Апреля не будет

Глава 3. Честный приговор

Существует особая форма мужской жестокости, которую женщины ошибочно принимают за благородство. Она называется «предупредить на берегу». Мужчина как бы снимает с себя всякую ответственность за грядущее пепелище, протягивая тебе договор, в котором мелким шрифтом в самом низу написано: «Я тебя уничтожу, но ты подписываешь это добровольно».

Тот разговор случился еще до его отлета, в один из тех лихорадочных декабрьских вечеров, когда переписка росла в объемах, как снежный ком, катящийся с горы. Я сидела в машине на парковке торгового центра. Вокруг суетились люди с коробками подарков, багажники хлопали, неоновые вывески мигали праздничным зеленым светом, а внутри моего салона, зашторенного тонированными стеклами, пахло дорогим парфюмом и моим собственным, почти животным страхом. Телефон в руке вибрировал от его сообщений.

— Ты должна понимать, Ната, — написал Тимур после долгой, эротически заряженной паузы, от которой у меня всё еще горели губы. — Я никогда тебя не выберу. У меня есть своя жизнь, свои обязательства перед семьей, свой путь. Я армянин, для меня голос крови и воля матери — это не пустые слова. Я женюсь на той, кого одобрят в моем доме. Ты — замужем, у тебя дети, ты старше. У нас нет и не может быть общего завтра. Я говорю это сейчас, чтобы потом ты не плакала и не винила меня.

Я смотрела на эти буквы на экране, и мне казалось, что воздух в машине внезапно закончился. Каждое слово было как аккуратный, хирургический разрез по живому мясу. Мой разум, воспитанный на правильных книгах и рациональных выводах, должен был кричать: «Беги! Заблокируй его! Вернись к Антону, к детям, к своей понятной и безопасной жизни!». Но человеческая психика — штука извращенная. В сорок два года, оказавшись в глубоком эмоциональном голоде, ты воспринимаешь отказ как самый мощный афродизиак.

Вместо того чтобы отпрянуть, я почувствовала, как внутри меня разливается странное, почти наркотическое облегчение. Ловушка захлопнулась с тихим, едва слышным щелчком. «Раз он меня не выберет, — зашептал мой внутренний адвокат, — значит, это абсолютно безопасно. Я не разрушу свой пятнадцатилетний брак. Я не стану той ужасной женщиной, которая бросает надежного, стабильного мужа ради молодого южанина. Это не измена, это просто аренда чужого тепла. Краткосрочный контракт на анимацию чувств».

Эта фраза — «я тебя не выберу» — стала моей личной индульгенцией. Она сняла с меня груз вины перед Антоном. Я внушила себе, что я контролирую ситуацию, что я просто беру этот ресурс во временное пользование, чтобы заполнить те самые черные дыры в душе, о которых муж даже не догадывался. Тимур выдал мне лицензию на безумие, и я с радостью её приняла.

— Я знаю, — напечатали мои пальцы. — Я и сама ничего не ищу. Мне просто хорошо с тобой разговаривать.

Какая жалкая, трусливая ложь. Ни одна женщина не соглашается на общение с мужчиной, от которого у нее подкашиваются ноги, ради «просто разговаривать». Я уже была по уши в этой зависимости, я уже хотела обладать им целиком — его мыслями, его временем, его телом, но я послушно надела предложенный ошейник и сделала вид, что мне в нем удобно.

Тимуру понравился мой ответ. Моя покорность развязала ему руки. Раз флажки расставлены и правила игры приняты, можно не церемониться с чужим сердцем. Его сообщения стали еще более интимными, еще более требовательными. Он начал забирать мой ресурс ведрами, зная, что я отдам всё до последней капли.

— Хорошая девочка, Ната, — прилетело в ответ через минуту. — Мне нравится, что ты всё понимаешь. Тогда давай просто греться, пока я здесь. И давай ждать наш апрель.

Я завела машину и поехала домой, к Антону. Весь путь по предновогодним пробкам я крутила в голове это его «хорошая девочка». Меня, взрослую женщину, руководителя, мать двоих сыновей, никто не называл «девочкой» последние лет двадцать. Антон обращался ко мне уважительно, спокойно, как к равному партнеру по бизнесу или сокамернику по быту. А здесь это слово прозвучало как пощечина и поцелуй одновременно. Оно содрало с меня статус, возраст, обязательства и вернуло в состояние уязвимой, жаждущей одобрения девчонки.

Дома меня ждал привычный, стерильный ад. Антон сидел на кухне, перебирая какие-то квитанции. На плите остывал ужин.— Где ты была так долго? — спросил он, не поднимая глаз. — Пробки на Новой Риге?— Да, предновогодний коллапс, — ответила я, снимая пальто.

Я посмотрела на него и впервые поймала себя на мысли, что этот честный, ни в чем не виноватый человек вызывает у меня глухое, раздраженное отторжение. Я злилась на Антона за то, что он не Тимур. За то, что его голос не вибрирует от южного кавказского акцента, за то, что от его прикосновений не взрывается голова, за то, что он слишком правильный. В автофикшене это самый страшный момент — когда ты понимаешь, что твоя праведная семейная жизнь начинает проигрывать виртуальному фантому по всем фронтам, и ты сама взращиваешь в себе эту ненависть к невинному человеку, чтобы оправдать свое внутреннее падение.

Ночью, когда Антон уснул, я тихо сползла с кровати и ушла на кухню. Села на пол, прижавшись спиной к холодному фасаду гарнитура, и открыла чат.— Мне страшно, Тимур, — написала я в темноту.— Чего ты боишься, Ната? — ответ пришел почти мгновенно, будто он караулил мое сообщение.— Боюсь, что этот твой честный приговор окажется слишком тяжелым. Боюсь, что я не справлюсь.— Ты справишься, — написал он с той самой первобытной уверенностью, которая меня и погубила. — Ты сильная, Ната. Я это вижу. Ты просто слишком долго спала. А теперь я тебя разбудил. Наслаждайся этим. Но помни: корабль не останется у берега. Он просто зашел в порт на заправку.

Я закрыла рот рукой, чтобы не разрыдаться. Он зашел в порт на заправку. Моя душа, моя энергия, мое внимание — всё это было для него просто топливом, бесплатным бензином премиум-класса, который он заливал в свой бак перед тем, как улететь в свою настоящую, скрытую от меня жизнь. А я была счастлива быть этой заправкой. Я была готова сжечь себя дотла, лишь бы его мотор работал, лишь бы этот синий огонек на экране продолжал мигать.

К концу декабря этот честный приговор стал моим главным внутренним стержнем. Я приняла его как данность, как неизлечимый диагноз. Я больше не ждала от Тимура чудес, я не ждала, что он передумает и позовет меня замуж. Я добровольно согласилась на роль тайной, невыбранной женщины, у которой есть право только на буквы в телефоне и на призрачный, далекий Апрель. Я думала, что эта честность защитит меня от боли. Я не понимала, что самая страшная боль — это та, на которую ты согласилась сама, подписав приговор собственной рукой.

Глава 4. География тоски

К февралю моя жизнь окончательно утратила всякую монолитность. Я больше не жила в Москве, на Остоженке, в квартире с панорамными окнами, где каждый элемент декора стоил как бюджет небольшого провинциального города. Вернее, мое физическое тело продолжало там находиться, совершать привычные, доведенные до автоматизма движения: нажимать на кнопки встроенной кофемашины, собирать ланч-боксы детям, проверять, плотно ли закрыты окна от ледяного сквозняка.

Но мое сознание совершило нелегальный, беспощадный переход границы. Я эмигрировала из собственной реальности, не вставая с мягкого дивана. Мой мир сузился до размеров экрана смартфона, а расширился — до координат 40.1772° с. ш., 44.5035° в. д.

Ереван.

До этого декабря Армения была для меня лишь далекой точкой на карте, страной из редких выпусков новостей или ярких туристических буклетов. Тяжелый розовый туф, гранаты, древние монастыри, застывшие на фоне неба. Теперь же этот город стал моей фантомной родиной, местом, где билось мое настоящее, украденное у семьи сердце. Я просыпалась в семь утра по Москве и первым делом, еще не разомкнув веки до конца и не смахнув остатки тяжелого сна, открывала приложение «Погода». Мне жизненно необходимо было знать: идет ли там сейчас дождь? Светит ли солнце на площади Республики? Какова влажность воздуха, которым Тимур дышит, выходя из своего подъезда в этот самый момент?

— В Ереване сегодня плюс восемь и солнце, — шептала я себе, глядя в окно на московское серое месиво, где термометр застыл на отметке минус двенадцать, а реагенты разъедали колеса автомобилей.

Эта разница в двадцать градусов ощущалась мной как глубокая биологическая, экзистенциальная несправедливость. Мне казалось, что там, рядом с ним, жизнь течет быстрее, ярче, она пульсирует и пахнет весной, а здесь я заперта в огромной, дорогой криокамере, где всё — чувства, люди, события — покрылось толстым, непробиваемым слоем инея.

Я начала жить в двух часовых поясах одновременно. Ереванское время опережало московское на один час, и этот час стал моей личной временной аномалией. Когда у нас было одиннадцать вечера и Антон, выключив прикроватную лампу, послушно поворачивался на бок, в Ереване уже была полночь. Самое время для тех сообщений, от которых кровь отливает от мозга, а в жилах закипает свинец.

Я стала одержима картами. Google Maps в режиме просмотра улиц полностью заменили мне прогулки по реальным московским паркам. Я часами «ходила» по улицам Еревана, изучала трещины на асфальте у Каскада, заглядывала в виртуальные окна кафе на улице Абовяна. Я искала его дом. Он как-то вскользь, в одном из ночных диалогов, упомянул район, и я, как профессиональный ищейка, вычисляла радиус его передвижений. Я знала, где находится ближайшая к нему кофейня, и какой вид открывается с холма, где стоит огромный монумент Мать-Армения, сурово смотрящий на город.

Зачем взрослой, состоявшейся женщине превращаться в цифрового сталкера? Наверное, это была отчаянная, инстинктивная попытка сделать фантом осязаемым. Пока Тимур оставался лишь набором пикселей и синих строчек в моем телефоне, он был пугающе нереален. Изучая его город, я пыталась привязать его к реальным камням, к архитектуре, к рельефу местности. Если у города есть четкие координаты, значит, и у моей боли они есть. Значит, я не просто окончательно теряю рассудок — я просто нахожусь в очень длинной, мучительной командировке, из которой пока нет билета назад.

— Наташа, ты опять билеты смотришь? — Антон внезапно заглянул в мой ноутбук, когда я в очередной раз открыла сайт авиакомпании, гипнотизируя даты. — Мы же договорились, что в феврале никуда не летим, у старшего подготовка к экзаменам, у младшего секция, да и работы у меня завалы.

— Я просто смотрю направления на весну, — я быстро захлопнула крышку ноутбука, чувствуя, как лицо обдает жаром, будто меня поймали за просмотром порнографии. — Хочется тепла. В апреле, говорят, там уже всё цветет.

Слово «Апрель» я произнесла с той внутренней, едва контролируемой дрожью, которую муж принял за обычное нетерпение по поводу долгожданного отпуска. Он не мог знать, что для меня Апрель был не месяцем в календаре, а единственной причиной продолжать вставать по утрам и делать вид, что я существую. Это был мой алтарь, на который я была готова положить всё.

Тимур чувствовал мою одержимость его пространством. Ему это льстило, подпитывало его мужское эго. Он присылал мне короткие видео: вот он едет на машине по ночному городу, в динамиках хрипит какой-то местный рэп, в окне мелькают размытые огни проспекта Маштоца. Эти пятнадцать секунд видео я пересматривала по пятьдесят раз за день. Я анализировала случайное отражение его лица в боковом стекле, пыталась разглядеть выражение темных глаз, ловила каждое мимолетное движение его сильных пальцев на руле. Я пыталась расслышать звуки за окном, поймать шум чужого города.

— Здесь пахнет жженой травой, сухим шашлычным дымом и пережаренным кофе, Ната, — писал он мне, пока я сидела на очередном скучном совещании. — Москва пахнет большими, грязными деньгами и какой-то тотальной, удушающей несвободой. Приезжай в апреле. Я покажу тебе, как горы съедают солнце.

Я закрывала глаза прямо посреди рабочего дня, игнорируя отчеты сотрудников, и представляла этот запах. Моя тоска приобрела конкретный вкус — горький, пыльный и терпкий. Я начала покупать продукты, которые раньше обходила стороной в супермаркетах. В моем холодильнике появились рассольные сыры, бастурма, армянский лаваш и кинза в невероятных, пугающих количествах. Я пыталась «наесться» его миром, впитать его через рецепторы, чтобы моя собственная кожа начала пахнуть так же, как его сообщения. Мой муж недоуменно ковырялся вилкой в тарелке:

— Дорогая, откуда эта внезапная любовь к кавказской кухне? Мы же всегда предпочитали что-то легкое, средиземноморское. Нам обоим вредна такая тяжелая пища.

— Захотелось остроты, — отвечала я, не поднимая глаз от тарелки, чтобы он не увидел в них отражение чужого города.

«Остроты» — это был самый жалкий, трусливый эвфемизм того года. Мне не хватало не перца в еде, а ощущения того, что я еще способна гореть, что во мне осталась хоть одна живая, не атрофированная клетка. Моя география тоски была ломаным путем от «итальянского комфорта» моего брака к «армянскому фатализму» моей новой, разрушительной зависимости.

Я изучала историю его страны так, будто мне предстояло сдавать по ней самый важный экзамен в жизни, от которого зависело мое выживание. Я читала о великих победах, о древних царях и страшных трагедиях этого народа. Я пыталась понять: какой генетический код несет в себе этот мужчина, который младше меня на одиннадцать лет? Почему он так легко бросает мне в лицо это свое «я тебя не выберу», и почему в его устах это звучит не как малодушие, а как следование какому-то древнему, нерушимому закону крови?

Я искала оправдание его жестокости в его корнях. «Он армянин, — убеждала я себя ночами, пока Антон мирно сопел рядом, — у них семья — это святое, у них традиции стоят выше личных прихотей и мимолетных увлечений. Он просто не может пойти против воли матери, против системы». Так я кропотливо выстраивала вокруг него ореол трагического героя, жертвы обстоятельств, хотя на самом деле он мог быть просто молодым, избалованным эгоистом, которому было чертовски удобно иметь в Москве влюбленную, статусную «Нату» для бесплатной эмоциональной подпитки в перерывах между своей настоящей жизнью.

Февраль в Москве тянулся, как густой, черный деготь. Я жила от одного уведомления до другого, превратившись в тень. Расстояние в две тысячи километров между нашими телами превратилось в плотную мембрану, сквозь которую я безуспешно пыталась докричаться до самой себя. Я обнаружила, что могу часами, затаив дыхание, смотреть на онлайн-веб-камеры Еревана в режиме реального времени. Вот кто-то переходит дорогу у оперного театра, вот проехала темная машина, похожая на ту, что была на его видео. Может, это он? Эта вероятность, ничтожно малая, математически неощутимая, давала мне иллюзию сопричастности, ложное чувство близости.

Моя тоска была топографической, осязаемой. Я знала, что если сейчас выйду из дома, поймаю такси до аэропорта и куплю билет на ближайший рейс, то через три с небольшим часа я окажусь в Звартноце. Я видела этот аэропорт на сотнях чужих фотографий, изучила его футуристические изгибы из бетона и стекла. Я представляла, как выхожу из терминала, и меня обдает этим самым чужим, теплым воздухом, в котором нет московской гари и тяжести моих обязательств. Но я оставалась стоять на кухне, механически разливая суп по тарелкам для детей.

— Ты сегодня опять не спала? — спросил Антон за завтраком, заметив мои глубокие темные круги под глазами, которые уже не был способен скрыть ни один дорогой консилер. — Наташа, ты таешь на глазах. Может, обследуешься?

— Читала допоздна, — коротко бросила я, убирая волосы за ухо.

— Что именно? Опять те твои заумные психологические дебри?

— Про древние цивилизации, — тихо ответила я, глядя в свою чашку. — Про то, как целые города уходят под землю из-за землетрясений, а люди продолжают строить дома на тех же разломах и верить в богов, которых никогда не существовало.

Он посмотрел на меня с искренней тревогой и непониманием, и он был абсолютно прав. Я была безумна. Моя жизнь превратилась в картографический атлас одного единственного человека. Я знала высоту гор, окружающих его долину, я знала названия всех церквей Эчмиадзина, я знала, как плачет дудук, когда на нем играют о невозвратной потере.

Тимур стал моим личным, недостижимым Эверестом, на который я пыталась взобраться по тонкой, гнилой веревке из текстовых сообщений. Я не понимала, что эта веревка оборвется при первом же реальном испытании. Я верила, что если я выучу его географию, если я мысленно стану частью его ландшафта, он просто не сможет меня оттолкнуть, когда придет время. Я заполняла свои внутренние пустоты — дефицит смысла, дефицит страсти, дефицит элементарного человеческого внимания — названиями армянских улиц, площадей и горных хребтов.

— Ната, ты слишком глубоко зарываешься, — написал он мне однажды норовисто, когда я спросила его о каком-то мелком воспоминании из его детства в Ереване. — Не пытайся стать частью моего города раньше времени. Оставайся моей далекой москвичкой. Мне нравится этот контраст: твое холодное северное спокойствие и мой жаркий, южный текст. Не ломай эту картинку.

Он жестко, профессионально удерживал дистанцию даже в словах. Он не хотел, чтобы я проникала в его реальный быт, в его настоящие будни. Ему нужна была я как красивая абстракция, как идеальный голос из телефона, тоннами качающий ему энергию и восхищение на расстоянии. А я хотела прорасти в него, пустить корни под этот розовый туф его зданий, стать его утренней чашкой черного кофе, его тенью на Каскаде.

Моя география тоски была изнуряющим бегом по замкнутому кругу. Я бежала от мужа к Тимуру, от Москвы к Еревану, от реальности к спутниковым картам на экране. И в самом центре этого безумного круга стояла я — сорокадвухлетняя женщина, которая окончательно потеряла всякую ориентацию в пространстве. Я больше не знала, где мой настоящий дом. Там, где жили мои дети и строились честные, прозрачные, но мертвые отношения с мужем? Или там, где мужчина, который меня никогда не выберет, прямо сейчас курит на балконе, глядя на темный силуэт Арарата, и лениво набирает мне: «Привет, Ната»?

Февраль подходил к концу, оставляя после себя горы распечатанных маршрутов, закладок в браузере и полное ментальное истощение. Я была внутренне готова к любому прыжку в неизвестность. Я свято верила, что география — это судьба. И если я выучила все дороги его города, то я обязательно найду путь к его сердцу, когда наступит весна. Я еще не знала, что в его реальной жизни для меня не предусмотрено ни одной улицы, ни одного крошечного, самого темного переулка. Весь его Ереван был для меня закрыт.

Глава 5. Цифровой дофамин

Февральская Москва задыхалась под тяжелыми, свинцовыми небесами, а я задыхалась без своего единственного источника кислорода — без смартфона. Экран телефона превратился в мембрану, разделяющую мою полярную зиму и его неистовое, раскаленное южное лето. Реальный мир — с его уроками, лазаньями, совещаниями и пресными разговорами с Антоном — стремительно терял очертания. Он стал плоским, серым и невыносимо скучным. Единственное место, где я по-настоящему жила, находилось внутри защищенного мессенджера.

Я превратилась в классическую, хрестоматийную наркоманку. Физиология моей зависимости была пугающе точной. Стоило черному куску стекла на кухонном острове коротко, утробно взвыть вибрацией, как у меня перехватывало дыхание, а внизу живота искрами рассыпался концентрированный, чистый дофамин. Желудок сжимался в тугой, сладкий узел. Если чат молчал дольше четырех часов, у меня начинался настоящий абстинентный синдром: руки становились ледяными, мысли путались, а внутри нарастала глухая, злая паника. Я проверяла телефон каждые три минуты. Я заходила в сеть, гипнотизировала надпись «был(а) недавно» и ненавидела себя за эту рабскую, унизительную покорность. Но стоило Тимуру ожить, как весь мир вокруг меня снова окрашивался в кричащие, безумные цвета.

К середине февраля наше общение окончательно потеряло остатки платонической сдержанности. Расстояние в две тысячи километров и его жестокое «я тебя не выберу» сорвали с нас все тормоза. В словах появилась та степень откровенности и жара, которую люди редко позволяют себе даже в темноте реальных спален. Текст стал нашей общей кожей. Мы занимались сексом прямо в пространстве чата — яростно, голодно, без цензуры и стыда.

— Ты сейчас где, Ната? — прилетало от него в разгар рабочего дня, когда я сидела на скучном совете директоров, окруженная мужчинами в строгих костюмах.— На совещании. Слушаю отчет по квартальной выручке, — набирали мои пальцы под столом, пока на лице застыла маска деловой сосредоточенности.— Напиши, что на тебе сейчас. Под этим твоим идеальным пиджаком. Быстро.

Мое сердце начинало стучать в самое горло. Я чувствовала, как под шелком блузки мгновенно тяжелеет и сосками проступает грудь. Я опускала глаза и, аккуратно подбирая слова, отправляла ему текстовый эквивалент своего греха.

— На мне черное кружево. Тонкое. И я хочу, чтобы ты сорвал его зубами.

В ответ прилетали голосовые сообщения, которые я бежала слушать в туалет, заперевшись на защелку и прижав динамик к самому уху. Его хриплый, низкий баритон с тяжелым армянским акцентом вибрировал прямо у меня внутри, заставляя колени дрожать.

— Если бы я был там, Ната, за твоим столом переговоров Я бы заставил тебя забыть все твои цифры. Я бы зажал твой рот рукой, чтобы твои директора не слышали, как ты стонешь, когда я вхожу в тебя сзади. Прямо на этих твоих кожаных креслах. Ты бы у меня плакала, Ната. Ты хочешь этого? Напиши мне.

Я прислонялась лбом к холодному кафелю туалетной кабины, чувствуя, как трусики промокают насквозь от этого грязного, лихорадочного текста. Сорокадвухлетняя Наталья, мать семейства и топ-менеджер, таяла от слов тридцатилетнего пацана, как дешевая восковая свеча. Я возвращалась в зал заседаний с лихорадочным румянцем на щеках и блестящими глазами. Антон вечером дома смотрел на меня с подозрением, но списывал всё на стресс от перегрузок.

Виртуальный жар уничтожал остатки моей нормальной жизни. Мы устраивали сеансы эротического террора по ночам. Когда Антон засыпал, отвернувшись к стене, я забиралась под одеяло с головой, превращая постель в тайное убежище. Экран телефона светил мне прямо в лицо, выхватывая из темноты расширенные зрачки.

— Пришли мне свои ключицы, Ната. И то, что ниже, — требовал Тимур. — Я хочу видеть, как ты течешь от моих слов.

Я выходила в темную ванную, делала быстрые, размытые снимки на телефон — изгиб бедра, сосок, прихваченный пальцами, влажный блеск между ног. Я отправляла это в Ереван, чувствуя себя абсолютно голой и беззащитной перед его судом. Тимур в ответ присылал видео, от которых у меня перехватывало горло: его сильные, загорелые руки, сжимающие простынь, его тяжелое дыхание, его плоский живот с полоской темных волос, уходящей под резинку белья.

— Смотри, что ты делаешь со мной, москвичка, — хрипел он в микрофон. — Я кончаю от одних твоих букв. Ты сука, Ната. Ты выпиваешь меня через этот экран. Если в апреле я доберусь до твоего тела, я оставлю на тебе синяки. Я выебу тебя так, что ты забудешь имя своего мужа.

Эти сеансы цифрового безумия заканчивались под утро, оставляя меня опустошенной, с дрожащими руками и воспаленными от экрана глазами. Мой внутренний ресурс сгорал в этом дофаминовом пожаре со скоростью пороха. Днем я была похожа на зомби. Я на автомате наливала детям чай, проверяла тетради, кивала Антону, который бубнил что-то про ремонт машины. Но внутри меня стоял стон. Мое воображение, подстегнутое грязным, сочным текстом Тимура, рисовало такие картины близости, рядом с которыми моя реальная супружеская спальня казалась кладбищем.

Реальный секс с Антоном по субботам стал для меня изощренной пыткой. Когда муж ложился на меня, привычно и тяжело, я закрывала глаза и мысленно подменяла его. Я представляла над собой темные, хищные глаза Тимура, его жесткие пальцы, впивающиеся в мои волосы, его горячий, терпкий рот с привкусом табака. Я стонала, и Антон наивно думал, что это от страсти к нему, а я стонала от дикого, извращенного чувства вины и оргазма, выданного моим воспаленным виртуальной зависимостью мозгом. Я кончала с именем другого мужчины на губах, зажав рот подушкой.

— Ты стала какой-то другой в постели, — сказал как-то Антон после очередного субботнего акта, тяжело дыша мне в шею. — Более дикой, что ли. Мне нравится.— Просто возраст такой, — соврала я, глядя в потолок. — Расцвет женственности, ты же сам говорил.

Внутри меня в этот момент всё кричало от омерзения к самой себе. Я вела двойную жизнь на уровне самых базовых, животных рефлексов. Я отдавала Тимуру свою ментальную энергию, свои фантазии, свои самые интимные соки, оставляя мужу лишь пустую, механическую оболочку. Цифровой дофамин выжег во мне способность радоваться простым вещам. Если в телефоне не было сообщений, мир вокруг превращался в концлагерь. Детский смех раздражал, вопросы мужа бесили, работа казалась бессмысленной каторгой.