- -
- 100%
- +
КНИГА ВТОРАЯ
ВРАТА
ГЛАВА 1
Небо на Геддарсу – тусклое, бледное и светло-розовое. Маленькое солнце ползёт по нему крохотной белой каплей. Лишь на закате горизонт приобретает яркие цвета – алый, пурпурный, фиолетовый, снова алый. Дождей мы здесь за сорок дней работы ещё в глаза не видели.
Никаких деревьев или чего-то подобного здесь нет, и не было никогда. Голая, открытая всем ветрам каменистая степь. То есть, считайте, пыль у вас в кармане. На зубах. И за шиворотом. Везде. Мелкая, серая, противная, проникающая везде пыль. А о плоские стебли жёсткой, как проволока, желтовато-бурой травы можно серьёзно порезаться, если не хватит ума поберечься.
И сидишь ты в раскопе. Кисточкой, тоненькой, вручную… А профессор Сатув прогуливается наверху, обозревая наши согнутые спины, и вещает назидательно:
– Внимание, внимание и ещё раз внимание! Любая мелочь имеет значение! Здесь вам не свалка твёрдых отходов, подлежащая немедленной утилизации, тут – сокровищница археологических находок! Даже самый мелкий предмет, размером не больше фаланги пальца, способен создать новую теорию или обрушить существующую.
– Угу, – буркнула я себе под нос, очищая кисточкой очередной кусочек десятитысячелетнего стекла. – Создать новую археологическую теорию на битых бутылках с бормотухой…
Нивикийцы знали толк в питии! Рецепты домашнего изготовления всевозможных настоек на раскопах попадались среди письменных артефактов регулярно. Энтузиасты старались их повторять: геном растений, использовавшихся в виноделии, давно секвенирован, некоторые их виды получили разрешение на культивирование. Так что у энтузиастов иногда получалось, причём получалось неплохо. Сравнить с оригиналом и дать оценку степени сходства, конечно, было некому. Но любителям приобщиться к древней культуре через порочную практику спиртования сознания это ничуть не мешало.
Ну а мы собирали сейчас в контейнеры всё, что осталось от крупного кабака после того, как он сгорел синим пламенем. Уж что здесь случилось, оставалось только гадать. Пьяные разборки, происки конкурентов, напали враги, – неважно. Важным была только пыль, из которой мы скрупулёзно извлекали «ценные» и «важные» для науки мелкие фрагменты.
– А ты хочешь найти полную инструкцию по активации Врат? – фыркнула Равиойка.
– Да было б неплохо, – огрызнулась я.
Равиой стала проблемой номер один. Зубная и головная боль, и успокаиваться она не желала. Работать полагалось парами, меня и Тумбу-Юмбу, естественно, поставили вместе, потому что он настоял на этом. Но Равиой плевала на все правила, и при каждом удобном случае старалась оказаться рядом с нами. Прилипчивая, надоедливая, противная клетчатая дрянь!
Ну, и что, что потомок древней расы, когда-то тоже владевшей сетью Врат, соединявших миры. Я давно уже убедилась: все секреты хранителей Врат давным-давно утеряны, и ничего интересного для науки наша принцесска принести не может. А вот жизнь отравить своим присутствием…
– Тише, – шикнул на нас Тумба-Юмба. – Мешаете!
Вот кому здешняя жара оказалась нипочём! Свеж, как летняя роза. Улыбочка, маниакальный азарт в глазах. И прозрачный контейнер для сбора артефактов заполнен мелким нивикийским мусором почти полностью, с нашими не сравнить.
Равиой мило улыбнулась. И неожиданно толкнула меня под локоть, а я не сумела извернуться, опрокинула контейнер, и свой, и напарника. Вся мелочёвка веером разлетелась по раскопу.
–Ой, Ликесса, прости, – нежно запела Равиойка, хлопая длиннющими ресницами. – Я такая неуклюжая! Я помогу!
И кинулась собирать. Тумба-Юмба, не успевший разогнуться, ругнулся сквозь зубы и тоже взялся собирать. Ну, а мне места рядом с ним уже не нашлось. Трогательно: две головы, тёмно-розовая и светло-коричневая в миллиметре друг от друга. Я лопнула от бешенства и пихнула Равиойку по тому же принципу: ой, извини, я виноватая. Она ласково улыбнулась мне и высыпала второй контейнер. Сама высыпала, клянусь! И сладенько пропела:
– Ликесса, солнце моё, нельзя же быть такой неуклюжей…
Я сжала кулаки, над пальцами полыхнуло. Тумба-Юмба выпрямился, прислонился плечом к стене траншеи и с любопытством на нас смотрел. Две девчонки из-за него, красивого, дерутся, ещё бы не посмотреть! Я лопнула от злости во второй раз.
– Это ещё что за безобразие?
Профессор Сатув. Отлично, просто замечательно!
– Простите, профессор, – ангельским голоском залепетела Равиой, – Ликесса у нас сегодня что-то не в духе… я всего лишь хотела помочь, а она…
– Я видел, – сердито сказал гентбарец, переводя пылающий праведным гневом взгляд с меня на Равиой и уточнил. – Я видел, что вы, Равиой, нарочно рассыпали второй контейнер. И пытаетесь теперь переложить вину на вашу соседку. Вы всерьёз полагаете, что у меня нет глаз и я не способен увидеть ваши пакости?
Я молча злорадствовала. А вот тебе, принцессочка наша бесценная. Планета круглая.
– Если у вас, девушки, проблемы с сексуальной жизнью, то могу выписать направление в медцентр на временную корректировку гормонального фона, – сердито продолжил гентбарец. – Чтобы наука от вас страдала как можно меньше!
– А что сразу проблемы-то? – возмутилась я. – Я вообще жертва агрессии! Вы же сами видели!
– Как вы это поняли, профессор? – полюбопытствовал Тумба-Юмба. – Вы ведь бескрылый! Ваш подвид не участвует в воспроизведении себе подобных.
– Я работаю с людьми столько лет, сколько вы втроём вместе ещё не прожили! – с досадой высказался профессор Сатув. – Насмотрелся .
– Я не имею никакого отношения к Человечеству, – уточнил Тумба-Юмба.
– Так и я – рамеевтой, – скромненько вставила принцесска.
– Не перебивайте старших! – маленький гентбарец словно бы сделался в два раза выше, вот как он это умеет, а? – Ваши расы схожи, и в сроке жизни и в способах воспроизводстве себе подобных. А от концентрации ваших феромонов в воздухе встанет даже у камня. Сделайте это друг с другом сегодня же вечером, и уймитесь.
– А третий-то – лишний, – ехидно вставила принцесска.
– Бросьте монетку об очередности, – ядовито посоветовал профессор, – если на троих сразу вас не устраивает.
Тумбу-Юмбу следовало поджарить на месте за одну его улыбочку. Ему было любопытно, он развлекался! Ждал с интересом, что мы скажем и что сделаем. Расовая особенность, я уже достаточно про них про всех в информе восприняла, вместе с базовыми основами их языка. И на него самого – как там профессор выразился? – насмотрелась. Неудивительно, что мы с Оллирейном столько столетий мирного языка найти не могли. Как найдёшь, когда такой вот стоит, наблюдает и улыбается. Убила бы!
– Делайте, что хотите и как хотите, но чтобы я больше не видел такой безответственности и безалаберности во время работы! Здесь каждая находка, каждая деталь важна. Нужно смотреть в оба глаза, работать со всем тщанием, не отвлекаясь на всякие глупости. Иначе пропустите ценный артефакт или, того хуже, на него наступите…
– Как вы, профессор? – мирно поинтересовался Тумба-Юмба.
– Что?
– Вы пропустили ценный артефакт.
– Где? – профессор заозирался, пытаясь найти то, что пропустил.
– Вы, простите меня великодушно, на него наступили…
Тут уже и мы с Равиой увидели – под ногой профессора находился угол какого-то предмета, и явно не просто камня. Гентбарец проворно убрал ногу, и мы в восемь рук взялись рьяно откапывать находку.
Да, это оказался сундучок. Для разнообразия, вместо слоя битых бутылок. Небольшой по размеру, запечатанный, возможно, полный, судя по весу. Состав – ортосиликат алюминия ( курсы по паранормальному анализу материала – вещь, рекомендую!), то есть – топаз. Скорее всего, промышленного происхождения. В природе топазы такого размера встречаются редко. Вообще не встречаются, если честно!
Здесь же из одного камня сделали коробочку размером двадцать сантиметров на тридцать и высотой в десять. А из второго – крышку. После предварительной очистки от земли и пыли выгравированный рисунок заиграл оттенками бледной синевы.
Я смотрела, не могла оторваться, и было мне крепко не по себе. Как будто в голове что-то происходило, но вот что – попробуй пойми. Нехорошие какие-то мурашки в затылке, как будто я заболела летним гриппом… В детстве болела пару раз, так себе удовольствие.
По бокам коробочки шёл узор из лепестков и листьев, а на крышке – меня аж шатнуло – в ряд один за другим шли зигзагообразный излом, разгневанное солнце, известный нивикийский символ, обозначающий опасность, и – она.
Ящероголовая собака.
Стерегущий, чтоб его.
До конца дней своих не забуду эту пасть и рубиновые глазки-бусинки. То ли четыре глаза у этого пса, то ли голову специально изображали наклонённой так, что на плоском силуэте помещались оба багровых глаза. И она теперь жила в моей ладони. Никак себя не проявляла, но и рассказать о ней я никому не могла, как будто тогда, ещё на Старой Терре, другая Равиой наложила на меня телепатический запрет. Причём такой, что его сам Кармальский не увидел! Не увидел и не снял.
– Эта вещь принадлежит мне, – безапелляционно заявила вдруг эта Равиой.
Профессор Сатув уставился на неё так, словно увидел говорящего осла. Не просто осла, заговорившего на эсперанто, а ещё такого, который желает наложить копыто на достояние науки.
– Здесь знак рамеевтананеша на крышке, – указала принцесска на изломанный зигзаг. – Тень.
«Кто владеет Тенью, тот владеет Универсумом», – эхом отдались в моей памяти слова той, другой Равиой. У которой была железная нога и взрослая мудрость во взгляде, а лицо собрало на себя всю усталость мира. Я поёжилась: несмотря на жаркий день, в солнечных лучах ощутимо убавилось тепла.
– Как интересно, – задумчиво выговорил Тумба-Юмба. – Город нивикийский, но артефакт – из Аркатамеевтана. Значит, Врата данного города открывались на Таммееш…
– Или в тот мир, который взаимодействовал с Таммеешем, – покивал профессор. – Единичные контакты Аркатамеевтана и Нивикии подтверждены другими экспедициями. Массовым сообщение между двумя древними державами не было, иначе о нём осталось бы намного больше сведений. Не исключено, что владелец сундучка просто путешествовал из любви к дороге и оказался здесь совершенно случайно.
– Эта вещь – моя по праву! – твёрдо заявила Равиой. – Она принадлежала кому-то из старших моей семьи! Значит, моя!
– А морда не треснет? – угрюмо осведомилась я. – Лишать науку важного артефакта из аристократической спеси…
– Нейросеть «Арбитраж», раздел «Наследственное право на артефакты прошлого», – отчеканила таммеотка.
– Ага, – фыркнула я. – Так ты сначала докажи, что прямая потомица того, кто сундучок здесь потерял! Раммеевтананеш, знаешь ли, не из одной тебя состоит!
– Вначале мы проведём исследования, – непреклонно заявил профессор Сатув. – Всё-таки знак разгневанного солнца… Знак опасности, потенциально – планетарного масштаба. После чего вы составите заявление по всем правилам.
– И вы отдадите мне этот сундучок?
– Разумеется, нет, – отрезал профессор.
У Равиойки вытянулось лицо, а я снова не смогла скрыть злорадства. А ты что хотела, принцесска клетчатая? Все здесь под твою музыку прыгать будут, что ли?
– Мы передадим находку вашим старшим, – продолжил гентбарец. – А уже они решат, что из содержимого шкатулки ваше, уважаемая рамеевтой.
– Вы не сможете его открыть, – зашла Равиой с другого козыря. – А я могу!
– Прекрасно, – заявил профессор Сатув. – Вечером соберём совет, и вы откроете.
– Нет, румасвиринув Сатув, – твёрдо выговорила принцесска, – так не получится. Вначале вы оформите документ, по которому находка перейдёт в моё безраздельное пользование. И завизируете его своей подписью.
– Однако, – выговорил профессор, прищуриваясь.
Я для себя отметила: вот он как выглядит, когда по-настоящему разозлён! Запомню на будущее. Гентбарцы-кисмирув – чертовски мстительные создания. Допускаю, что профессор от археологии – далеко не начальник юридического отдела какой-нибудь крупной гентбарской компании, всех галактических собак сожравший на гражданских правовых исках. Но ведь биологию на выход просто так не попросишь. Наш учитель запомнит всё. И не простит.
– Иначе мучайтесь сами, – безжалостно отрезала Равиой.
Нос задрала до небес, между прочим. И руки на груди сложила, в знак полной непримиримости. И да, надо отдать ей должное, выглядела очень внушительно. Вправду аристократка, привыкшая к нешуточной власти.
– Вот ты какашка, – задумчиво сообщила я. – Сама не ам, так и другому не дам, да? Румасвиринув Сатув, попытаться открыть могу я. А лучше всего, позовите офицера службы безопасности экспедиции, Аниунераля Ламберта. Он здесь самый сильный паранормал из всех.
– Твой родственничек? – зашипела Равиой бешено.
Будь у неё кошачьи уши, она бы их уже прижала к голове. И хвост. Хвостом она бы хлестала себя по бокам, да так, что пыль столбом летела бы. Ещё бы! Дельце ведь почти выгорело, и на тебе – глухой забор с силовым полем магнитудой так под сто. Аж руки зачесались заснять нашу клетчатую принцессочку и отправить в графическую нейросеть, чтобы та дорисовала ей уши, хвост и вздыбленную на загривке шерсть. Не для общего пользования, чтобы не словить потом иск о несанкционированном вторжении в частную жизнь, а для себя! На память.
– Мой двоюродный брат, – объяснила я, мило улыбаясь.
– О да, – сказал Тумба-Юмба с усмешкой, – у Ликессы очень интересные и разнообразные родственники…
– Так, всё, – решительно заявил профессор Сатув. – Находку – на платформу, класс защиты – наивысший. Отвезу в штаб экспедиции.
– Я с вами! – тут же потребовала Равиой.
– С чего бы вдруг? Рабочий день ещё не окончился. Артефакты сами себя не выкопают. За работу!
Лицо у Равиой неприятно изменилось, и я даже вздрогнула: столько неподконтрольного бешенства! Даже в воздухе зазвенело, я восприняла звон паранормальным чувством. Впрочем, принцесска тут же взяла себя в руки, и звон унялся. Таммеотскую аристократию всё же учат дисциплине не хуже, чем наших паранормалов.
– Практику не зачту, – гентбарец подкрепил свою власть ощутимой угрозой.
Не зачтёт практику – вылетишь из универа, придётся поступать снова, но уже через год. Раньше, в докосмические времена, учеников оставляли на второй год. Глупая идея, если честно. Не тянешь учёбу – проваливай, на твоё место найдутся другие желающие. Нивикийцы, кстати, придерживались того же принципа: в их художественных и делопроизводственных документах нередко встречается сюжет, как кого-то или чьего-то отпрыска исключили из школы «за нерадение».
Дальше у таких несчастных возникало всего два варианта. Не выучился – не получил аттестат – идёшь трудиться в сельское хозяйство, условно говоря, на должность помощника лопаты третьей категории, если простолюдин, или теряешь право на статусные преимущества, если аристократ. В ряде матавийков ака автономных областях Нивикии, особенно тех, какие были наиболее развиты в технологическом плане, даже жениться аристократ зачастую не мог без аттестата.
Во втором варианте накосячивший брался всё-таки получить знания в должном объёме для сдачи квалификационного экзамена и восстановления в учебном заведении в том статусе, какого лишился.
Следствием стала тотальная поголовная грамотность. И огромное количество письменных артефактов. Хороший нивикийцы сделали подарок для нас, археологов! Не то, что некоторые другие, малосознательные, народы! Те же дешняне, к примеру. С Нивикией не сравнить…
Так что Равиойка заткнулась, повернулась к нам спиной и начала яростно копать. Может быть, она надеялась вырыть ещё один такой сундучок, не знаю. Тумба-Юмба пожал плечами и вернулся к работе тоже. А я их оставила и пошла к «точке», попить воды.
Воду пить мы могли сколько угодно. Местное море, на побережье которого обнаружился мёртвый нивикийский город, морем-то, строго говоря, назвать было нельзя. Оно оказалось пресным. Автономная станция фильтрации, и на питьевую воду никакого лимита. А мог бы быть! Мама рассказывала как-то, что в иных экспедициях ресурс экономят жёстко. Чтобы на всё время пребывания хватило.
Биосфера Геддарсу очень скудна. Здесь нет деревьев, нет и животных, только сине-зелёные водоросли, злаковые жёлтые травы и кристаллы. Множество самых разнообразных кристаллов, и кто из них разумен, а кто не очень, пойди пойми, даже с первым телепатическим рангом.
Пейзаж – бесконечные гранитные валуны и скалы. Розовый океан. Ветер и волны, волны и ветер, ветер пахнет полынью, волны пахнут солью и йодом, а колонии кристаллов пахнут озоном и – немного! – радиацией. К ним ходить без сопровождения телепата строго запрещено.
Докучливого типа местные могли просто убить. Легко. Мама здорово нервничала, вспоминая их «дружелюбие» в прошлый раз. Правда, она всегда добавляла, что кристаллы Гедарсу терпели людей рядом с собой безумно долго – почти год, если не больше. А сейчас вместе с людьми в экспедиции находились посредники, две «звёздочки» – вуиски из Радуарского Альянса, ещё одна разумная кристаллическая раса Галактики. Выглядели жутенько. Огромные, размером с упитанную собаку, чёрные каменюки со множеством острых лучей, которыми могли шевелить по своему усмотрению. Или проткнуть кого-нибудь насквозь, если тот сам дурак и вдруг решится напасть… Они предпочитали общаться с телепатами – ментально. И то – со своими, от Радуарского Альянса присутствовали археологи.
Я крепко подозревала, что радуарцы такие же археологи, как и наш главный, доктор Кармальский. У Альянса имелась своя собственная инфосфера, никак не связанная с нашей, а это означало, что всё, происходящее здесь, будет мгновенно доступно условному противнику на Радуаре. Альянс зарекомендовал себя как свирепое зло с очень скверным нравом, ощетинившееся дулами на все шесть сторон Вселенной; радуарцы настолько не шли на контакт ни с кем вообще, что недавний союз с Федерацией против Оллирейна был чем-то вроде явления святости народу.
А сейчас с ними опять отношения оставляли желать лучшего. Недавние союзники смотрели косо, давая понять: не лезьте к нам, а не то… При этом сами не желали сидеть тихо, если вы слышали что-нибудь про конфликты в локалях Маларис и Шаренойса, то вот, оно самое. Явились, куда их не звали, получили от наших по шее, теперь бесятся. И на Геддарсу их пригласили неспроста.
Игрища спецслужб… Жаль, Тумбе-Юмбе я рассказать не могу из-за ментального блока. Вот уж кто бы из кожи наизнанку вывернулся, но сумел бы разгадать все шпионские тайны!
А вообще, получается, на одной планете сошлись интересы четырёх галактических держав, если считать Соппатский Лес за полноценное государство. Если по расам считать, так и больше. В Федерации ведь тоже, чуть что, каждый себе тащит. Гентбарцам, например, палец в рот не клади, руку откусят по самую голову, зубы у них вовсе не декоративные.
И все молчат, как партизаны на ментальном допросе!
– Меньше знаешь, крепче спишь, – философски пожал плечами на мои расспросы братец Ан.
И я поняла, что он ничего мне не расскажет и на прямые вопросы не ответит тоже. А ещё я смотрела на него теперь другими глазами, без розовых очков детства.
У Ана – яркие, янтарные с отливом в рыжину, волосы, он их собирает в длинный хвост на затылке, и глаза цвета янтаря, сквозь который просвечивает солнце, в тон причёске. Он – шкаф, заросший дурными мускулами, при этом его паранормальная мощь про какие-либо ограничения вообще не слышала. А по внешности – откровенный нелюдь. Как Тумба-Юмба примерно. Всё потому, что моя мама у бабушки родная, в смысле, приёмная, а матушку Ана она сама рожала. Прямо естественным образом, так получилось.
Тётя Йеллен – это нечто, в детстве я её боялась до дрожи. Именно таких во всех шпионских и приключенческих развлекалках изображают как абсолютное зло. Красивая, язвительная, властная, очень умная. До того, как я её увидела, я даже не знала, что такие в реальности существуют. Конечно, никакое тётя Йеллен не зло нисколько, она врач-паранормал, и преотличный. Но когда ломаешь руку по собственной глупости и попадаешь к ней в операционную… В общем, вы понимаете.
Ан – другое дело. Он меня всегда понимал. Я радовалась тому, что он участвует в экспедиции. Но – что-то было. Какое-то недоброе предчувствие. Понять бы ещё, о чём оно… вот такая вот побочная ерунда у паранормы чистого пирокинеза. Не полноценное ясновидение, как у целителей, но и спокойствия никакого нет.
Я выпила ещё воды, потом решительно сунула пустую кружку в зев приёмника. Нельзя стоять и барствовать, пока другие работают! Совесть где? Вот.
Пора возвращаться в раскоп.
***
Мы усилено окопали то место, где нашёлся сундучок в надежде наткнуться на что-нибудь ещё. Снова пошли битые бутылки… Наверное, здесь был не просто кабак для выпивох, а ещё и что-то вроде отеля или трактира или, если по-нивикийски, нсавиийк, «дом-при-дороге», «дорожный дом». Владелец топазового сундучка остановился на ночь передохнуть, не привлекая к себе внимания. А потом что-то случилось.
Кабак с отелем перестали быть. Главное дело, даже скелетов с черепами нет, тогда как в других местах они лежат в изобилии! А бутылок – сколько угодно. Даже целые попадаются, с остатками окаменевшего содержимого внутри. Может быть, убежали все отсюда как-то. Успели.
Кроме хозяина сундучка.
По затылку прошёл холодок. Я не предполагала, я знала, что так и было. Хозяин сундучка дал шанс остальным спастись. Не факт, что они выжили там, куда убежали, но совершенно точно, что смерть, скосившая именно этот город, до них не дотянулась.
Лопатка скребанула по чему-то твёрдому, тут же включилось паранормальное зрение: не камень и не слежавшийся за десять тысяч лет до камнеобразного состояния песок!
Пара часов ударного труда – участвовали все! – и мы увидели перед собой кусок стены с плакатом-памяткой из знаменитого нивикийского стеклянного шёлка. Отличный материал придумали древние: время ему нипочём, умеренно агрессивная среда – тоже. Эх, жаль, нельзя никак донести благодарности не первого уже поколения космоархеологов почтенному изобретателю! Ни ему лично, ни его потомкам. Даже если они и сохранились в веках, как биологический вид – вроде рамеевтананеша на Таммееше – то найди их попробуй. Нет ни одной расы в Галактике, похожей на нивикийцев хотя бы издали. Ни один из известных науке разумных биологических видов не состоял в родстве с копытными хищниками.
Если искать потомков нивикийцев, то уж в серых зонах да на дальних окраинах, куда ещё ничьи зонды не добирались…
– Любопытно, что здесь написано, – сказал Тумба-Юмба. – Ликесса, прочтёшь?
– А чего она? – возмутилась Равиой. – Я тоже могу.
– Артефакт обнаружила Ликесса, – невозмутимо выговорил Тумба-Юмба. – Ей и читать.
Все зашумели, одобряя выбор. Равиойку в группе не очень-то любили.
– Памятка угодившему в блуждающие Врата, – прочла я многообещающий заголовок.
Блуждающими назывались Врата, чей механизм срабатывания по какой-то причине разладился. Они могли проявиться где угодно, засосать в себя всё в зоне поражения и выплюнуть опять же где угодно. Такие случаи подробно описывались в нивикийских источниках, отмечались в биографиях видных деятелей, на подобных сюжетах часто строилась завязка художественных произведений. По-моему, и в «Ордене милосердия» тоже что-то такое с героями стряслось, не помню. Надо перечитать…
– Первое. Ни в коем случае не возвращаться обратно, если таковые Врата ещё не закрылись. Приписка от руки: вывернет кишками в голову.
– Неприятная перспектива, – оценил кто-то из студентов.
– Там не про кишки! – немедленно заявила Равиой. – А про детородные органы!
Ну, кто бы сомневался. Так я и знала, что принцесска обязательно вылезет.
– Богатые же у тебя познания нивикийского социального дна, а ещё благородных кровей девица, рамеевтой, – съязвила я.
– Лаирийк изначально – «кишки», – поддержал меня Тумба-Юмба, – в научных трактатах слово встречается именно в таком значении. А что простой народ в разговорной речи использовал его как эвфемизм мужского органа размножения – это уже детали.
– Да, но плакат вывешен в питейном заведении, – фыркнула Равиой. – Что, по-вашему, под ним сплошь учёные собирались? Профессор Сатув не раз говорил нам, что контекст очень важен. Кстати, и слово «вывернет» в данном контексте – приобретает другое значение!
Один – ноль в её пользу. Зар-раза! Уела.
– Будем дальше читать? – спросила я.
Подробную и откровенно скучную инструкцию для тех, кто заблудился между мирами, какой-то остроумный выпивоха украсил всякой похабщиной от души. Я пожалела, что не уступила принцесске. Пусть бы она всю эту грязь сама читала! Своим красивым аристократическим голоском.
Впрочем, я нашла выход, переводя матерное слово именно как эвфемизм, а не как собственно матерное же слово, но из эсперанто. Если честно, вне контекста бранными писульки напротив официальных столбиков не назовёшь. Нивикия была очень разная, в различных областях её – матавийках – действовали разные законы. Где-то строгость правил компенсировалась их необязательным исполнением, а где-то – нет. Должно быть, в окрестностях этого кабака за сквернословие люто штрафовали. А выражать свою боль всё-таки требовалось, из-за чего местные и наделяли обычные, пристойные, слова дополнительным смыслом.