё место. Горы в темноте почти не видны, только чёрные силуэты на фоне серого неба. Я смотрела на них и думала.

Это не нервы. Я не из тех, у кого шалят нервы. Я видела медведя в тридцати метрах, и у меня не дрогнула рука. Я отшивала хама с дорогой курткой, и голос не сорвался. Я справляюсь. Всегда справляюсь.

Но сейчас...

Я чувствовала это. Не видела. Не слышала. Чувствовала кожей, затылком, тем местом между лопаток, которое холодеет, когда на тебя смотрят.

На меня смотрели.

Не тогда, на склоне. Сейчас. Здесь. В переулке.

Я сделала глоток. Чай обжёг горло, но я не почувствовала.

Волк.

Я не знала, почему думаю о нём. Не знала, почему уверена, что это он. Просто знала. Как знала, что снег белый, а небо чёрное.