- -
- 100%
- +
«Олька, привет! Ты там как, жива в своей поликлинике? Слушай, тут такое дело... Сижу в кафе, скучно до слёз. Девчонки скинули ссылку на новое приложение знакомств, чисто поржать. Там сейчас вся Москва сидит, даже приличные мужики попадаются, командировочные. На, глянь, зарегайся ради прикола, позырь. А то твой Антон тебя скоро совсем в мох превратит со своими складами и шинами. Поразвлекайся хоть виртуально, подними самооценку!»
И внизу сообщения — синяя, длинная, подмигивающая ссылка.
Ольга горько хмыкнула. В любой другой день, в любом другом настроении она бы удалила это сообщение, не читая, еще и Ленке бы выговорила в голосовом за глупость и легкомыслие. Какие сайты знакомств в сорок два года? У нее двое детей-подростков, муж за стенкой на диване спит, репутация ведущего врача на участке, пациенты кругом. Но сейчас, в этой темной, промерзшей прихожей, после ледяного, бетонного молчания Антона, эта синяя ссылка показалась ей приоткрытой дверью из склепа. Единственным шансом глотнуть воздуха. В мир, где нет графиков отгрузок цемента, тройки по математике и вечных, удушающих обязанностей.
Палец замер над экраном. Сердце почему-то застучало быстрее, глухими, тяжелыми ударами в грудную клетку. «Чисто поржать, — повторила она про себя Ленкины слова, успокаивая остатки проснувшейся совести. — Просто посмотрю, что там. Никто ведь никогда не узнает».
Она решительно кликнула по ссылке. Приложение скачалось на удивление быстро, буквально за полминуты, тихо и коротко звякнув на финише.
«Введите ваше имя».
Ольга замялась, покусывая губу. Писать свое настоящее имя было по-настоящему страшно. Вдруг наткнется кто-то из пациентов, коллег по поликлинике или, не дай бог, знакомых Антона? Это будет позор на всю жизнь, клеймо, которое не смоешь. Она вспомнила исторический роман, который читала в юности.
«Хельга», — набрала она на виртуальной раскладке. В этом имени было что-то холодное, скандинавское, закрытое от чужих глаз. Как надежная броня.
Возраст скрывать не стала — честно, с каким-то внутренним вызовом поставила сорок два. Скрывать это казалось глупым, да и зачем врать самой себе в темноте?
«Загрузите фотографию профиля».
Ольга открыла галерею телефона. Листала долго, с нарастающим тоскливым чувством. Везде она была домашней, правильной, скучной — то с детьми на фоне дачной яблони в старом фартуке, то на полуофициальном фото с медицинского конгресса в строгом сером пиджаке с наглухо застегнутым воротом. Никакой загадки. Никакой женщины. Просто медицинский работник и мать семейства.
Наконец она наткнулась на снимок трехлетней давности. Турция, конец сентября, Кемер. Они тогда еще ездили всей семьей, до того как Антон полностью ушел в свои графики. Ольга сидела на веранде прибрежного кафе на фоне вечернего, темнеющего моря. Лицо было полностью прикрыто большими солнцезащитными очками, южный ветер растрепал волосы, взгляд направлен чуть в сторону, в полупрофиль. Кадр получился случайным, но удивительно точным: в нем была видна тонкая, изящная линия шеи, ключицы и какая-то неуловимая, глубокая грусть. Самого лица почти не разобрать, но силуэт притягивал взгляд, манил какой-то тайной.
Она выбрала это фото. Нажала кнопку «сохранить».
Экран мобильного мигнул, обновился, и перед Ольгой открылась бесконечная, шумная, пестрая галерея мужских лиц. Мужчины Москвы. Они мелькали перед глазами, как вагоны бесконечного товарного поезда на переезде. Лица, молодые торсы в зеркалах фитнес-клубов, селфи в дорогих автомобилях, банальные пафосные цитаты в статусах. «Ищу ту самую», «Только без драмы и выноса мозга», «Пока здесь, пиши, погнали».
Ольге стало скучно, мерзко и немного стыдно уже через две минуты этого бездумного листания. Это была какая-то огромная ярмарка чужого отчаяния, похоти и дешевого тщеславия. Ей показалось, что она подглядывает в замочную скважину чужой, не очень чистой комнаты, нарушая все мыслимые приличия. «Что я здесь делаю? — подумала она с внезапной, яростной злостью на саму себя. — Взрослая баба, врач, сижу в темноте коридора и листаю этот бред. Завтра на прием».
Она уже потянула палец к верхней панели, чтобы закрыть вкладку, снести приложение и навсегда забыть об этом порыве, как экран обновился в автоматическом режиме.
На фотографии был мужчина. Никаких спортивных залов, никаких зеркал и пафосных машин на заднем плане. Просто черно-белый, чуть размытый снимок, сделанный, кажется, на ходу, против солнца. Он стоял на фоне какой-то старой кирпичной стены, воротник темного пальто поднят, в зубах сигарета, от которой шел тонкий дымок, а взгляд... Взгляд был направлен прямо в камеру, сквозь объектив, точно в душу. Сумасшедшие, глубокие, почти черные глаза с легким, насмешливым прищуром. И какая-то странная, едва заметная горькая, мужская усмешка на губах. Мужчина выглядел абсолютным чужаком в этой галерее одинаковых, приглаженных профилей. Он казался настоящим. Живым. Настоящим и оттого смертельно опасным.
Подпись внизу фотографии была лаконичной, без лишней мишуры: «Артур, 30. Москва / Ереван».
Ольга замерла, забыв выдохнуть. Тридцать лет. Мальчишка. На двенадцать лет моложе нее. У него, наверное, сотни таких, как она, отлетают на первом вздохе, даже не задерживаясь в памяти. Ему нужны двадцатилетние длинноногие модели с идеальной кожей и накачанными губами, а не уставшие терапевты из городских поликлиник с мозолью от ручки на пальце.
Она посмотрела на его черные глаза еще секунду. Внутри нее, глубоко под кожей, где всё еще полыхала обида от ледяного, бетонного молчания мужа, шевельнулся какой-то глупый, совершенно безумный импульс. Протест против собственной тринадцатилетней правильности. Обычное женское отчаяние, требующее выхода.
Палец сам собой, повинуясь этому слепому порыву, дернулся вправо. Лайк.
Ольга испугалась своего же жеста, хотела тут же закрыть приложение, стереть его к чертовой матери и лечь спать. Она уже занесла руку над экраном, как смартфон в ее ладони вдруг взорвался мелким, цветным цифровым салютом. Крупные, неоновые буквы выскочили на весь дисплей, ослепляя в темноте:
«Это взаимный мэтч! Вы понравились друг другу. Начните общение прямо сейчас».
У Ольги перехватило дыхание, словно она совершила настоящее преступление. Сердце испуганно, часто и оглушительно застучало прямо в ушах, заглушая все редкие звуки спящей квартиры. Он тоже лайкнул ее? Тридцатилетний парень с черно-белого фото лайкнул сорокадвухлетнюю «Хельгу» в темных очках у моря? Случайно? Ошибка алгоритма программы? Или он сидит там и лайкает всех подряд?
Внизу экрана, в маленьком окошке открывшегося чата, уже появилось живое, прыгающее серое многоточие. Кто-то на том конце провода, в этот поздний вечер, быстро набивал текст.
Ольга смотрела на эти три прыгающие точки, не мигая, и ей вдруг показалось, что из маленького экрана на нее повеяло настоящим, живым, обжигающим теплом. Не тем сухим, мертвым фиолетовым светом кварцевой лампы из ее рабочего кабинета, а настоящим огнем, который мог согреть замерзшую душу. Или сжечь всю ее благополучную жизнь до самого основания.
Точки пропали. Телефон в ее руке коротко, требовательно и звонко звякнул. На экране высветилась первая, ровная строчка:
«Привет, Хельга с морского берега. Почему у тебя глаза спрятаны за стеклом?»
На часах было начало одиннадцатого ночи. Самая длинная ночь в году официально началась. И Ольга, до крови закусив губу, положила замерзшие пальцы на клавиатуру. Точка невозврата была пройдена. Назад дороги не было.
Глава 4. Мэтч
Самая длинная ночь в году неохотно, словно нехотя, уступала место бледному, налитому свинцом утру двадцать второго декабря. Ольга открыла глаза задолго до звонка будильника. Ей казалось, что буквы, которые она перечитывала в темноте коридора, выжглись на внутренней стороне век фосфорическим светом.
«Привет, Хельга с морского берега. Почему у тебя глаза спрятаны за стеклом?»
Она помнила, как заходилось сердце, когда она, стирая и переписывая каждое слово, набрала свой первый, робкий ответ. И как Артур — уверенно, хлёстко, с едва заметной, дразнящей дерзостью — мгновенно подхватил этот ночной диалог. В его манере не было той липкой, шаблонной пошлости, которой разило от большинства мужских анкет, просмотренных ею за те несчастные пять минут. Никаких уменьшительно-ласкательных банальностей, никакого фальшивого придыхания. Он писал уважительно, но с таким налётом внутренней свободы и уверенного превосходства, который заставлял Ольгу держать спину прямо даже в прихожей. Он не заискивал. Он заходил в ее пространство хозяином, но делал это так тонко, что это не вызывало протеста.
— Оля, ты чайник ставила? — хриплый со сна голос мужа из коридора заставил её вздрогнуть, как от удара током, и поспешно сунуть телефон под подушку.
— Да, Тош, сейчас налью, уже встаю.
Привычный бытовой конвейер завертелся с точностью отлаженного часового механизма. Сковорода, шлепанье тапочек Антона, сонные сборы детей, дежурные фразы о погоде и деньгах. Но внутри этой отлаженной схемы что-то безвозвратно сместилось. Ольга поймала себя на том, что наливает холодное молоко в сахарницу. Её мысли, как заведенные, крутились вокруг одной-единственной точки — черно-белого снимка мужчины с сигаретой в зубах. Тридцать лет. На двенадцать лет моложе. Другая вселенная.
По дороге к метро она не выдержала. На заснеженном перроне, укрывшись от ледяного ветра за бетонной колонной, Ольга достала смартфон и открыла чат. От него уже висело сообщение, отправленное в семь утра.
«В Москве адский мороз, Хельга, — писал Артур. — Я стою у окна в гостинице на Тверской, смотрю на этот вечный, грязный поток машин и думаю, что прилетел сюда очень вовремя. И очень поздно. Мой график забит до отказа — встречи, переговоры, подписи контрактов с девяти утра до девяти вечера. Двадцать пятого числа в обед я улетаю обратно к себе в Ереван. Получается, физически мы с тобой сейчас в одном городе, дышим одним смогом, но я заперт в этом деловом коридоре. Мы не сможем увидеться, Хельга. Слишком мало времени. Но я не хочу закрывать этот чат. Пиши мне. Даже если я буду отвечать с задержкой в час».
Ольга зашла в переполненный вагон метро, прижалась спиной к дверям и почувствовала, как к горлу подкатывает странное, сладкое удушье. В одном городе. В тридцати минутах езды друг от друга. Эта физическая близость при абсолютной ментальной недосягаемости будоражила сильнее, чем если бы он находился на другом полушарии. Тверская. Она знала эту гостиницу, часто проезжала мимо. Теперь это здание обрело для неё живое, пульсирующее наполнение.
Поликлиника встретила её привычным авралом. Декабрьский завал, тридцать пять человек на приеме, бесконечные серые папки амбулаторных карт. Но теперь у Ольги появилась своя тайная комната. Прямо посреди приема, пока очередной пациент раздевался за ширмой для осмотра или медсестра Ирочка убегала в регистратуру за бланками, Ольга опускала руку в глубокий карман белого халата. Пальцы безошибочно находили знакомый пластиковый корпус телефона.
11:20. «Сижу на переговорах, — писал Артур. — Слушаю скучного чинушу и незаметно смотрю на твое фото у моря. У тебя очень тонкие, красивые запястья, Хельга. Врачи должны быть строгими и сухими, но в тебе есть этот внутренний надлом, который меня одновременно бесит и притягивает. Расскажи мне, что ты сейчас делаешь? Из какого ты района?»
Ольга быстро, пока кашляющий мужчина искал в кармане пуховика свой полис, набрала под столом, прикрывая экран ладонью:
«Слушаю хрипы в легких, Артур. Спасаю человечество от сезонного бронхита. Не отвлекайся от своих юристов, тебе еще контракты подписывать».
«К черту контракты, когда у Хельги такие запястья», — отозвался он через две минуты. Это была легкая, изящная дерзость, от которой у Ольги потеплели щеки. Ей сорок два года, она ведущий специалист на участке, но сейчас она вела себя как школьница, прячущая шпаргалку от строгого учителя.
15:45. «Блядь, Хельга, эти юристы выжали из меня все соки, — прилетело сообщение во время технологического перерыва. — Хочу бросить эти папки, поймать первое такси и приехать в твою поликлинику. Просто встать в очередь под дверью твоего кабинета, зайти, сесть на стул для пациентов и сказать: Доктор, у меня сердце болит, сделайте что-нибудь. Что бы ты со мной сделала?»
Ольга замерла, удерживая дыхание. Сердце сделало глухой, тяжелый кувырок. Использование им легкого матерного слова не прозвучало грязно — это был мазок живой, мужской усталости, контрастирующий с рафинированной, мертвой вежливостью её домашнего быта.
«Я бы измерила тебе давление, Артур, — ответила она. — И выписала бы строгий постельный режим. Без телефона и юристов. До самого двадцать пятого числа».
«Жестокая женщина. Но мне нравится твой протокол лечения», — написал он в ответ.
Манера Артура общаться цепляла Ольгу всё сильнее. Он не опускался до банальных расспросов о её замужестве, детях или быте — он словно игнорировал всю её реальную, тяжелую жизнь, создавая для неё персональное, изолированное пространство внутри телефона. В его текстах сквозило уважение к её уму и профессии, но эта уважительность каждую секунду балансировала на грани опасного, чувственного фола. Он прощупывал её границы аккуратно, но настойчиво, как опытный хирург, знающий, где именно скрывается самый воспаленный, голодный до внимания нерв.
К вечеру Ольга поймала себя на том, что проверяет телефон каждые пять минут. Дофаминовая петля затянулась на её шее так плотно, что реальный мир вокруг начал стремительно терять свои очертания. Антон дома что-то ворчал по поводу забитого слива в раковине, Денис и Алина спорили из-за очередности мытья посуды — всё это доносилось до Ольги словно через толстый слой ваты. Настоящая, яркая, искрящая жизнь теперь происходила только в маленьком пятидюймовом окне чата.
Двадцать второе декабря подходило к концу. Ольга лежала в кровати, уставившись в темный потолок. Справа от неё привычно и тяжело дышал Антон. А под её подушкой вибрировал телефон. Артур прислал последнее на сегодня сообщение:
«Я спать, Хельга. Завтра еще один круговорот в этом адском городе. Но знай: мне спокойнее от мысли, что мы засыпаем под одним небом. Пусть даже между нами тридцать минут на метро и миллион чужих условностей. Спокойной ночи, моя строгая доктор Хельга».
Ольга закрыла глаза, прижав ладонь к груди. Внутри неё, вопреки здравому смыслу, возрасту и тринадцати годам брака, разгоралось опасное, запретное пламя, раздуваемое уважительной дерзостью тридцатилетнего чужака. До двадцать пятого декабря оставалось всего три дня.
Глава 5. Три дня в одном городе
Двадцать третьего декабря Москва окончательно превратилась в огромный, застрявший в предновогодних пробках муравейник. Город накрыло густым белым маревом, сквозь которое неоновые вывески торговых центров казались расплывчатыми кровавыми пятнами. Ольга стояла у окна ординаторской, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела на Садовое кольцо. Там, внизу, намертво застыла бесконечная багровая река из автомобильных габаритов. Где-то там, среди этой железной, гудящей массы, в черном представительском седане или на заднем сиденье такси, ехал он. Всего в нескольких километрах. В одном телефонном звонке. В одной глупой, безумной мысли от нее.
Эта мысль пугала Ольгу своей осязаемостью. Физическое присутствие Артура в Москве действовало на нее как высокое атмосферное давление на гипертоника — внутри всё сжималось, пульсировало и требовало выхода. Маршруты их жизней были проложены параллельно, по одним и тем же заснеженным улицам, но эти параллели были железными, рельсовыми. Они не могли пересечься.
«Я на Новом Арбате, — прилетело от него в двенадцать дня. — Вышел из офиса, заскочил в какую-то кофейню, чтобы просто перевести дух. Хельга, этот город меня выжимает. Все куда-то бегут, суетятся, выпучив глаза, скупают эти дурацкие подарки. А я сижу, смотрю на пар от чашки и хочу только одного — чтобы этот день поскорее закончился и я мог написать тебе нормально, без этих гребаных юристов за спиной».
Ольга быстро набрала ответ, пряча экран под стопкой чистых бланков для направлений:
«Новый Арбат — это красиво. Там сейчас, наверное, всё в огнях. А у меня на приеме очередной завал. Тридцать два человека по талонам и еще пятеро мне только спросить. Держись, Артур. Москва суровая, но она умеет быть красивой, если перестать с ней бороться».
«Она стала красивой ровно в тот момент, когда в моем телефоне появилась ты, доктор Хельга», — ответил он через минуту.
Ольга опустила руку с телефоном в карман халата и глубоко, судорожно вздохнула. В груди разливалось тягучее, непривычное тепло. Ей сорок два года. За плечами — тринадцать лет ровного, выверенного до грамма брака. Но сейчас от этих простых, написанных на ходу букв у нее кружилась голова.
Зависимость формировалась стремительно, по всем законам клинической наркологии. Каждые пять-семь минут Ольга ловила себя на том, что ее взгляд косится на правый карман халата. Телефон стал продолжением ее собственного тела. Стоило гаджету коротко вибрировать, как по коже пробегала мелкая, горячая волна адреналина.
На приеме она ловила себя на пугающей рассеянности. Слушая стетоскопом хрипы в легких очередной простуженной студентки, Ольга вдруг ловила себя на мысли, что считает часы до вечера. До того момента, когда дома все уснут, и она сможет запереться на кухне с телефоном в руках. Ее многолетний опыт и автоматизм врача-терапевта спасали от ошибок: рука сама писала дозировки антибиотиков, пальцы вбивали в базу коды МКБ, но мысленно она больше не принадлежала этой поликлинике. Она была там — на Тверской, в Новом Арбате, в шумных кофейнях, где Артур пил свой горький кофе.
— Ольга Николаевна, вы сегодня какая-то... другая, — заметила медсестра Ирочка ближе к концу смены, аккуратно раскладывая амбулаторные карты по алфавиту. — Прическа новая? Или крем поменяли? Лицо прямо светится.
Ольга вздрогнула, поспешно поправляя выбившуюся прядь волос.
— Да нет, Ир. Всё как обычно. Просто выспалась, наверное.
— Ну-ну, — хитро прищурилась девчонка, но расспрашивать не стала.
Ольга повернулась к зеркалу у раковины, когда Ирочка вышла. Светится. Действительно. Глаза, обычно потухшие и усталые к вечеру, сейчас блестели лихорадочным, живым блеском. На щеках проступил легкий, девичий румянец. Переписка с Артуром действовала на нее лучше любых омолаживающих процедур. Она снова чувствовала себя живой. Не функцией. Не машиной для выписки рецептов. Женщиной.
Двадцать четвертого декабря плотность их общения достигла своего пика. Это был последний полный день Артура в Москве. Завтра в обед — самолет. Воздух между ними в чате казался раскаленным, хотя они по-прежнему не переходили грань откровенной пошлости. Это была изысканная, уважительная, но невероятно чувственная психологическая дуэль.
«Я освободился раньше, — написал он в четыре часа дня. — Встречу перенесли на завтрашнее утро прямо перед вылетом. Сижу в машине возле ЦУМа. Хельга, это безумие. Я знаю, что ты где-то в этом городе. Знаю, что до твоей работы можно доехать за полчаса. Мне хочется сорваться, приехать и просто постоять у твоей поликлиники. Посмотреть, как ты выходишь после смены. Извини, если пугаю тебя. Но этот город сводит меня с ума».
Ольга сидела в пустой ординаторской. Сердце колотилось в грудную клетку так сильно, что казалось, его стук слышен в коридоре. Руки мелко дрожали, когда она набивала ответ:
«Артур, не надо. Пожалуйста. Это разрушит всё. Мы же договорились. Ты заперт в своем коридоре, я — в своем. Давай оставим это так. Завтра ты улетишь к себе в Ереван, и всё встанет на свои места. Не ломай правила».
«Правила придумали трусы, Хельга, — прилетел хлёсткий, дерзкий ответ. — Но я послушаю тебя. Только потому, что ты мой строгий доктор. Я останусь здесь. Но знай: каждая минута в этой Москве без тебя — это пытка».
Она заблокировала экран и прижала телефон к лицу. Пластик был теплым от ее ладоней. Ей хотелось закричать от этой невыносимой, сладкой и одновременно мучительной невозможности. Они были в одном городе. Ходили по одной земле. Но между ними стояли тридцать лет ее правильной жизни, тринадцать лет брака, двое детей и бетонное, предсказуемое молчание Антона.
Вечером дома этот контраст стал почти осязаемым, как физическая боль.
Антон сидел в гостиной на диване, окруженный мелкими шурупами и проводами — чинил сломанный детский ночник в виде луны. В комнате пахло канифолью, паяльником и старой пылью. Муж работал сосредоточенно, хмуря брови. Всё его существо выражало абсолютную приземленность.
— Оль, посмотри там, Алинка куртку на вешалку бросила, она мокрая вся. Повесь на батарею, а то не всохнет, — сказал он, не поднимая глаз от микросхемы ночника.
— Хорошо, Тош, сейчас повешу, — Ольга подобрала куртку дочери, аккуратно расправила ее на радиаторе в коридоре.
Она вернулась в гостиную, встала у дверного проема, разглядывая мужа. Вот он — ее мужчина. Надежный, правильный, честный. Человек, с которым она прожила треть своей жизни. Он чинит ночник для их ребенка. Он не делает ничего плохого. Но почему же сейчас, глядя на его широкую, чуть сгорбленную спину, ей хотелось развернуться, выбежать на улицу без пальто, поймать первую попутку и мчаться на Тверскую? Туда, где в темном гостиничном номере сидел мужчина с черными глазами и курил, глядя на огни ночной Москвы.
— Ты чего стоишь? Устала? — Антон мельком посмотрел на нее, вытирая пальцы от смазки. — Иди ложись. Я сейчас закончу и тоже приду. Завтра в шесть вставать, машину надо прогреть, мороз сильный обещают. На базе опять завал с отгрузкой.
— Да, Тош. Я пойду, пожалуй. Устала очень.
Ольга ушла в спальню, плотно закрыв дверь. Легла на свою половину кровати, не раздеваясь, прямо в домашнем халате. Достала телефон из кармана. Экран загорелся мягким неоновым светом.
Чат был пуст. Артур молчал уже три часа. И эта тишина в телефоне была страшнее, чем ледяное молчание мужа за стеной. Ольга почувствовала, как внутри нее начинает разрастаться холодная, липкая паника. «Он остыл, — подумала она с ужасом. — Поиграл три дня в одном городе, понял, что я не приеду, и всё. Завтра улетит, удалит приложение, и я останусь здесь, в этом склепе, одна».
Слезы — горячие, горькие — покатились по щекам, впитываясь в подушку. Она поняла, что окончательно, бесповоротно потеряла контроль над своей жизнью. Эти три дня в одном городе сожгли ее прежнюю реальность дотла, оставив лишь пепел и сумасшедшую зависимость от прыгающих точек на экране.
Глава 6. Честное предупреждение
Двадцать четвертое декабря подходило к концу, растворяясь в морозном мареве предновогодней Москвы. В спальне было темно и тихо, лишь Антон мерно и тяжело дышал на своей половине кровати. Ольга лежала неподвижно, уставившись в потолок, на котором ломались и дрожали блеклые отсветы фар от редких ночных машин. Вся ее жизнь сейчас сжалась до размеров пятидюймового экрана, зажатого в мокрых от волнения ладонях под тяжелым одеялом. Она ждала. Паника, накрывшая её часом ранее из-за его долгого молчания, выжгла внутри всё живое, оставив лишь оголенные, иссохшие нервы.
Экран смартфона наконец коротко вибрировал, ослепив ее в темноте резкой неоновой вспышкой. Пришло уведомление. Не текст. Аудиофайл.
Ольга судорожно, стараясь не издать ни единого звука, нащупала на тумбочке наушники, воткнула их в уши и нажала на значок плеера. Из динамиков полился его голос — тот самый глубокий, чуть хрипловатый мужской баритон с мягким, бархатным южным акцентом, от которого у нее мгновенно побежали колючие мурашки по спине. На заднем плане аудиозаписи слышался приглушенный, мерный гул московских улиц и негромкая, тягучая музыка какого-то полупустого ресторанчика. Кажется, Артур сидел там один после бесконечного дня переговоров.
— Хельга… — тихо сказал он, и от звука своего вымышленного имени Ольга непроизвольно зажмурилась. — Извини, что пропал. Юристы выжали меня до последней капли, только сейчас добрался до ужина. Завтра в два часа дня мой самолет на Ереван. Командировка окончена. Мы так и не пересеклись на этих улицах, хотя ходили совсем рядом. Наверное, это к лучшему, доктор Хельга. Я обещал тебе с самого первого дня быть абсолютно честным, без этой тупой сетевой мишуры. Поэтому слушай меня внимательно. И не обижайся.
Ольга затаила дыхание, прижав ладонь к губам, чтобы сдержать участившееся, рваное дыхание. Голос Артура в наушниках стал тише, суше, в нем прорезалась жесткая, взрослая интонация мужчины, который привык принимать решения и отвечать за свои слова.
— Я армянин, Хельга, — продолжал он, и в его голосе явственно послышался тяжелый вздох. — Моя семья — это не просто мама, папа и общая квартира. Это огромный, древний клан со своими жесткими, незыблемыми законами, которые чтутся веками. Мой отец — человек старой, каменной закалки. Его слово — закон для всего рода, который никто и никогда не посмеет оспорить. Для меня воля родителей, традиции моей земли — это святые вещи, понимаешь? Я никогда не пойду против своей семьи. Никогда.