- -
- 100%
- +
1
Русская
Культура
2
3
Москва
Интернациональный Союз писателей
2018
Алевсет Дарчев
И ГРЕХ
И СМЕХ
Русская Культура
4
Составитель серии: Татьяна Ларина
Серия: Русская культура
Дарчев Алевсет: «И грех и смех». – М.:
Интернациональный Союз писателей, 2018. —
146 с. (Русская культура).
Новый сборник Алевсета Дарчева – это
небольшие истории из жизни разных людей, радостные и печальные, смешные и
опасные, романтичные и даже трагичные
рассказы о том, что волнует и окружает
каждого из нас, учит сделать правильный
выбор и найти верный путь. В чем состоит
радость жизни? Каковы истинные ценности и нравственные ориентиры личности?
Героям повествований предстоит пройти немало испытаний, чтобы понять, что
только добрые, честные, отзывчивые и
трудолюбивые люди бывают по-настоящему счастливыми.
Сборник рассчитан на широкий круг
читателей.
16+
УДК 821.161.1
ББК 84(2 Рос=Рус)6
Д20
ISBN 978-5-906957-79-5
ББК 84(2 Рос=Рус)6
Д20
© Алевсет Дарчев, 2018
© Интернациональный Союз писателей, 2018
5
6
НАДЕЖДА
и РАЗОЧАРОВАНИЕ
«Ничто не проходит бесследно, – думал Зияди, –
на теле легкие шальные детские шрамы, на душе
потяжелее – от жизни длиною в семь десяток лет».
Черные брови разрослись и появились длинные
поросли, а между ними пролегла увесистая складка. Трое детей: один мальчик – Гиви, сложенный
по его эскизу, – высокий, стройный с темными
глазами, прямым носом и волосами, отливающими медью. Две дочери – Майя и Роза, больше похожие на мать стройной изящной фигурой, красивым овалом лица, нежные и чувствительные.
Это все его богатство, все его достижения. Сын
в России, дочери – в Канаде. А он – один в большом доме, летом утопающем в зелени фруктовых
деревьев и винограднике, а зимой укрывающемся
под снежной скатертью, выдавая существование
лишь одной трубой на крыше, откуда валит дым –
признак жизни, тепла, уюта.
Не все плохо. Главное – сердцем не стареть.
Жизнь продолжается, завтра отмечу юбилей. Приглашу всех друзей и родню и буду радоваться на
всю округу как никогда.
– Эй, ты где? – раздался звонкий голос жены
Ноны с нижнего этажа дома.
Зияди прислушался к ее шагам, которые были
не так быстры и озорны, как раньше. Вскоре она
поднялась по лестнице, выпрямилась во весь рост –
худая, узкокостная, с крашеными в медь волосами,
чтобы спрятать седину. Ее карие глаза остались такими же живыми, как и в юности. Прямая и честная. В руке она несла телефон.
– На, это Гиви.
Сердце у Зияди дрогнуло, потому что звонок означал одно – он не приедет.
7
– Алло, – прозвучал знакомый, очень желанный
тембр голоса сына. – Отец, гамарджоба¹.
– Гагимарджос², сынок, – ответил он одеревеневшим голосом.
– Отец, я от всей души поздравляю тебя с юбилеем, – произнес Гиви, стоя в зале ожидания аэропорта. – Извини, я очень хотел приехать, но обстоятельства… Я собираюсь в командировку в Испанию и
как только вернусь оттуда, я прилечу домой и мы…
– Зачем ты летишь в Испанию?
– Дела, отец.
– Я слышал, что ты там связался с …
– Нет, нет, отец, – быстро прервал его Гиви. –
Мы же об этом говорили. Слухи всего лишь. Еще
раз – поздравляю.
– Спасибо, сын. Ты с кем? – тронутый заботой
спросил его Зияди, услышав в трубке женский голос.
– Я один.
Пауза.
– Эх, ты, – неужели у тебя не получается найти
какую-нибудь грузинку и жениться, сынок. Тебе
уже тридцать лет. Ты забыл обещание?
– Нет, отец. Нет. Я в этом году непременно женюсь.
– Сынок, ты знаешь, какой самый главный инстинкт у живых?
Молчание в трубке.
– Какой?
– Сохранение рода! – грустно сказал Зияди,
отвечая на свой философский вопрос. – Есть такое маленькое существо – притворщица листочка.
Даже она, находясь до половины в пасти у хищника, откладывает яйца, чтобы продолжить себя в
новой жизни. Я в большом доме, где ты родился и
бегал без штанов. Мне здесь сегодня одиноко, сын.
Я не против: можешь жениться и на испанке…
¹ Гамарджоба – по-грузински – привет
² Гагимарджос – по-грузински – это привет (в ответ на приветствие)
8
Через минуту Зияди грустно опустил руку с телефоном и тихо промолвил:
– Я уже не могу вмешиваться во взрослую
жизнь детей.
Нона застыла, глядя на раздосадованного мужа
с немым взглядом на лице, вспомнив беседу с врачом накануне.
Взрослый терапевт с минуту молчал, перекладывая листы с анализами друг на друга. Нона с
трепетом ждала, что скажет этот человек в белом
халате, который за день хладнокровно констатирует десяткам людей трагические исходы, сохраняя
полное равнодушие.
– Я не знаю, что и сказать, – начал он механическим голосом. – Судя по анализам, у него нет ничего серьезного – можно жить и сто лет. Вот, сердце
чуть пошаливает. Это орган, о котором докторам
мало, что известно. Смотришь на человека, вроде
здоров, а казусы происходят. Я думаю, что у него
все это связано со стрессом из-за увольнения с работы, – он случайно не участвует в политических
баталиях?
– Нет, – отрезала Нона. – Его политика не интересует. Он просто был хорошим хозяйственником
без алчности и лицемерия. Очень многое сделал
для людей. Вручили Похвальную грамоту, прицепили медаль и сказали: «До свидания». Он не ожидал этого.
Врач начал что-то писать на бумаге каракулевым почерком. «Попробуй разбери потом, – думала Нона, – их, наверное, еще в институте учат
писать по-хитрому, а то, как объяснить то, что все
медики пишут одинаково безобразно».
– Вот, возьмите рецепт, – начал доктор давать указания. – И, пожалуйста, делайте как я
вам скажу.
Нона приблизила бумажку к глазам, прочитала
и вернула ее на стол обратно.
9
– Не пойдет, – сказала она уверенно, – это лекарство ему противопоказано из-за печени.
Доктор, недолго думая, притянул к себе бумагу,
перевернул ее и написал на обратной стороне другое название лекарства.
Нона еще раз прищурилась, ознакамливаясь с
новым названием.
– Не пойдет и это тоже, – бесцеремонно произнесла Нона, глядя ему в глаза. – Почки.
Доктор раздраженно нахмурился. Он нервными движениями достал из стола новую бумажку и
нервно толкнул ее к Ноне.
– Тогда возьмите и пишите сами!
Нона растерялась, не ожидая от доктора такой
психической реакции. Она ощетинилась и, схватившись за ручку, быстро и злостно что-то нацарапала, затем толкнула бумагу под очки доктора.
Доктор прочитал и выпучил глаза.
– Что это? – он прищуренными глазами увидел
математическое квадратное уравнение.
– Я сорок лет проработала учительницей математики в школе, а вы мне…
Доктор слегка улыбнулся.
– Извините, – произнес он, вернувшись на землю,
– я просто… вы знаете я с утра с людьми и… – Он
замолк, осознав, что его чувства и усталость никому
не интересны. – Еще, у вас есть кому делать укол,
если вдруг ему будет плохо? – Он встал и достал из
шкафа ампулу. – Вот это лекарство надо уколоть.
Нона вернулась домой и вышла из оцепенения,
когда муж спросил:
– Мне не нравится, как ты смотришь на меня, –
проговорил Зияди. – Что, врач разочаровал тебя?
– Да, нет: он сказал, что проживешь сто лет.
– Да, доктор не очень высокого мнения обо мне.
Сто лет для грузина мало.
Нона стояла перед ним, отрешенно улыбаясь,
склонив голову набок. «Девичья привычка», – по-
10
думал Зияди, глядя на жену и вспомнив выпускной
школьный вечер, когда он так хотел признаться в
любви, но сделал это спустя три года. Она была самой красивой.
– Я думаю, может не стоит затеваться с юбилеем? – с сомнением произнесла Нона. – Дети не
приедут…
– Стоит, стоит, – твердо сказал Зияди. – Для чего
тогда жить? Пусть не думают, что я сдался. Я просто
хочу собрать своих друзей, пить вино, вспоминать
дела ушедших дней, шутить и смеяться. Мне доставляет истинное удовольствие, когда за столом вспоминают имя моего отца. Тогда для чего я закопал вино,
вырастил на привязи барана? Жена, ты же знаешь,
что по-другому я не могу. – Он тяжело встал. – Позови соседа Батраза. Кое-что надо обсудить.
Нона стояла неподвижно в полной прострации.
– Знаешь, чего я боюсь, – неуверенно сказала
она, – я боюсь, что твои друзья не придут, и тогда
у тебя будет еще один стресс. Сам подумай: сейчас
людям не до этого. Друзья были друзьями, пока ты
был на должности, а сегодня ты никто – пенсионер.
И кто будет кушать твоего барана? Только не подумай, что мне жалко. И знаешь, что доктор сказал?
– Что?
– Никаких переживаний, – сказала Нона. –
Сердце может не выдержать.
Зияди вздохнул и задумался: случай непростой.
Зияди стал расхаживать взад-вперед, сцепив руки
за спиной. От напряженной мысли его лицо скорчилось. В спортивных брюках и красной футболке, выделяющей его обвислые черты, он спустился во двор,
зашел в сарай и погладил барана. Затем он направился к месту погребения вина, обошел его по кругу, заложил руки в боки и вскинул голову. Его напряженный мозг выдал идею, и он поторопился к жене.
– Нона, вот ты говоришь, что нельзя переживать?
11
– Да
– А радоваться можно?
Нона растерялась.
– Что за вопрос? Конечно, можно, – милостиво
согласилась Нона.
– Тогда у нас все получится, милая. Есть способ
пригласить друзей, – его глаза, прищурившись, лукаво торжествовали.
Жена выжидала.
– Какой?
– Давай объявим, что я умер.
Нона съежилась.
– Ты с ума сошел
Сосед Батраз, осетин по национальности, со
скуластым лицом и солидными усами, выслушав Зияди, обалдел и долго не мог ничего говорить. Через минуту, когда все осмыслил, он
засмеялся.
– Такое может придти только в твою голову, Зияди, – сказал он, мотая головой. – Ты занесешь себя
в книгу памяти. Что ж, я за! – он гордо покрутил
усы за кончики.
В середине дня Зияди пожаловался на боли в
сердце, и Нона позвала медсестру, чтобы сделать
укол. Та, взяв в руки ампулу и уставившись на нее
тупым взглядом, застыла, переведя ошарашенный
взгляд на Нону.
– А что, дяде Зияди так плохо?
– Врач сказал, что у него увеличенное сердце, –
произнесла Нона. – Я не знаю: Зияди шутит и говорит: «У больших людей бывает большое сердце». –
Она застыла с минуту. – А что, сильное лекарство?
– Ну, да – морфин.
Нона вздохнула и отвела взгляд.
К вечеру дня во дворе Зияди все шуршало: стол,
стулья, посуда, мясо, костер. Сам Зияди, поглощенный великолепной идеей и счастливый, вертелся
как маленький мальчик. Забыв про всякие болезни,
12
он разжигал костер, разделывал мясо и все время
напевал старую грузинскую песню.
Нона следила за ним украдкой, с горечью вспоминая прошлое, которое пролетело бесследно, как
один миг. Вспышка света. Блеск молнии. С годами
стали блекнуть даже яркие события в жизни, такие
как свадьба, дни рождения детей. Все позади, впереди только воспоминания и неизвестность.
Первым на «поминки» приехал Гоги из Семендари с венком как положено с красными глазами. С
ним прошло детство и вся взрослая жизнь. Он выразил соболезнования Батразу с непередаваемым
чувством потери.
Зияди неожиданно вышел из-за угла и сияюще
стал в костюме и галстуке с распростертыми руками, готовый принять Гоги в свои теплые братские
объятия.
– Генацвали, Гоги…
Гоги выронил венок, и у него отвисла челюсть.
Он, обуреваемый чувствами, с минуту стоял как
вкопанный, не в силах произнести ни одного слова.
– Хм. Зияди. Ты так больше не шути, – сказал
Гоги наконец. – У меня сердце не железное.
Вторым подрулил к дому Зияди его старый друг
из Тбилиси Саба, семидесяти лет, богатый, как
черт и взрывоопасный, как вулкан. Он буквально
залетел во двор, быстро проговорив что-то Батразу,
устремился в дом, чтобы увидеть в последний раз
лицо покойного друга. Но вместо этого он лбом
наткнулся на живого Зияди. Он оторопел с открытым ртом, не совсем понимая, что происходит. Обретая дар речи и обнимая Зияди, он выругался:
– Старый козел, я хотел приехать с подарками
на юбилей, а ты взял и все испортил. А ты и не догадаешься, что это.
Зияди прищурился.
– Неужели, это правда? Ты хотел подарить мне
мундштук, из которого курил Сталин?
13
– Хорошо, что мозги твои еще не высохли, –
сказал Саба. – Ты догадался. Я обещал подарить
его тебе на юбилей.
– Ну, ничего, – сказал Зияди. – Есть много вещей, о которых нам стоит жалеть. Я подожду еще
десять лет.
Третий был Сулико из Гори с седой шевелюрой
и лицом, изрезанным морщинами. Великий оптимист и человек твердых убеждений. Он вошел во
двор с букетом цветов и подарками. Он осмотрелся
по сторонам. Несмотря на то, что у всех были нарисованные скорбные лица, он улыбался, потому
что каким-то образом узнал про розыгрыш: таких
не проведешь – он не сомневался, что это был розыгрыш старого хохмача. И вскоре он в этом убедился, когда Зияди закричал:
– Сулико! Брат, как ты догадался?
– Птицы донесли.
Друзья в сборе. У каждого столько накопилось
слов и новостей, хоть сиди до самого утра. Застолье у грузин – дело традиции и особого отношения, когда люди отбрасывают прочь неприятности,
проблемы, тревогу. Молчание и равнодушие, обособление не приветствуются – это может восприниматься как обида. Нигде на Кавказе нет столько
тостов и правил поведения, относящихся как к тамаде, так и рядовым…
Гости начали рассаживаться вокруг стола, установленного в саду под абрикосовым деревом: Зияди
во главе, а Нона – рядом сбоку. Одна половина стола
была в тени, а другая – под тускнеющими лучами
солнца, яркость которых отбирали сумерки наступающего вечера. Так она могла видеть и чувствовать
локоть мужа, о здоровье которого пеклась.
Гоги выглядел несокрушимым и с трудом сдерживал молчание, чтобы потом взорваться, когда наступит весомый момент. Он это сделает с тактом и глубоким юмором, так что смеяться будут все. Его любимая
14
тема, каким он был богатым в советское время, когда
работал завскладом стройматериалов. Он продавал
кафель упаковками, но умудрялся вытаскивать из каждой упаковки по одному кафелю, и вот так он сделал состояние и разбогател. Было время, когда к нему
прицепилась кличка «Кафель». Потом он иронично
добавлял: «Не рассказывайте никому, а то не дай бог
услышит тот, кому не положено это знать».
Саба, как ни странно, держался проще, оставив
свою театральность в долине Алавани, которая
всегда завоевывала сердца людей своей открытостью и дружелюбием. Он даже в простых вещах
так искусно находил величие, что каждый мог бы
отнести это на свой счет. Он умело покупал человеческое внимание – люди потом безрассудно начинали ему верить. Гений общения и романтик,
жизнь которого оказалась далека от романтики.
Нона заметила, как Зияди ликовал и наслаждался – он никогда не хотел бы с ними расставаться,
другими словами он жил тогда, когда он был в этой
среде – его стихии и его мечте.
– Дорогие мои, – начал Сулико, поднимаясь изза стола. – В правой руке он держал рог с чачей. –
Я вам расскажу один случай из жизни Зияди, что
говорит о его душе, о его любви, о его большом
сердце.
Зияди дрогнул, а Нона застыла, не в силах догадаться, о чем может пойти речь, но ей не понравилось выражение «большое сердце» как во врачебном диагнозе. Только не это.
– Это случилось лет десять назад. – Он огляделся по сторонам, чтобы убедиться, что все его
слушают. – Как мы знаем, Роза училась в Ростове,
но когда она ехала поступать, Зияди и Нони провожали ее на вокзале в Тбилиси с неспокойным сердцем, потому что она там никогда не была и никого
там не знала. Посадив ее на поезд и вернувшись домой, Нона говорит: «Зияди, мне так плохо и боюсь
15
за дочь. Кто ее встретит? Как она поступит?» Итак,
Зияди едет в аэропорт и покупает билет в Ростов.
Вы можете себе представить глаза Розы, когда она
увидела отца на перроне в Ростове с охапкой цветов, который прилетел из Тбилиси, чтобы встречать ее с поезда на перроне?
Все зааплодировали. Нона хмыкнула и опустила голову, чтобы раствориться в воспоминаниях.
– Теперь загадка: я хочу всех спросить, кто самый любимый певец у Зияди? – Все зашевелились. –
Зияди, ты молчи.
Гоги поспешил первым:
– Ясное дело – Марья.
Сулико отрицательно покачал головой.
– Меладзе, – уверенно произнес Гоги.
Сулико:
– Нет. Это «Виноградная косточка». Встречайте
и включите телевизор.
Сразу после того, как закончилась песня, Сулико, повысив голос:
– Это не все, – он щелкнул пальцами и во двор
стала заходить группа молодых людей
У всех перехватило дух, когда увидели молодую, прелестную девчушку в национальном одеянии в сопровождении двух молодых ребят с гитарой и барабаном. Они артистично зашли во двор,
подошли к столу, забрали свободные стулья, чуть
отошли в сторону и началось такое – зазвучала народная песня про любовь.
Роза расцвела среди полей,
Лепестки раскинув широко.
С болью в сердце подошел я к ней.
И спросил: «Не ты ли Сулико?»
И цветок невиданной красы
В знак согласья голову склонил.
И, как слезы, капельки росы
На траву густую обронил…
16
Через минуту все как один хором начали подпевать. Нона на фоне горы засмотрелась на профиль
мужа и видела, как его глаза наполнились слезами
от непередаваемого чувства душевного удовольствия – чего еще желать от жизни: его друзья радовались и разделяли его чувства.
– Спасибо, Сулико, – сказал Зияди, после того,
как песня закончилась, тронутый вниманием. –
Спасибо, брат.
Слово предоставили Гоги, и он, взяв в руки бокал с вином, долго молчал, глядя на поверхность
вина, которое блестело серыми оттенками: он там
собирал свои мысли:
– Зияди, ты занимал высокие должности и летал
высоко, но ты никогда не смотрел на людей свысока. Я… я всегда гордился, что у меня есть такой
друг. Ты прожил красиво семь десятков и желаю,
чтобы ты прожил еще столько же.
Получился настоящий праздник.
Гости разъехались, оставив за большим столом
двоих: Зияди и Нону.
– Вот видишь, как все хорошо получилось? – заявил Зияди с гордостью. – Спасибо тебе, милая, – он
осмотрелся по сторонам, – Батраз тоже ушел? Надо
было ему дать шашлыка детям. Я ему даже спасибо не сказал, – с сожалением в голосе добавил он,
потом, отведя взгляд, добавил: – А девочки даже
не поздравили.
– Поздравят. Еще успеют. Там же часовые пояса. Может, там ночь.
– Да, – выдохнул Зияди, – ДЕТИ – НАША САМАЯ БОЛЬШАЯ НАДЕЖДА и САМОЕ БОЛЬШОЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ.
– Не унывай! – прервала его Нона, желая отвлечь от досады. – А Батраза, утром отблагодаришь, когда он придет, – произнесла Нона. – Она
встала, опершись обеими руками о стол. – Пошли
домой! – Нона увидела на лице мужа странное вы-
17
ражение, как будто он смотрел сквозь нее куда-то
вдаль. Ее сердце екнуло.
– Нет, – устало произнес Зияди, – я домой
не хочу. – Голос ровный. – Нона, можно я здесь
останусь.
– Нет, – отрезала Нона, – по ночам холодно.
– Тогда принеси мне плед. – Он нежно смотрел
на жену. – Пожалуйста!
Нона скривилась и с минуту стояла, изучая его
черты, которые изменила мягкая ночная тень. И ей
показалось, что что-то толкает ее исполнить его
желание. Он просит.
– Тогда два пледа, милый: один – тебе, другой –
мне.
– Неплохая идея, – произнес Зияди. – Вспомним молодость, как мы грелись у ночного костра, –
сказал он.
Ночь, украшенная россыпью мелких звезд,
была нежной, ласковой. Тепло убаюкивало. Нона
уснула крепким сном, держа теплую, до боли знакомую руку любимого в своей руке, и она даже
не почувствовала, как через некоторое время она
охладела.
Друзья настояли, чтобы на надгробном камне
написали: «Красиво жил и красиво умер».
18
ИНОГДА ЛУЧШЕ РАБОТАТЬ
РУКАМИ, ЧЕМ ГОЛОВОЙ
(Табасаранская поговорка)
К десяти часам утра солнце поднялось высоко
над горизонтом, и в воздухе не было ни малейшего дуновения ветра. Несмотря на это, сельчане
все как один вышли на сенокос, кроме одного –
тридцатилетнего Мази, с темными, глубоко посаженными глазами, низким лбом и с никотиновым
налетом на зубах.
Он сидел на застекленном балконе дома, созерцая красоту родного края: два горных хребта дугой спускались вниз, как бы замыкая пространство
вокруг села, заполненного фруктовыми деревьями
и зелеными лугами, а внизу далеко, на линии горизонта, тонкой синей полоской красовался берег
Каспийского моря.
За плетеной оградой спереди его дома промелькнул сосед Экпер с косой, накинутой на плечо.
Вслед за ним прошла и его жена в широком цветном складчатом платье и белом платочке с веревкой в руке, свернутой в узелок. Мази, сделав смачный глоток горячего чая, еще дальше откинулся на
спинку стула, ощущая приятное давление на позвоночник, затем взмахом руки прогнал от себя кучку
назойливых мух, зевнул и сомкнул отяжелевшие от
скуки и лени веки.
Дверь открылась, и жена по имени Сельми, красавица с миндалевидными темно-зелеными глазами, появилась рядом с ним.
– Спишь? – спросила она с возмущением. –
Люди уже собрали сено и дома скирдуют, а ты?
– Тихо! – перебил ее Мази и стал прислушиваться. Издали донесся гул грузовика. – Интересно,
что за машина?
19
Вскоре по дороге, огибающей его дом, на скорости пронеслась колхозная машина с тюками
сена. А когда через несколько минут промчался
второй такой же грузовик, Мази встал и, глядя на