- -
- 100%
- +
– Да, вот ещё что… Пожалуй, неплохо будет, если ты будешь знать об этом. Новость от аркадийского Университета Телепатических искусств. Последняя стадия клинических испытаний проекта, позволяющего значительно сократить психотерапию при нарушениях общения, наконец-то завершена. Полагаю, тебе не помешало бы почитать спецификации.
– Я не хочу ни с кем общаться, дядя Эл, – сказала я устало. – Я вас люблю и уважаю, но даже вы меня сегодня утомили. Честно.
– Десима, девочка, – мягко сказал он, – однажды тебе придётся повзрослеть, согласись.
Я промолчала. Не люблю спорить. Не люблю вести пустые разговоры. Вообще разговоры не люблю. Насколько всё-таки полным и информативным бывает молчание, настолько разговоры получаются ворохом сверкающих конфетти, из которых не составишь целую картину, как ни старайся.
Дженкинс посмотрел в свою чашечку и перевернул её над блюдцем. Гадание на кофейной гуще, деревенские игры разума…
Я ждала, что он скажет, что там увидел, но он не сказал. Поднялся, поблагодарил за кофе. Я проводила его до конца аллеи. И наконец-то осталась одна.
Закат угас, и океан переливался сполохами фиолетового и красного огня. Это светился знаменитый аркадийский криль, его всегда становится особенно много к осени. Прибивает течением, плюс он сам размножается как сумасшедший.
Бешено несущиеся тучи отражали морской свет, и небо светилось тревожным пламенем. Скоро, скоро ударит буря…
Я подставляла лицо ледяному ветру, не спеша уходить в дом, и ни о чём не думала. Я сама была ветром, и облаками, и этим пылающим крилем, и каждой волной, бьющей в каменистый берег, и мне было хорошо.
После, прибирая столик, я из любопытства посмотрела на чашечку Дженкинса. Что-то же он там увидел, в своей гуще. Не мог не увидеть. Увидел, и мне ничего не сказал…
Застывшая тёмная масса сложилась в неожиданно чёткий рисунок. Такое встречается редко, обычно долго всматриваешься, когда пытаешься определить что-то по-настоящему важное.
Треугольник. Вилка. Сова. Человеческий контур, но почему-то с крыльями… Похоже, дядя Эл действительно расстался с женой, не по своей инициативе причём. По её. Эх, тётя Алина... жаль.
Я отнесла посуду в мойку, активировала цикл очистки. Подглядывать нехорошо. Хоть мысли, хоть вот – чужую судьбу…
***
Буря бушевала сутки, и только через день, поздним утром, ветер разметал наконец-то тяжёлые тучи, открылось над головой пронзительно-синее небо. Над пенными волнами потянулся крикливый клин пестрянок: птицы прощались с Алым Берегом, летели зимовать на далёкий ласковый юг. У пестрянки – бурые, синие и оранжевые перья, с белым зеркалом на крыле, смешной хохолок из длинных тонких белоснежных пёрышек с золотом на кончике. Хохолок прижимается к затылку и шее во время полёта. А ещё птицы наделены толикой телепатической восприимчивости, и часто стая действует на морской охоте или при перелёте как единое целое.
Пестрянки улетают на юг последними. Как только схлынет волна вынужденных переселенцев, можно будет ждать уже и первого снега.
Пока, несмотря на ледяной ветер, снова пригревало солнце, и цветы, сумевшие пережить бурю, радостно поднимали яркие головки. Они успеют доцвести, успеют даже дать семена. Какие-то я соберу, чтобы посеять весной, какие-то отлично перезимуют под снегом сами. Всё шло, как всегда, и эта осень ничем не отличалась от прошлой. А прошлая ничем не отличалась от череды таких же, промытых дождями, холодных и солнечных дней.
… Я рисовала волны. Смешивала краски – акриловые, спиртовые – прогревала ладонью, и цвета ложились в правильном хаосе, рождая на стекле стихию: волна шла прямо на зрителя, курчавась пенным гребнём, и сквозь неё просвечивало багрянцем штормовое солнце и криль сиял фиолетовым, не умея и не желая бороться с течением. А за первой волной вскипали другие, и ветвистые молнии пропарывали низкие, подожжённые буревым закатом тучи.
Что-то есть в том, как ты выдёргиваешь мгновение из потока бытия, придаёшь ему форму и отбрасываешь тенью на холст. Стекло, дерево, бумага – не важно, материал холста может быть любым. Важно – сошедшее настроение, без которого ничего не получится. Поэтому мои выставки бывают всего два раза в год. Не умею рисовать на заказ или потому, что так надо. Картина приходит сама… Или не приходит.
А когда я подняла голову, закончив полотно, то увидела Сае. Нет, не так. Сначала был этот тёплый толчок: улыбнись. А потом уже я подняла голову и увидела, как Сае стоит на набережной, заложив за спину руки, смотрит на крутые горбы волн, и ветер колышет полы его странного небесно-голубого плаща.
Ему тоже нравились стихия, непогода, ярость и буря, мне ли было не понять этого!
Я приготовила кофе, на этот раз и на себя тоже. Мы вместе пили кофе, Сае молчал, видно, не знал, что говорить, а я не лезла ему в душу тоже. Я старалась не смотреть на него так уж прямо. Но подмечала детали, которые не заметила вчера. Линия подбородка, тонкие брови в тон волосам, тёмные, но с синей искоркой… Тонкий прямой нос, от переносицы. Так странно. И похож на человека и не похож.
– Что-то случилось, Дес? – спросил вдруг Сае мягко. – Вы так смотрите…
– Простите, – смутилась я. – Я так просто… я подумала, ещё вчера, может, я вас нарисую… а сегодня смотрю и вижу, где ошиблась… По памяти рисовать не всегда получается хорошо.
– Вы – художник, Дес? – спросил он, помолчав.
– Да, – подтвердила я. – Я люблю рисовать.
– Десима Снежина, – усмехнулся Сае в своей любимой манере, уголком рта. – Я слышал о вас. Странно, что сразу не догадался. Сам виноват.
– Ну… может быть… – не стала я спорить.
Меня иногда узнают посторонние, совсем чужие, кого я никогда раньше в глаза не видела. Поэтому я, кстати, терпеть ненавижу выставки, моя бы воля, ни на одну не явилась бы. Но нельзя. Если выставляешь свои картины для свободного доступа, то присутствовать просто обязана. По крайней мере, два раза точно: на открытии и на закрытии.
– Получается, я теперь знаю о вас больше, чем вы обо мне, – серьёзно сказал мой новый знакомец. – Я расскажу…
– Если не хотите, не надо, – торопливо воскликнула я.
– Вам неинтересно, Дес?
– Интересно, – не смогла я соврать. – Но я не хочу вонзать в вашу душу крючья. Может быть, вам больно и так.
– О, если я назову вам своё полное имя и род занятий, это не будет крючьями, – отмахнулся Сае. – Моё полное имя – Саернтик, я – чима, то есть, странник. Путешествую по разным мирам и собираю их историю в книгу… Нет, не шпионю, не беспокойтесь! Просто записываю свои впечатления для моего народа. Так далеко ещё никто из наших не добирался; я буду первым.
Вот когда отлегло от сердца! Он сказал «для моего народа» . То есть, он не один, у него есть соплеменники, семья: отец и мать, братья и сёстры, дядюшки и тётушки, племянники и племянницы, друзья, любимая... дети, может, даже и внуки. Это важно, знать, что ты не один во Вселенной. Даже если совершенно не тянет общаться с соплеменниками.
– Ваша картина со мной… вы её покажете мне, Дес?
– Покажу обязательно, – заверила его я. – Но только когда закончу. Незавершенное творение не терпит посторонних глаз.
– Хорошо, я буду ждать.
– Договорились. Сейчас я хочу пройтись по пляжу, за набережной. Вы можете остаться здесь, вот там кухонный блок, он стандартный, можете приготовить себе ужин. Оставайтесь, сколько хотите. Возвращайтесь, когда захотите…
– Почему вы так щедры со мной, Дес? – спросил Сае.
– Не знаю, – честно призналась я. – Что-то в вас такое есть… Как будто звёздный ветер спустился с горних высот в мои владения… Смешно звучит, знаю. Но если вам моё гостеприимство в тягость…
Он улыбнулся. Как в первый раз, мягко и очень так… особенно… не могу объяснить… никто другой никогда не улыбнётся именно так, как Сае, звёздный странник со сложной судьбой.
– Нет, – сказал он наконец. – Ваше гостеприимство мне не в тягость, Дес.
От его слов стало тепло, будто солнечный луч пробился сквозь тучи. Я улыбалась, когда уходила.
Огромные волны налегали на берег, и пена на их горбах вспыхивала бледным золотом в негреющих лучах осеннего солнца. Люблю стихию! Бурю, ураган, грозу. Шторм. Нет у меня крыльев, а то распахнула бы их и легла бы грудью на ветер, как буревестники.
Аркадийский буревестник – огромная птица. В тихую погоду он обычно сидит на скалах, но в ветреную расправляет хищные крылья и поднимается на такую высоту, что разглядеть его там без бинокля сложно. А потом, оттуда, из бурлящей бешено бегущими облаками бездны, камнем падает вниз, косо уходит под волну, чтобы взмыть в воздух обратно, крепко сжимая в стальном клюве гибкое серебристое тело добычи.
Рыбе – не повезло…
И жаль, да что поделаешь. Природа беспощадна. Сегодня ешь ты, завтра едят тебя. А я, пожалуй, нарисую птицу, выдирающую себя из-под волны навстречу небу и ветру.
Спиртовые краски позволяют передать глубину и мощь океанической волны настолько полно и ярко, насколько это возможно. Поверх основы можно использовать акрил, и картина тогда приобретёт рельеф и объём.
Птица. Белая снизу, серая со спины, кончики крыльев чёрные, лапы ярко-алые, как скальный колокольчик. Буревестник поджимает их к брюху во время полёта. Так убираются в специальные камеры стойки шасси у летательный аппаратов класса «атмосфера» или «атмосфера-пространство».
Там, где есть воздух и ветер, необходимы обтекаемые формы, если хочешь летать. Ничего не поделаешь. А птице ведь приходится ещё нырять за едой в воду, в среду другой плотности…
Я вернулась, когда уже изрядно стемнело, и на набережной загорелись тёплым сиянием осветительные панели. И сразу стало понятно, что в воздухе стоит мелкая осенняя морось, такая крохотная серебристая влажная взвесь. Её, между прочим, не так просто отразить на картине. Приходится работать со слоями, с рельефом, но возня того стоит. Дьявол кроется в деталях,не помню, откуда это выражение, но мне оно очень нравится.
Когда я вернулась, меня встретили запах сбежавшего кофе и виноватая улыбка Сае.
– Я увидел, что вы возвращаетесь обратно, Дес, – сказал он. – И вот… решил вас порадовать… Приношу извинения.
– Вы в первый раз пытались приготовить кофе? – спросила я.
– Да, – чуть смущённо ответил он. – Но я же видел, как его готовите вы! Я решил, что это просто, и я справлюсь. Не просто. Не получилось.
– Я вам покажу, – ответила я. – Только сначала всё здесь почистим…
Мы почистили рабочее пространство, точнее, чистила я, привычными движениями, Сае только смотрел. Потом я дала ему турку, и под моим контролем у него всё получилось прекрасно.
– Это правда просто, – сказала я, когда мы сидели за столиком и держали в руках чашки с ароматным напитком. – Но – нужна сноровка. Опыт. Готовьте кофе чаще – научитесь быстрее.
-Если только вы будете подсказывать, Дес, – сказал Сае. – Это оказалось сложнее, чем я думал… Можно мне завтра придти к вам снова?
– Конечно, – разрешила я. – Приходите, когда хотите… Я, может быть, буду рисовать завтра и вас не замечу. Не обижайтесь, пожалуйста. Когда я рисую, я ничего не вижу и не слышу, и бесполезно ко мне во время работы подходить.
– У меня много работы, – сказал на это Сае. – Посижу с терминалом. Подожду, когда вы закончите рисовать, Дес. Но кофе варить не буду! Вдруг опять…
– Кофе мы сварим вместе, – пообещала я.
– Хорошо. Может быть, что-нибудь принести вам? В обмен.
Я растерялась: о чём он? Я же не ради подарка старалась...
– Ничего, Сае. У меня всё есть…
– Хрустальное сердце великана?
Я посмотрела в его глаза, где дрожали весёлые искры, и поняла, что он так пытается сделать красиво. Хрустальное сердце – это из детской сказки, про Деву Полей… Удивительно, что Сае эту сказку знает. А впрочем, он же прилетел на Аркадию познакомиться с культурным кодом Человечества вообще и аркадийцев в частности. Эта сказка – золотой фонд, и развлекалки по ней есть, и игровое пространство, и ретро-постановки в ретро-театрах, и карнавальные роли…
– Тогда уже звезду с неба, – серьёзным тоном ответила я. – Небольшую.
А эту сказку он знает?
– Хорошо, – согласился Сае.
Мне стало любопытно, как он выкрутится. Но я удержала в себе все вопросы. Завтра поглядим!
Сае ушёл, а я вернулась снова на набережную, приглушила освещение. Тёмная осенняя ночь больше не сыпала мелким дождиком, зато тучи разорвало на время, и над пылающим океаном горели теперь осенние звёзды.
Я безошибочно нашла Лазурную. Яркий голубой гипергигант служил первым колонистам Аркадии навигационной звездой. Любая колония, если по какой-то причине теряет связь с материнской культурой, неизбежно скатывается в натуральный век: жизнь на пределе возможностей, когда весь ресурс направляется исключительно на то, что служит выживанию. Грубо говоря, художники рисуют картины только после полноценного рабочего дня на посевной… если у них ещё остаются после этого силы.
Я радовалась, что родилась на четыреста лет позже натурального века нашей Аркадии. Я бы не смогла работать в поле. А впрочем, не знаю. Если бы я с детства ничего другого, кроме тяжёлого сельского труда, не видела…
Лазурная давным-давно умерла: превратилась в сверхновую. Сбросила свои оболочки и схлопнулась в нейтронную звезду. Но свет этого грандиозного фейерверка придёт к Аркадии только этим летом. Ожидается грандиозное астрономическое шоу, и по этому случаю планета приняла совсем уже запредельное количество туристов, раза в четыре больше, чем в прошлый сезон.
Я подумала, что неплохо бы рассказать о Лазурной Сае. Отсюда, с набережной у моего дома, хорошо будет всё видно.
Я вспомнила, когда в самый первый раз, ещё ребёнком, услышала о Лазурной. Мне было так странно, так больно тогда. Смотришь в небо и видишь звезду, которой давно уже нет во Вселенной. Несправедливо!
Доктор Дженкинс объяснил мне тогда, что объективные законы развития не могут быть справедливыми или несправедливыми. Они просто есть. Как океан, как ветер, как камень. Можешь возмущаться ими, можешь восхищаться или относиться с безразличием, всё равно. Одно только никогда не сможешь сделать. Проигнорировать их.
– Как тяготение, – посмеиваясь, объяснял доктор. – Ты живёшь в нём, ты его не замечаешь, ты даже можешь в него не верить. Но если шагнёшь со скалы без антиграва, ты испытаешь на себе его силу, понравится она тебе, или нет. Вот так и мир вокруг нас. Всё в нём рождается, живёт, а потом умирает, это объективно вне нашей власти. Лазурную ты не спасёшь, там уже нечего спасать. Но зато её мельчайшие частички дадут жизнь другим планетам, звёздам или вот хотя бы белковым формам жизни. Все мы – потомки взорвавшихся звёзд…
Элмер Дженкинс умел находить слова, и дело даже не в первом телепатическом ранге. Просто у него талант к словам. Как у меня к рисованию.
Потом, много позже, я восприняла немало учебных материалов по астрофизике, особенно интересуясь эволюцией звёзд. Самые первые звёзды состояли только из водорода; в них шли термоядерные реакции и синтезировались другие элементы; после взрыва они разлетались по космосу, образовывали новые звёзды, и всё повторялось снова…
Солнце Аркадии – звезда второго поколения. В ней есть металлы… я вспомнила, как держала в руках спектрограмму, а обучающая нейросеть объясняла про линии поглощения. И как это внезапно всплывшее знание увязывалось с моим странным гостем?
Сае был – сплошная загадка и тайна. Начиная с расы, представителей которой у нас на Аркадии не видели ещё никогда, заканчивая его собственной личностью. Путешественник, сказал он. И что же ему не сиделось дома? Просто так по космическим трассам не бродят.
Расскажет, если захочет. Не расскажет – увижу сама. А если не увижу… значит, так тому и быть. Не всякой тайне нужна разгадка.
А тайна Сае была – как колючий ёжик звёздного света на ладонях. Можно вскрыть, но тогда свет погаснет. А можно держать в руках и дальше: пусть себе светит, насколько её хватит.
Снова начал срываться дождь. Звёзды затягивало облаками, и они гасли одна за другой, лишь яркий фонарик Лазурной пробивался сквозь плотную пелену. Я вздохнула, вернула освещение в прежний режим и ушла в дом.
ГЛАВА 3
Спиртовые краски хороши для создания фона. Яркие оттенки, дымчатые переливы, любое, самое безумное, сочетание цветов…
Спирт наносится на всю основу. Затем наносятся чернила, в разных местах – разного цвета. А потом можно провести тёплой ладонью – те, у кого нет «горячей» паранормы, используют специальный фен.
Да, индекс Гаманина у меня ниже допустимого предела. Но на мелочи хватает. На картины…
И вот уже проявилась на стеклянной основе волна, пронизанная закатным солнечным светом. Ветреное небо, линия далёкого берега…
Птиц я создаю уже другой краской – акриловой. Она густая и быстро твердеет, но мне сейчас не важна точность, главное обозначить основные детали.
А уже потом я закрываю глаза и веду над картиной обеими ладонями. Перед внутренним взором распахивается окно в штормовую даль. Я слышу крики птиц, и в лицо мне бьёт порывистый ледяной ветер, несущий солёные морские запахи вперемешку с запахами осенней листвы. Я – волна в океане, я – птица над волной, я – солнечный луч, проброшенный в закат. Краткое мгновение, заполняющее собой всю меня, от края до края… Лишь в такие минуты я ощущала мир так, как, наверное, чувствует его другие, полноценные, паранормалы. Единым и полным, внутри меня и вокруг меня…
Жаль только, что мгновение проходит слишком быстро.
Краски блекнут, ощущения гаснут, сворачиваются в обычные зрение-вкус-осязание-слух. И только изменившаяся, застывшая в своей абсолютной законченности картина показывает, что мгновение – было, оно было со мной.
Было, и – ушло.
И руки дрожат.
Я с отвращением посмотрела на собственные пальцы. Всё, больше мне сегодня ничего не нарисовать.
А напротив стоял грифельный набросок моего нового знакомца, Сае. Я видела несостыковки и ошибки, он всё-таки сидит за столиком не совсем так, и плащ его странный шевелится у верхних коленок, и кисть руки, держащей кофейную чашечку, тоже неплохо бы поправить…
Все правки – до последнего изменения. После него уже бесполезно всё. Поэтому надо успевать до выплеска дара, иначе рисунок так и останется искажённым, а это очень плохо.
Я отвела взгляд от нарисованного Сае и посмотрела на сегодняшнюю картину. Чудно, птицы получились синими, с огромными крыльями. Точно они – не наши буревестники, те серые, с белым и чёрным, жёлтые клювы, оранжевые лапы. А у этих крылья больше всего походили на крылья старотерранских летучих мышей. Может, не мыши они, а драконы?
Легенда о летающих огнедышащих ящерах разошлась далеко вместе переселенцами Человечества. Кое-где в космосе такие ящеры даже встречались: местная форма жизни. Правда, без «горячей» паранормы, огонь выдыхать они не могли. Но уж что есть.
Не знаю, где я услышала или увидела или как-то зацепилась вниманием. Ну, пусть будут на моей картине вместо аркадийских буревестников драконы. Может, наши буревестники – драконы внутри?
Самое удивительное, что нарисованный Сае чем-то схож был с ними, а вот чем, я не могла уловить. Разные абсолютно, но такие родные. Может быть, он тоже дракон внутри?
Это тёплое чувство, как в детстве, на пороге перед новыми тайнами. Тогда мне весь мир казался одной сплошной загадкой, которую не хотелось разбирать на части, но прикасаться к нему было не запретить.
Я подумала, и отнесла картину с птицедраконами вниз. Придёт Сае, пусть сам посмотрит. В нём жила сила, равная моей. Может быть, не «горячая» паранорма, всё-таки пирокинез – эксклюзивная разработка биоинженеров Человечества. Что-то другое. Равное моему дару. И, в отличие от моих способностей, вполне оформленное в опасную и грозную силу.
… Он пришёл на закате. Всё такой же, в синем плаще, и с теми же синими искорками в глазах.
– Вы просили звезду, Дес, – абсолютно серьёзно сказал он и протянул мне закрытые ладони. – Я принёс. Смотрите.
***
«Смотрите», – сказал мне Сае, открывая ладони.
Я увидела и утратила на мгновение дар речи.
Навсегда в памяти. Маленькая коробочка, а в ней – тонкая, с волос, изумрудно-зелёная цепочка и сияющий в паранормальном спектре кулон, опять же, зелёный. Я бы сказала, изумруд, но разве можно из изумруда сделать цепочку так, как их делают из золота? Это же камень, минерал берилловой группы, зеленый, прозрачный и дорогой.
На искусственный не похоже вот вообще! Кажется, это натуральный изумруд, большая редкость в Галактике, не говоря уже о стоимости…
Крохотные звенья цеплялись одно за другое, и не бутафорски, а по-настоящему. Кулон представлял из себя шарик жидкого зелёного огня… То есть, он был вполне себе твёрдым, можно коснуться рукой. Но в паранормальном восприятии пылал, как маленькая звезда.
Сае исполнил моё шутливое пожелание с пугающей скрупулёзностью.
– Это оамарие, – объяснил он. – Я не смог подобрать точное слово ни на одном из человеческих языков, извините... Оамарие у нас носят дети Огня. Ваш огонь очень слаб, Дес. Но всё же это огонь. И я решил, что подарок придётся вам по нраву.
У его народа тоже есть пирокинетики, поняла я. Дети Огня, как он их поэтически назвал. Вот только вряд ли он мог купить эту вещь, у нас на Аркадии ничего подобного нет, иначе я бы слышала об этом, может быть, носила бы сама. Или носила бы мама, она любит украшения. Она – военная, на службе у них там никаких вольностей не допускается, но дома-то, в увольнении, на планете, где праздник жизни идёт круглый год, не останавливаясь ни на минуту. Аркадия – богатый и хорошо обустроенный мир, может себе позволить…
Изумрудное сияние так и тянуло прикоснуться. Мы совпадали с ним как лучи одного спектра, если можно так сказать. Какое-то тайное, странное, будоражащее родство, которому не было названия. Почему-то оно ещё и причиняло боль, природу которой я не смогла понять, хоть и пыталась. Такая… как тоска по несбыточному. Как расколовшаяся мечта о расколотой мечте. Как то, чем никогда не владела, но вот-вот потеряю.
– Вам не нравится? – обречённо-покорно спросил Сае, заглядывая мне в лицо. – Я справился?
– Что вы! – поспешила я его заверить. – Очень нравится… погодите, а что значит, «не справился»? Неужели вы сделали эту вещицу сами?
– Конечно, я сделал сам, – серьёзно сказал Сае. – Взял мастер-класс в общественной ювелирной, по правилам пользования инструментами… Моя семья, они настоящие, признанные мастера, и хотели, чтобы я повторил их путь. Я был прилежным учеником в детстве и юности, но потом меня увела за собой другая дорога. А навык остался… Хотя не работал уже много лет. И руки, кхм… В общем, отвыкли руки от тонкой работы совсем. Возьмите, Дес. Возьмёте?
Как я могла отказать ему? Сделал сам! Да он художник, как и я, только по камню. Может, на какой-нибудь выставке его работу сочли бы неумелой поделкой дилетанта, там, в том пространстве, где обитает его раса. Может, даже и наши профи забраковали бы. Но главное ведь не в идеальной форме! Главное – внутри. В самой сути, если можно так выразиться.
А суть была в том, что ради этого подарка Сае потратил целый день своей жизни в мастерской. Как отмахнуться от такого искреннего чувства?
Никак.
Вот и я не смогла.
Я осторожно взяла цепочку, надела через голову на шею. Приятное солнечное тепло впиталось в кожу и осталось со мной навсегда.
– Благодарю, – сказала я. – Но вряд ли я смогу отдариться… Слишком дорогая вещь, да ещё – своими руками…
– Не дороже вовремя поданной чашечки кофе, – улыбнулся Сае. – Может быть, вы заварите мне ещё кофе, Дес? Ваша планета чтит традицию кофеварения, но лучший кофе можно получить здесь только из ваших рук.
Льстец. Но… эта изумительная волшебная улыбка... Люди так не умеют. Во всяком случае, знакомые мне люди. Ты хочешь кофе, мой звёздный гость? Я заварю тебе кофе…
Подаренный кулон источал приятное тепло.
Потом мы пили кофе, и молчали. Нам оказалось хорошо молчать друг с другом обо всём на свете. Тишина вслушивалась в нас вкрадчивым шёпотом осеннего дождя, смотрела сквозь воду на дорожках оранжевыми отражениями фонарей, и, казалось, само время замкнулось вокруг нас непроницаемым коконом.
Я тогда очень хорошо запомнила, как пахнет счастье: дождём и кофе.
***
Непогода ушла на третий день, и снова над океаном горело солнце, рождая на горбах волн ослепительные блики. Я смотрела, как идут друг за другом алые, зелёные и фиолетовые паруса Алополянской школы юниоров, и внезапно мне захотелось вновь попробовать ветер на вкус, как когда-то давно.
В нижних гаражах хранилось несколько виндсерфов, я когда-то любила их. А теперь руки сами горели, вспоминая былую науку. Сколько лет прошло с тех пор, как я в последний раз выходила в море? Я не помнила этого. Да оно уже было неважно.