Тот, кто выключает сны
- -
- 100%
- +
Он всё-таки повернул ключ до упора.
Замок щёлкнул. Дверь подалась внутрь, выпустив прохладный воздух с запахом пыли и антисептика.
За ней начиналась лестница. Узкая, металлическая, уходящая вниз в темноту. На стене висела табличка с выцветшей надписью: «Сектор временного сна». Слово «временного» кто-то обвёл карандашом дважды.
Лев включил фонарь. Луч скользнул по ступеням и выхватил внизу зелёный огонёк.
Он спустился.
Дверь за спиной закрылась сама. Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был. Лев обернулся, но на панели не загорелось ни одного индикатора. Сектор по-прежнему числился пустым. Воздух здесь, однако, двигался — медленно, почти незаметно, как при спокойном дыхании.
Внизу оказался коридор с низким потолком. Кабели шли по стенам в металлических желобах, многие были перерезаны и убраны под заглушки. На полу виднелась жёлтая полоса, стёртая в середине. Она вела к двойным дверям с круглым смотровым окном.
За окном было светло.
Лев приложил ладонь к двери. На этот раз замок открылся от простого нажатия. Он ожидал сигнала тревоги, мигания красных ламп, хотя бы голоса диспетчера. Вместо этого услышал ровное шипение вентиляции.
Комната оказалась больше, чем позволяли предположить чертежи.
Вдоль стен стояли кресла с откинутыми спинками. В них лежали люди: мужчины и женщины, старики, подростки. Их укрывали одинаковыми серыми одеялами. На висках блестели датчики, тонкие провода уходили под подголовники. Лица были спокойны, почти безмятежны.
Ни одно не повернулось к открывшейся двери.
Лев шагнул внутрь и поднял фонарь. Яркий луч скользнул по ближайшему лицу. Зрачки не дрогнули. Он окликнул человека, коснулся его плеча, осторожно потряс.
Никакой реакции.
На соседнем мониторе бегали графики. Один показывал ровную линию, будто мозговая активность прекратилась. Другой уверенно сообщал: «Фаза быстрого сна». Третий отмечал всплески, похожие на бодрствование. В углу экрана мигал зелёный значок пульса.
Лев прислушался. Тишину нарушало только шипение вентиляции и мягкие щелчки приборов. Ни стонов, ни шёпота, ни скрипа кресла.
— Не трогайте датчики.
Голос прозвучал из-за ряда кресел. Лев резко развернулся.
Между аппаратами стояла женщина в старой медицинской форме. На рукаве сохранился выцветший знак городской службы сна. Она держала в одной руке переносную лампу, в другой — кружку с остывшим напитком. Волосы были собраны кое-как, под глазами залегли тёмные тени.
— Кто вы? — спросил Лев.
— Доктор Эйра Вель. А вы, судя по инструментам, пришли проверить, почему дверь стучит.
— Здесь есть люди.
— Да.
— В отчёте указано, что сектор не используется.
— В отчётах много чего указано.
Она произнесла это без насмешки. Скорее устало, будто слишком долго спорила с документами и перестала ждать, что они изменятся.
Лев снова посмотрел на кресла.
— Они все спят?
— Если бы это был обычный сон, мы бы не закрывали сектор.
— Тогда что с ними?
Эйра поставила кружку на тумбу.
— Они связаны одним циклом. Система удерживает их в общем сне и не позволяет сигналу выйти наружу.
— Каким сигналом?
— В официальных сообщениях это называется «заражением». Я не люблю это слово. Оно заставляет думать о болезни, которую можно вырезать или изолировать. Здесь всё сложнее. Их мозговые ритмы синхронизировались после сбоя на площади. Один за другим люди переставали реагировать на внешний мир. Потом начинали видеть одно и то же.
— И вы решили оставить их так?
— Я решила не дать этому распространиться.
Она не оправдывалась и не прятала взгляд. Лев увидел на её пальцах следы от медицинского пластыря, на воротнике — пятнышко от кофе. На тумбе рядом лежали раскрытые карты показателей, исписанные её мелким почерком.
— Сколько они здесь?
— Некоторые — одиннадцать лет. Других привезли позже. Автоматический транспортный шлюз продолжал работать после отключения сектора от сети. Мальчика привезли девять дней назад, после происшествия на площади.
Эйра кивнула на дальний ряд.
Мальчик был худым, лет десяти. Одеяло сползло к поясу, открывая футболку с выцветшим рисунком ракеты. Один шнурок на кроссовке развязался и свисал до пола. На его запястье кто-то нарисовал чёрным карандашом маленькую лестницу, ведущую к звёздам.
Лев узнал его по фотографии в сводке: Миро, участник инцидента на площади. В записи он стоял у отключённого музыкального столба, задрав голову к динамикам, и требовал выключить «чужой голос». На последнем кадре мальчик протягивал руку к решётке, словно собирался разобрать её прямо на месте.
На тумбочке у кресла лежал сложенный бумажный лист. Лев развернул его. На листе были нарисованы кресла, похожие на здешние, и линии, соединяющие их с потолком. Между линиями Миро изобразил дверь с большим круглым глазком.
Под рисунком было написано: «Если у всех один сон, кто из них его видит?»
— Он сам это нарисовал? — спросил Лев.
— До того, как погрузился. — Эйра помолчала. — Он попросил меня не выбрасывать лист. Потом спросил, можно ли разобрать потолочный динамик, чтобы узнать, кто шепчет. Он боится, но любопытство у него громче страха. Обычно так бывает с детьми.
Лев сложил рисунок и положил на место.
— Вы пытались их разбудить?
— Да. Свет, звук, боль, стимуляция. Я не оставляла их без помощи. — В её голосе впервые появилась резкость. — Каждый раз, когда я пыталась вывести одного человека из цикла, остальные отвечали всплеском. Мы не знаем, что случится, если выдернуть одного из общего сна. Не знаем, что будет, если открыть сектор городу.
Она показала на консоль в центре комнаты. На ней горел жёлтый знак изоляции.
— Система не удерживает их ради удобства, Лев. Она удерживает их потому, что другого способа защитить остальных мы не нашли.
Он хотел возразить, но заметил, как доктор посмотрела на Миро. Не как на неисправный узел или опасный источник сигнала. Как на ребёнка, которого она каждый день проверяла и каждый день не могла разбудить.
— Вы слышите их? — спросил Лев.
— Только показатели.
— А если подключить диагностику напрямую?
— К чему?
Лев достал из сумки небольшой прибор и кабель с гибким контактным кольцом. Устройство предназначалось для считывания внутренних импульсов старых систем. Он носил его с собой после первого обнаружения скрытого узла.
— К датчикам сна.
— Они не передают голос.
— Посмотрим.
— Если цикл ответит на подключение, показатели могут измениться.
— Значит, будем смотреть внимательно.
Эйра задержала на нём взгляд, словно решала, не станет ли он ещё одним человеком, которому придётся потом объяснять последствия. Затем отступила и указала на свободный разъём.
Лев закрепил контакт на панели. Надел наушники. На секунду услышал только собственное дыхание.
Потом — шорох.
В наушниках словно кто-то перелистывал бумагу. За шорохом проступили голоса. Слишком тихие, чтобы разобрать слова, но не похожие на помехи. Женщина повторяла: «Не закрывай окно». Мужчина звал кого-то по имени. Ребёнок считал, сбиваясь после семи. Все говорили одновременно, из разных глубин, будто каждый находился в своей комнате, а комнаты были соединены тонкими стенами.
Лев взглянул на экран. Графики колебались, но держались в пределах прежних значений.
Потом один из голосов произнёс:
— Лев.
Он сорвал наушники.
— Что? — спросила Эйра.
— Вы слышали?
— Нет.
Лев снова прижал наушники к ушам. На экране вспыхнула короткая отметка. Голос повторился, яснее:
— Лев.
Сердце ударило в грудь так сильно, что он невольно сжал прибор.
Это был голос его брата.
Не похожий. Не просто знакомый. Тот самый — немного хриплый после долгого дня, с тёплой насмешкой в конце фразы. Голос, который Лев не слышал много лет.
Когда они были маленькими, брат перед сном стучал костяшками пальцев по стене между кроватями. Три раза. Потом говорил: «Три стука: один — ночь, два — сон, три — я рядом». Лев верил, что эти слова удерживают темноту снаружи. Позже он перестал верить в темноту, но так и не перестал помнить голос.
Теперь тот же голос прозвучал в наушниках:
— Три стука: один — ночь, два — сон, три — я рядом.
Графики на консоли рванули вверх.
Эйра шагнула к приборам.
— Снимите наушники.
— Я снял.
— Вы подключили контур. Он изменил ритм.
По экранам прошла волна, от кресла к креслу. Зелёные линии на миг выровнялись. Несколько датчиков сменили цвет с жёлтого на белый.
Наушники зашипели.
— Лев, — снова позвал голос. — Ты слышишь?
Лев не ответил. Не потому, что не хотел. Он не мог понять, кто именно задавал вопрос.
Брат исчез, когда Лев был ребёнком. Официальная версия называла это несчастным случаем. Тела не нашли. Последнюю ночь перед исчезновением Лев помнил слишком хорошо: открытая дверь, пустая кровать и три удара, которые никто больше не повторил.
— Это может быть запись, — сказала Эйра. Она говорила медленно, стараясь не повышать голос. — Или система использует данные, которые нашла в вашем профиле. Такие совпадения бывают.
— В моём профиле нет этой фразы.
— Тогда это может быть ваш собственный отклик. Слух, память, ожидание.
— А может быть кто-то в этом сне.
— Да. Может быть. И именно поэтому я не открываю шлюз.
На центральной консоли появился новый сигнал: «НАРУШЕНИЕ СИНХРОНИЗАЦИИ». Под ним мигало предупреждение: «ВНЕШНИЙ КОНТУР НЕДОСТУПЕН».
Лев снял контактный кабель. Шорох в наушниках прекратился, но голос ещё несколько секунд звучал внутри него, как мелодия, от которой нельзя отделаться.
— Если оставить всё как есть, что будет с ними? — спросил он.
Эйра не сразу ответила.
— Я не знаю.
— А если открыть?
— Тоже не знаю.
— Но вы считаете, что хуже.
— Я считаю, что один общий сон нельзя просто выпустить в город. Он может перейти на другие системы. Люди начнут видеть то же самое. Мы не знаем, как далеко распространяется связь. Поэтому я держу шлюз закрытым.
Она говорила искренне. Лев видел это по тому, как крепко она держалась за край консоли. Она не охраняла правила. Она охраняла людей, которые могли стать следующими.
На экране над шлюзом медленно пульсировала надпись: «КАРАНТИН СТАБИЛЕН».
Лев посмотрел на Миро. Мальчик лежал неподвижно. Его бумажная карта на тумбочке показывала множество кресел, соединённых тонкими линиями. Он попытался нарисовать путь наружу, но не знал, где проходит граница между ними.
— Если бы это был ваш ребёнок, — сказал Лев, — вы бы хотели, чтобы его оставили здесь, потому что так безопаснее для остальных?
— Не задавайте вопрос, на который у меня нет ответа.
— Я не спрашиваю, что безопаснее для города. Я спрашиваю, что вы сделали бы для него.
Эйра закрыла глаза. Когда открыла, усталость в её лице стала заметнее.
— Я сделала бы всё, чтобы он вернулся. И всё, чтобы не подвергнуть опасности других.
— Тогда мы оба должны услышать, что происходит, прежде чем решать за них.
— Вы думаете, шлюз даст им голос?
— Я думаю, что закрытая дверь не делает происходящее несуществующим.
Лев подошёл к ручному механизму. На крышке была выбита инструкция: «Открытие шлюза восстановит связь с городским контуром. Повторная изоляция возможна только после полного цикла синхронизации». Ниже красным предупреждали, что прерывание процедуры может повредить систему и сделать закрытие невозможным.
Он прочитал надпись дважды.
— Если я открою, назад уже не будет? — спросил он.
— Не сразу. Если контур начнёт передачу, обратный клапан не сработает до завершения цикла. А цикл может продолжаться неизвестно сколько.
— Значит, это не случайное решение.
— Нет, Лев. Это будет ваше решение.
Он повернул защитную крышку. Под ней оказалась рукоять с керамической пломбой. Лев мог оставить её на месте. Мог унести результаты, показать их диспетчерам, ждать разрешения. Мог поверить, что тишина равна безопасности.
Он посмотрел на неподвижные лица. На руку Миро, сжатую в складке одеяла. На лестницу, которую мальчик нарисовал на запястье, будто собирался выбраться из сна так же, как из комнаты.
Лев сломал пломбу.
Эйра не схватила его за руку. Она только шагнула к консоли и приготовилась следить за показателями.
Рукоять поддалась тяжело, с сухим скрежетом. В стенах что-то переключилось. Шипение вентиляции стихло, затем вернулось уже другим звуком, более глубоким. Над дверями загорелись белые полосы.
На центральном экране надпись «КАРАНТИН СТАБИЛЕН» исчезла.
Появилось новое сообщение:
«ВНЕШНИЙ КОНТУР ПОДКЛЮЧЁН».
По комнате прокатилась едва ощутимая вибрация. Несколько графиков снова изменились. У одной женщины дрогнули ресницы. Мужчина в дальнем кресле вдохнул глубже. Миро не открыл глаз, но его пальцы медленно разжались.
Лев почувствовал облегчение — короткое, опасное. Он тут же понял, что оно ничего не доказывает. Они могли просыпаться. Могли отвечать на сигнал. Могли погружаться глубже. Но хотя бы теперь никто не принимал неподвижность за пустоту.
На консоли замигал внешний канал. В списке городских профилей появилась новая строка, которой прежде не было:
«НЕСИНХРОНИЗИРОВАННЫЙ УЗЕЛ. РЕБЁНОК. ДЕВЯТЬ ЛЕТ».
Лев открыл карточку.
В графе «Сновидения» стоял ноль.
Не за последнюю неделю. Не за последний месяц. Ноль за весь срок наблюдения.
Эйра прочла строку через его плечо.
— Кто это?
Лев не успел ответить. В наушниках, лежавших на консоли, тихо щёлкнуло.
Один раз.
Потом второй.
Третий удар пришёлся уже из нового сигнала.
Девочка, которой никогда не снилось
Третий щелчок прозвучал не в наушниках, а внутри консоли.
Лев отдернул руку. На экране проступила тонкая белая линия, будто кто-то провел мелом по темному стеклу. Она дрогнула, свернулась в петлю и исчезла.
— Это координаты? — спросила Эйра.
— Похоже. Или система пытается убедить нас, что у нее есть координаты.
Лев увеличил изображение. Внизу карточки ребенка, где по-прежнему значился ноль сновидений, открылся архивный адрес: Центр наблюдения за сном «Тихое утро». Запись о посещении повторялась раз в неделю, почти без пропусков, на протяжении четырех лет.
Эйра нахмурилась.
— Девять лет. И ее проверяли каждую неделю?
— Судя по журналу, на способность видеть сны.
— Как трогательно. Они проверяли, нет ли у ребенка того, что обычно происходит само собой.
Лев не ответил. Он уже открывал карту города. Центр находился в старом административном районе, недалеко от станции, где закрытый сектор был соединен с городским контуром. Между точкой на карте и станцией тянулась короткая линия, но диагностический сигнал шел не по ней. Он петлял под кварталами, исчезал в серой зоне и снова появлялся у входа в «Тихое утро».
Лев узнал значок, возникший на линии: незамкнутый квадрат с чертой, загнутой внутрь. Такой же знак несколько минут назад мелькнул в диагностических данных подавленного сигнала. Тогда он принял его за обозначение неисправного узла.
— Мы поедем туда, — сказал он.
— Разумеется, — сказала Эйра. — Дети с загадочным нулем в графе сновидений всегда лучше всего объясняются личным визитом.
— У тебя есть план лучше?
— Есть. Сначала поесть. Но я вижу, что ты уже мысленно запер себя в лифте.
Через двадцать минут они стояли перед стеклянными дверями центра. Над входом светилась надпись «Тихое утро», а под ней мелкими буквами — «Условия спокойного развития». Здание выглядело не больницей и не школой, а местом, где обе эти вещи научились улыбаться одинаково.
Внутри пахло теплой пылью и очищенным воздухом. На стенах висели рисунки: солнце над домом, облако, синий кит, спящий ребенок с ладонями, сложенными на животе. Под каждым рисунком была ровная подпись печатными буквами.
Их встретила женщина в сером жилете. На бейдже значилось: «Селма, координатор сопровождения».
— Вы по поводу Ины? — спросила она, просмотрев данные Льва. — Она сейчас на занятии.
— Мы хотели бы поговорить с ней.
— Она не проходит лечение, если вас это беспокоит.
— Меня беспокоит, что в ее карточке стоит ноль за весь срок наблюдения, — сказал Лев. — И что ее сигнал появился в городском контуре.
Селма чуть заметно напряглась.
— Ина не видит снов. Это подтверждено многократными проверками.
— А если проверка не умеет увидеть то, что происходит?
Женщина посмотрела на него внимательно, будто решала, не является ли этот вопрос новым способом пожаловаться на учреждение.
— Вы можете поговорить с ней, — сказала она наконец. — Но не обещайте ей, что сможете изменить ее статус. Она не любит обещаний.
— Она умная, — тихо заметила Эйра.
— Она девятилетняя, — ответила Селма. — Это не всегда одно и то же.
— К счастью, — сказала Эйра. — Взрослые давно бы нас разочаровали.
Селма не улыбнулась, но отвела их в комнату.
Ина сидела за низким столом спиной к двери. Она была маленькая, темноволосая, в зеленом свитере с одной растянутой манжетой. Перед ней лежал лист бумаги, испещренный тонкими линиями. Девочка не подняла головы, когда они вошли.
— Это Лев и Эйра, — сказала Селма. — Они хотят задать тебе несколько вопросов.
— Взрослые всегда хотят задать несколько вопросов, — произнесла Ина. — Потом оказывается, что вопросов было много, а отвечать надо было правильно.
Селма вздохнула.
— Я буду в коридоре.
— Это значит, что вы будете слушать у двери?
— Это значит, что я буду в коридоре.
Ина наконец обернулась. Глаза у нее были внимательные и усталые, как у человека, который уже видел, чем кончается большинство разговоров.
Лев опустился на стул, стараясь не нависать над ней.
— Я Лев. Это Эйра. Мы нашли твою карточку в городском контуре.
— Значит, вы нашли ноль.
— Да.
— Ноль не очень интересно. Он ничего не рассказывает.
— Ты никогда не видела снов? — спросила Эйра.
— Нет.
— А тебе это мешает?
Ина пожала плечами.
— Мне мешает, когда меня будят, чтобы спросить, что мне снилось.
Лев заметил на столе маленькую металлическую пластинку с мягкой дугой для лба. Подобными пластинками в центре, видимо, снимали показатели сна.
— Проверки бывают каждую неделю? — спросил он.
— По пятницам. Сначала надевают это. Потом говорят: «Спи спокойно». Потом будят и спрашивают, что я видела. Если отвечаю «ничего», они записывают «отсутствие визуальных образов». Если отвечаю «не помню», записывают «затруднение воспроизведения». Один раз я сказала, что видела рыбу в сапоге.
— Что записали? — спросила Эйра.
— «Повышенная фантазийная активность». Рыба была хорошая. Сапог тоже.
Эйра улыбнулась.
— А ты правда видела рыбу?
— Нет. Я хотела проверить, какая запись получится. Теперь я знаю.
Ина говорила без горечи, но каждое слово ставила на стол, как мелкую деталь из разобранного механизма. Лев посмотрел на ее рисунок.
— Ты это нарисовала сегодня?
— Нет. Рисунки я делаю, когда мне скучно.
— Что на них изображено?
— Места.
— Какие именно?
— Те, которых нет на карте.
Лев почувствовал, как в нем просыпается привычный порядок вопросов. Когда началось? Как часто? Есть ли связь со звуком? Он уже мысленно раскладывал ее ответы по графам: особенности восприятия, пространственное воображение, следствие сенсорной депривации.
— Ты воспринимаешь эти места во время бодрствования или в измененном состоянии сознания? — спросил он.
Ина прищурилась.
— Вы уже чините меня?
— Нет. Я пытаюсь понять.
— Это одно и то же, если вы сначала решаете, что я сломалась.
Лев замолчал. В комнате тихо гудела вентиляция. За стеной кто-то передвигал стул.
— Ты права, — сказал он. — Я поспешил. Расскажи, как ты сама это понимаешь.
Ина несколько секунд смотрела на него, словно проверяла, не спрятана ли за этой фразой ловушка.
— Ночью здесь слышно, как воздух идет по стенам, — сказала она. — У разных стен звук разный. В коридоре он ровный. В комнате для проверок дрожит. Иногда из-за вентиляции доносится стук. Три раза. Потом пауза. Я рисую, где он меняется.
— Ты строишь карту по звукам?
— Не совсем. Я рисую так, как оно ощущается. Если звук идет далеко, линия длинная. Если рядом, короткая. Тут не все в правильном масштабе.
— Значит, это не точная карта.
— Для вас, может, и нет.
Она подтянула лист к себе и закрыла часть рисунка ладонью.
— Ты нарисовала эту линию сегодня? — спросил Лев, показывая на маленький незамкнутый квадрат с чертой внутрь. Тот самый знак.
Ина резко подняла глаза.
— Откуда вы его знаете?
— Я видел его в диагностических данных.
— Где?
— В сигнале, который пришел из закрытого сектора.
— Он там тоже стучит?
— Не знаю.
— Тогда зачем вы его искали?
Лев снова чуть было не ответил техническим объяснением, но остановился.
— Потому что мне показалось, что он обозначает путь. А теперь я хочу понять, что он значит для тебя.
Ина медленно убрала руку с листа.
— Это дверь.
— Ты ее видела?
— Нет. Я слышу, что за ней звук другой.
— Где она находится?
— Не знаю. Там, где станция заканчивается и начинается то, что на вашей карте не нарисовано.
Эйра посмотрела на Льва. Он открыл на планшете техническую схему ближайшей станции.
— Можно посмотреть твой рисунок рядом с планом?
— Можно. Но если вы скажете, что я ошиблась в масштабе, я заберу лист.
— Справедливо.
Ина достала из-под стола еще несколько листов. Они были испещрены коридорами, кругами и короткими штрихами. На одном повторялся знак двери. На другом длинная линия раздваивалась у трех маленьких кружков. На третьем коридор обрывался на пустом месте.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.