- -
- 100%
- +
Полина
…ский давно мечтал показать Полине свой дом. Полина наконец согласилась – придёт сегодня вечером. Будут свечи и красное вино (…ский откуда-то знает, что Полина любит красное вино).
День тянется невероятно долго. Чего только не переделаешь, устанешь, опустеешь, но вот вечер… Вот он – вечер! Но когда начинается вечер? Ведь Полина сказала, что придёт вечером. В конце вечера? (Тогда где же конец вечера?) Или в начале? (И где искать начало?)
Можно считать минуты (цифры успокаивают) – часы всё покажут. Только бы стрелка шла побыстрей, размеренно вращались бы крохотные шестерни… Но, если за временем следить, оно идёт очень медленно. Нужно что-нибудь делать: вот…ский заправляет постель и не смотрит на часы, чистит ботинки и не смотрит на часы, смахивает пыль со шляпы и не смотрит на…
Стук! Она:
– Прости, я опоздала. Не так-то просто найти твой дом.
…ский внутренне прыгает до потолка – какая же она красивая, какая же она! Красные губы, волосы до плеч, узкие чёрные брюки.
– Я так рад, что ты решила зайти.
…ский сказал меньше, чем хотел. Во рту, как всегда, пересохло. Может, уже предложить ей вина?
Полина в гостиной. Надо показать ей книги, у …ского есть то, что ей нравится, – старые детективы, мягкие обложки, серый дождливый Нью-Йорк… Милая Полина в жёлтой шёлковой юбке. Стоит у полок, гладит корешки пальцами. Ровные узкие ногти, красный блестящий лак.
…ский решается:
– У меня есть красное вино, ты пьёшь красное?
…ский будто невзначай касается её руки. Полина улыбается ему в лучах рубинового заката:
– Нет, я пью,
Что она дальше сказала?
– Нет, я пью,
Господи, да что же она сказала? Она:
– Да, красное! Где у тебя бокалы?
…ский суетится:
– Я сам, не утруждай себя, располагайся.
Какой же я идиот (ничего как следует не приготовлено, простоял перед зеркалом весь вечер)!
– Нет, можно мне? Так у меня будет возможность осмотреть твой дом. Где у тебя бокалы?
…ский дрожит от подступившей нежности:
– Бокалы,
…ский не может вспомнить, где бокалы.
– Бокалы,
…ничего не приходит на ум.
– В кухне? – спрашивает Полина.
– В кухне, – выдыхает …ский.
Бокалы, конечно, в кухне.
…ский ждёт Полину и думает, не забыл ли он помыть посуду.
Часы на руке негромко тикают. Полина ушла в кухню за бокалами.
Часы тикают. Полина ушла за бокалами.
Часы тикают. Полина ушла.
…ский тихо плачет в рукав:
– Исчезла. Почему она каждый раз исчезает? Уходит за бокалами и – исчезает.
…ский ходит по комнате, собирает ночную прохладу в мокрые глаза.
– Какой я неотёсанный, вот я неуклюжий! Она же просто не любит красное вино!
Он хохочет:
– Она же не любит красное вино!
Полина не любит красное вино.
* * *Телефонный звонок:
– Вы разве не выйдете сегодня на работу?
…ский в замешательстве: на какую работу? Что они от меня хотят? На какую работу? Что они?..
– Так вы что, не выйдете?
…ский молчит, не знает, что и сказать. Трубку положили. …ский тоже положил трубку. Снял трубку – положил трубку.
Вы что, не выйдете сегодня на работу?
Вы – что?
* * *…ский решил купить себе новый костюм: вдруг вечером придёт Полина? Полина не любит красное вино. Она пьёт только шампанское. Полина не пьёт много шампанского. Полина не любит быть пьяной. Полина не любит выглядеть глупо. Она носит чёрные кружева, шляпку с твёрдыми полями и фиолетовой ленточкой и чёрные узкие брюки. Иногда она носит юбки. Тогда ей приходится надевать туфли, покрытые фиолетовым лаком, с металлическим бантиком почти у самого носка. Но если Полина носит брюки, то обувается в простые мокасины – из чёрного нубука, из фиолетовой замши, из…
Полина не пьёт красное вино.
…ский покупает себе новый костюм. Рыжий пиджак и бордовый шёлковый шарф, чёрные брюки и чёрные ботинки с узкими острыми носами. По дороге домой он зайдёт в винный магазин. (Полина не любит красное вино!)
– Мне шампанского.
– Какого?
У продавщицы тёмное лицо. Глаз не видно, рта нет, нос размазался.
– Какого вам?
…ский достаточно воспитанный человек, чтобы не обращать внимания на отсутствие лица, но он никак не может вспомнить, какое шампанское любит Полина.
– Полина,
…ский не может вспомнить, какое шампанское любит Полина.
– Полина,
Продавщица хмурит лоб:
– Негодяй!
…ский опускает глаза.
– Негодяй! Как вам не стыдно? Дурачите меня – работать не даёте!
…ский убегает. Полина не любит красное вино.
* * *Ночью …ский проснулся от странного шума – кто-то в ванной, кто-то забрался к нему в квартиру, чтобы помыться. …ский открывает дверь – за шторкой женский силуэт. Полина? (Полина любит шампанское.)
– Полина? – окликает женщину …ский.
Молчит.
…ский боязливо отодвигает шторку:
– Мама?
Женщина прикрывает наготу полотенцем:
– Ты чего, сынок? Чего ты не спишь? Ночь уже, ложись спать.
…ский недоумённо смотрит на мать:
– Мама?
Она отвечает:
– Ну, «мама?» и «мама!». Иди спать, ты же болеешь, сынок! Иди спать, ну?
…ский возвращается в постель и вскоре засыпает: Полина не любит шампанское, не любит бургундское, не любит красное, фиолетовое с металлическими бантиками, …ский иногда носит юбки, ты же болеешь, сынок, ты же…
* * *– Мама, зачем ты приходила ночью?
– Не приходила я, ты чего это?
Мать ходит из угла в угол и смотрит на сына. В руках у неё книга, в книге – испещрённые мелким текстом и чёрно-белыми картинками страницы. Она рвёт из тяжёлого тома листы и суёт …скому:
– На-ка, попробуй. Это задачки с фигурами.
– Мама, зачем? И зачем ты ночью пришла?
Мать смотрит на сына и говорит тихо-тихо:
– Задачки, сынок…
…ский смотрит на лист: фигуры – фигуры – фигуры – фигуры – фи…
– Что делать, мама? – чуть не плача говорит …ский. – Ничего понять не могу. Не могу ничего понять!
…ский плачет матери в живот. Она гладит сына по голове и тоже плачет. Тоже ничего не может понять.
* * *Полина всё-таки не любит красное вино. Она уже взрослая женщина, и у неё красивое гибкое тело. Полине, наверно, двадцать семь или тридцать один, и она от этого ещё красивее. У неё морщинки под глазами и кожа пористая на лице (наверно, потому что она курит), но ведь она уже взрослая женщина и поэтому курит. Ещё на неё заглядываются мужчины. …ский терпеть не может, когда на неё заглядываются мужчины. Только он может на неё заглядываться. В конце концов она же была у него дома, она ушла в кухню…
Полина не любит красное вино. Полина любит горький шоколад.
…ский украл в магазине горький шоколад. У него целая сумка горького шоколада. Он тащит горький шоколад Полине. (Полина не любит красное вино, она любит горький шоколад.) Но где живёт Полина? Но где? Где Полина?
…ский стоит посреди улицы. Где живёт Полина? …ский спрашивает у прохожих. Прохожие молчат – не знают. Мимо бегут полицейские. …ский кричит им вслед:
– Полина? Вы не видели Полину? Полина не любит красное вино, она любит горький шоколад!
Полицейские не слышали. Убежали дальше, ловить вора. …ский не вор – он всего лишь влюблённый человек.
* * *Мама принесла …скому какие-то таблетки.
– Ты же болеешь, сынок.
…ский не понимает, зачем ему таблетки. …ский с детства не любит пить всякие таблетки, как и Полина не любит красное вино, тогда зачем ему пить таблетки?
– Зачем, мама?
– Ты же болеешь, сынок.
– Да чем, мама?
Мама плачет:
– Не знаю, ничего не знаю.
Чтобы мама не плакала, …ский пьёт таблетки.
* * *Чтобы мама не плакала, …ский продолжает пить таблетки.
* * *Полина так и не вернулась из кухни.
Последнее предсказание
Мальчишкой меня выгнали из дома, бросив следом несколько кусков солонины и бурдюк с водой. В деревне я считался юродивым, потому что умел предсказывать будущее влюблённых. Но мои предсказания мало кому нравились. Почти в каждом союзе я видел скорую измену. Похоть и корысть жён, леность и скука мужей – всё это в дикой пляске вертелось перед моими глазами. Стоны преступной страсти и крики надругательств не оставляли меня ни днём ни ночью. Старейшина решил, что я проклят или от природы склонен к обману и жульничеству. Он вскинул руку и повелел изгнать меня.
Я брёл по пустыне, едва живой от голода и жажды, сбивая растрескавшиеся стопы в кровь о твёрдую бесплодную почву. Ночами мечтал об уютной соломенной подстилке, в которой можно спрятаться от пробирающих пустынных ветров, а днём просил оазиса с хрустальной струёй, весело бьющей из каменной щели древнего нагорья.
Полумёртвого меня подобрал какой-то грустный человек, до глаз заросший чёрной курчавой бородой, и положил меж горбов своего верблюда, а сам взял животное под уздцы и повёл куда-то, напевая себе под нос.
За мной ухаживали сыновья бородатого незнакомца – трое крепких юношей, каждый с горбинкой на носу и тёмной, словно корица, кожей. Эта семья, состоящая из четверых мужчин, имела несколько виноградников и прохладные подвалы с вином в просторном доме. Скоро мне удалось встать на ноги. Я горячо благодарил добрых людей, выходивших меня – изгнанника, проклятого всеми ясновидца. Дом, в котором жили виноградарь с сыновьями, располагался на подступах к огромному городу, что лежал в широкой долине и простирался до самого горизонта. Прячась от палящего солнца в тени соломенного навеса, я часто смотрел, как собираются на площади жители и на моих глазах разворачивается шумный многолюдный базар. Мне нравилось наблюдать, как ходят женщины меж рядов со специями и финиками, как осликов, запряжённых в повозки, погоняют торговцы, как удирает от обманутых покупателей базарный шут, пряча в кармане барыш.
– Скоро всех их не станет, – грустно сказал виноградарь, оправив длинную бороду. – Беспощадная царица. Ещё немного, и она вырежет всех юношей и мужчин. Тогда город погибнет от голода или набегов врага.
Он закрыл лицо рукой и глухо, без слёз, зарыдал. Он говорил, что скоро наступит черёд и его сыновей. Им, как и многим другим юношам, придётся принять смерть от руки правительницы. Она тщится найти себе мужа – только ни один мужчина не в силах утолить её страстей, ни одному ещё не удавалось обуздать её дикую похоть. Матери, жёны и сёстры – каждая молит царицу о пощаде, каждая просит остановить поток молодой крови, но царица только смеётся – и снова убивает.
В ту ночь я не спал, вспоминая рассказ старика-виноградаря. Неподалёку, зарывшись в солому, спали его сыновья, утомлённые работой на виноградниках. Они знали, что скоро им уже не придётся касаться тонких завитков лозы, их сильные жилистые ноги уже не будут мять сочный виноград.
Утром я решился:
– Сам пойду к ней.
Старик горько засмеялся и махнул рукой:
– Как знаешь. Помолюсь за тебя.
Во дворец меня не впустили – стражники решили, что я выживший из ума дервиш, и бросили в камеру к бродягам и мелким базарным воришкам. Я промучился в заточении несколько недель и скоро тяжело заболел – меня била лихорадка, горлом шла густая тёмная кровь. Я лежал, укрытый смердящим куском ткани: одежду отобрали сокамерники, которых ещё не сломила какая-нибудь болезнь. В полубреду-полусне я слышал их тихие толки: говорили, что в городе почти не осталось мужчин. Многие бежали, побросав жён и детей, многие свели счёты с жизнью, прыгнув со скалы или вспоров себе живот кривым кинжалом. Вчера казнили известного торговца: он переодевался женщиной, почти полгода ему удавалось дурачить стражников, но его разоблачили из-за какого-то пустяка. Из разговоров я понял, что и тюремная стража пребывала в смутном страхе: царице необходима охрана, но кто знает, что взбредёт ей в голову следующим утром? Каждый из дворцовых служащих – от привратников до хранителей покоев правительницы – мог получить приглашение в спальню. Это сулило неминуемую гибель, ведь никто уже не верил, что хоть кто-то из мужчин усладит ненасытную.
Сквозь пелену перед глазами я видел, как уводят по одному сокамернику. Их забирали на рассвете – а после ничего о них не было слышно. Может, им удалось бежать, думал я, сплёвывая густую жижу и заливаясь надсадным мокрым кашлем. Я мечтал о свободе, молил о пустыне, о промозглом холоде, об удушающем зное – только бы покинуть эту зловонную, пропитанную испражнениями солому, сбросить этот смердящий покров. Хотелось умереть на чистой земле, под открытым небом. Я часто представлял, как меня закапывают добрые сыновья виноградаря. Юноши оборачивают моё тело белой тканью и кладут в узкую сухую могилу. Скоро земля придавит меня, песок заполнит мои ушные раковины и рот, и черви примутся за свежую пищу. Но я умирал медленно и мучительно, моё молодое тело источало тошнотворный запах, и я сам себя ненавидел за глупость, которую несколько месяцев назад принял за долг.
…Из опустевшей камеры меня унесли несколько сильных шершавых рук и бросили в баню. Я грелся на каменной полке и смотрел в убранный малахитом потолок, а руки натирали мою кожу мылом, смывали бледные хлопья, потом натирали снова и снова смывали. Чернокожий мальчишка сушил моё тело мягкими полотенцами и сбривал густую плешивую бороду. Он стриг мои разросшиеся волосы, ловкими тёмно-розовыми пальцами давил гнид, осыпал голову душистой травяной смесью…
Потом меня связали по рукам и ногам и положили в рот хлебный мякиш, вымоченный в молоке. Я пытался высвободиться из пут – хотел разом выпить всё молоко, хотел рвать зубами хлеб и жевать, пока челюсти не онемеют от усталости. Стражники вволю надо мной потешались, но строго и размеренно давали молоко и хлеб. Пищу приказали унести, а меня отвели в покои с расписными фонарями на полу из розового мрамора. Укрыв меня одеялами и положив под голову мягкую подушку, набитую свежим гусиным пухом, стражники заперли двери и удалились. Только я задул лампу, как веки мои слепились – и я уснул безмятежным сном.
Утром меня доставили в покои царицы. Широкая кровать, опутанная полупрозрачным балдахином, дышала утренней прохладой и тонким ароматом молодой женщины. Всё было тихо, госпожа ещё спала. Украдкой я откинул завесу перламутрового балдахина и стал разглядывать спящую.
В перинах и подушках пряталась хрупкая девушка с оливковой кожей и чёрными волосами до пояса. Мне стало смешно: неужели вот это дитя может погубить всех мужчин в стране? Будто от моей улыбки, она проснулась:
– Подай-ка мне шербета. Прохладного.
Я тут же кинулся исполнять, но шербета в комнате не нашёл. Тогда я выскользнул на лестницу попросить шербета у стражи, но никого не застал – все будто растворились в утреннем воздухе. Вернувшись в комнату, я застал царицу за утренним туалетом. Она лила воду на ладонь из тонкого кувшина и плескала на узкое, ещё сонное лицо. Услышав мои шаги, она повернулась, блеснула ровными зубами:
– Принёс шербет?
Я хотел объяснить ей, что никакого питья не нашёл, но губы намертво сомкнулись. Царица что-то повелительно крикнула на неизвестном мне языке. С дрожью в груди я ждал, что явится стража и схватит меня с тем, чтобы следующим же утром казнить. Стало тошно и обидно умирать вот так сразу, по прихоти какой-то девчушки, капризной маленькой самки. Бежать я не решался: внизу могла поджидать стража. С трудом понимая, что делаю, я бросился на царицу.
Кисти рук плотно обвили тоненькую шейку девушки и будто окаменели. Я душил её, уперев колени в её мягкую, податливую грудь. От натуги перед глазами заплясали чёрные точки, из груди рвался сдавленный крик. Я старался не смотреть ей в глаза, будто если хоть на миг задержу на них взгляд – силы оставят меня, и я не смогу завершить начатое. Сколько прошло времени, я не знаю. Мне вдруг показалось, что руки слабеют, что царица вот-вот выскользнет из моих ладоней. Но я обманулся – ослабело тонкое женское тело. Царица обмякла, поддалась моей губительной силе. Её безразличный взгляд застыл на мне и не желал оторваться от своего мучителя. Я не мог вынести этих надменных глаз и с отвращением вскочил и выбежал на лестницу.
Я метался среди мраморных стен и ждал, когда явится стража – и убьёт меня. С минуты на минуту комнату заполнят её верные слуги – и выпустят мне кишки. Но время шло, а стражи всё не было.
Скитаясь по бесконечным комнатам дворца, я ощутил в мускулах всего тела боль и мелкую дрожь. С этой усталостью мне вдруг открылось, что никто не явится в покои царицы. Она лежала на полу мёртвая, а целая страна жила отвлечённой, неведомой жизнью. Я тотчас же подумал о бородатом старике и троих его сыновьях.
Мне нужно к ним – рассказать, что они спасены. Так я смогу отплатить им за доброту и заботу.
Я уже хотел бежать на взгорье, к дому моих старых знакомых, но мраморная тишина наполнилась неясным рокотом. Шум доносился снаружи. Я робко вышел на балкон – у подножия дворца собралась жужжащая толпа. Сплошь женщины.
Я крикнул им:
– Кто впустил вас сюда?!
Женщины молчали. Они стали на колени и предались молитве. Одна из них крикнула:
– Пусть отнимут у меня язык за непозволительную дерзость! Но мы знаем – всё переменилось. Скажи нам, господин, кто ты? И что с нами теперь будет?
Меня обуяли страх и восторг. Я вбежал в комнату, схватил труп царицы и швырнул с балкона толпе.
Женщины рыдали, выли, рвали мёртвую царицу на части, будто желали удостовериться, она ли это. Каждая, казалось, хотела забрать частицу мёртвой правительницы, чтобы поминутно убеждать себя в её кончине. Скоро от царицы остались только лохмотья и мокрые пятна на розовых камнях мостовой. Женщины растащили её, чтобы похоронить собственными руками.
Пока жительницы города славили богов, я ходил по дворцу, чтобы найти хоть кого-нибудь и рассказать о своём поступке. Не давала покоя мысль, что теперь я стану правителем. Но никого не оказалось в мраморных комнатах – дворец был пуст.
На улице шумела толпа, спускался вечер, а я всё не решался выйти к народу – ждал, ходил из угла в угол, считал ступени на мраморных лестницах, но голос толпы не стихал. Тогда я в который раз подумал о виноградаре и троих его сыновьях. Должно быть, и они пришли ко дворцу, чтобы узнать, что здесь творится.
Увидев меня на балконе снова, женщины затихли. Тогда я воздел руки к небу и сказал:
– Я ваш новый повелитель. Боги сжалились над нашим государством – мы освобождены от жестокой и глупой тиранки. Недальновидная и себялюбивая, она уничтожила всех наших мужчин. Но осталась слабая надежда. На самой окраине столицы, у небольшого виноградника живут старый виноградарь и трое его сыновей. Они встанут со мной рядом, и вместе мы поведём вас по праведному пути. А теперь отправляйтесь прямо к ним. Скажите, что новый повелитель требует их к себе немедленно.
Женщины тотчас ушли. Стало чудовищно тихо – только воды в фонтанах продолжали журчать. В мраморных комнатах мне стало неуютно и одиноко. Я спустился в сад и ходил меж богатых фруктовых деревьев. Разгорелся закат, замаячили кровавые облака на небе, а женщины всё не возвращались. Неужели и мои добрые знакомцы сбежали? Вряд ли отец троих юношей решился бы на это. Я всё же надеялся на их скорое появление.
Утомившись, я прилёг отдохнуть на оттоманку под сенью персиковых деревьев. Меня почти сразу опьянил сон – и я канул в бездну сновидений.
…Меня разбудил чей-то сиплый, сухой смех. Шатаясь ото сна, я прошёлся по каменной дорожке, огляделся, но никого не нашёл. Может, это я сам захохотал во сне?
Заметно похолодало, и я решил вернуться в пустой дворец. Мне показалось странным, что кто-то зажёг в галерее свет. Ещё днём я думал, что никого во дворце не осталось, а теперь засомневался и предположил, что это сделал тот человек, чей смех я услышал при пробуждении. В пустые неосвещённые комнаты я заглядывать не решился. Не зная, куда себя деть, я бесцельно слонялся по дворцу и думал о женщинах, которые всё не возвращались. Возможно, они попросту не нашли виноградаря и троих его сыновей. Хуже того, на мою страну могли напасть соседние государства. Я совсем не знаю об отношениях мёртвой царицы с правителями близлежащих стран. Вдруг некий честолюбивый падишах прознал о смерти правительницы и тотчас же собрал войско с намерением захватить слабого соседа.
Вот он – снова этот сухой, шипящий смех. Всё-таки я не один во дворце. Смесь радости и страха взыграла в моей крови, и я закричал:
– Покажись! Хватит играть со мной в прятки!
Ни звука в ответ. Я закричал снова, стал оглядываться и всматриваться в маслянистое зеркало мрамора, но никого не увидел. Тягостное ощущение одиночества сменилось чувством животного страха. Вдруг это месть подданных мёртвой царицы? Или это лазутчик из соседней страны, намеренный свергнуть только что взошедшего на престол узурпатора? А может быть, это хохочет моя совесть: сегодня утром я убил человека. Теперь мне кажется, что это было давно. И женщины будто ушли несколько дней назад и до сих пор не вернулись.
Взяв лучину, я ходил по комнатам и раздувал жаровни, чтобы полностью осветить дворец. Бесчисленные комнаты утомили мой разум, и я снова прилёг отдохнуть. Но сон всё не шёл: страх перед неизвестным насмешником не давал мне покоя. Тогда я снова пустился исследовать собственную обитель.
Меня вдруг одолела жажда. Я отыскал кувшин с водой, наполнил чашу и поднёс к губам – чаша выпала у меня из рук. Я испугался собственного отражения. Помню, что ещё вчера слуги мёртвой царицы искупали меня и привели в божеский вид. Я был аккуратно острижен и безукоризненно выбрит. Теперь же лицо человека в отражении было густо убрано рыжей бородой. Ощупав подбородок, я удостоверился в том, что явило отражение в чаше.
Шорох заставил меня позабыть о собственной физиономии. Обернувшись, я увидел женщину с непокрытой головой. Она не поклонилась и не устыдилась собственного неопрятного внешнего вида. Такое поведение со стороны женщины было непозволительным в отношении любого мужчины моего государства, тем более в присутствии повелителя. Но незнакомка ничуть не смутилась. Это была женщина с большими карими глазами и длинными чёрными волосами. Она не казалась молодой, но и старость едва ли коснулась её. Спокойный и внимательный взгляд говорил о смирении и мудрости. Её взгляда я не выдержал и, чтобы избежать его, вскрикнул:
– Как ты посмела появиться перед повелителем в таком виде?! Как у тебя хватило наглости предстать передо мной без должного убранства?
Мой голос бился меж мраморных стен и скоро затих. Женщина молчала. Закричать во второй раз я не решался. Казалось, что больше я не в состоянии заговорить. Женщина прервала молчание, и, пусть находилась она на почтительном от меня расстоянии, слова я расслышал так, будто произносили их у самого уха:
– Я сестра царицы, которую ты убил утром.
Её слова придали мне сил, пусть и напомнили о моём чудовищном поступке. Я снова закричал:
– Ты не похожа на сестру той кровожадной девки! И потом, ты слишком зрело выглядишь. Будучи старше её, ты должна была стать повелительницей. Из этого я заключаю, что ты врёшь! Как только трое моих визирей и их почтенный отец прибудут, я незамедлительно казню тебя за ложь и неподобающее поведение.
На лице незнакомки не дрогнул ни единый мускул. Помолчав какие-то мгновения, она снова заговорила:
– Я должна была стать царицей, как ты и сказал. Но моя завистливая сестра подкупила влиятельных деятелей государства, и меня посадили под замок. Долгие годы я жила в заточении. Сестра, хотя и была со мной милосердна, всё же распустила слухи о моём умопомешательстве. По законам нашей страны безумный наследник не может взойти на престол. Но младшая сестра пошла ещё дальше и отравила отца, а его приближённых запугала. Не знаю, как ей это удалось, но власть перешла в её руки. Она вырезала почти всех мужчин, но тут появился ты и убил её. Я должна скорбеть и носить траур, но сердце моё ликует. Утром я проснулась, но мне так и не принесли завтрак. Я ждала, но ни одна живая душа не вошла в мою тюрьму. И стража куда-то исчезла, оставив двери незапертыми. Только к ночи я решилась выйти и тогда поняла, что дворец пуст. Я долго бродила, будто и правда умалишённая, и тут увидела тебя…
– Зачем ты смеялась надо мной?
– О чём ты говоришь? В заточении я напрочь забыла, что такое смех. Это ветер гуляет по коридорам дворца и смеётся над нами. Я слышала этот смех почти каждую ночь…
Мне хотелось поверить ей, хотелось обнять её, единственного человека, который заговорил со мной за этот бесконечный день. И пока я смотрел в эти неподвижные глаза, сомнения покинули мою душу. И пусть я продолжал говорить с ней сурово, но подозрения мои рассеялись. Хотелось лишь скорого рассвета. Прежде я думал только о том, как в мои покои поднимутся виноградарь и трое его сыновей. Но теперь мысли вились вокруг этой незнакомки.