Мой Лимонов. Мелодия общей судьбы

У бара что-то разбили, и Мишель закричала про полицию. Бруклинского кто-то держал под руки. Прибежавшая на закрытый уже балкон – «наконец-то! хватит уже, надоели!» – Данута сказала, что Вячеслав сошёл с ума и схватил кухонный нож. Недаром у Вячеслава предки были осетинами!

Вернувшийся на балкон Владик хохотал сквозь слёзы.

– Этот мудак, ваш Гейнзбур, ой, он свой хуй вытащил. Ну и мудак! – он, видимо, был не очень обижен, потому что всё-таки смеялся.

Машку, конечно, заинтересовало, какой у Гейнзбура член.

– Ой, ну я не разглядел там. Под столом… Да ну, какой у него хуй может быть? Ой, ну мудило… Сволочь Габби со своими тарелками не дал мне петь!

Тут как раз и появился Габби с поднятым уже пальцем.

– Влядик, никогда больше этого не делай!

– Что я сделал? Что? Вы не видите, что я пою для клиента? Вы лезете со своими тарелками, когда я пою для клиента!

– Я сервирую клиента! Попробовал бы ты сервировать!

– А что я по-вашему делаю? Мешаю? Я им делаю спектакль! Я пою! «Очи чёрные» – это вам не хуй собачий!

– Подавать шашлык – это специальное дело. Я уж не говорю о «canard aux oranges»[16]!!!

– «Очи чёрные» – это ого! Какое специальное дело. Я уж не говорю о «Старушке»!

Габби ушёл, продолжая бормотать о шашлыках и канарах. Артисты с радостью принялись развивать любимую тему – как им мешают, как их ни во что не ставят, как их унижают и вообще – как им мало платят!

Бруклинские убежали. Вячеслав успокаивал себя водочкой. Мишель бубнила под лампой о «русских свиньях». А барменша Ира – молоденькая, совсем еврейская девушка из Ленинграда – защищала бруклинских: «Они тоже клиенты!»

Машка спускается к туалету, где кабинка телефона автомата, звонить писателю.

* * *

«Если бы я ебалась с Антуаном, у меня всегда были бы деньги. Но я еду домой.

Он вчера вернулся под занавес, и мы все – я, Терезка и он – отправились в „Кальвадос“. Наорались и напились.

Виски сауэр. Стэйк тартар. Старый Джо дымил сигарой, подаренной ему Антуаном, и пел неизменную „Джорджию“. Антуан и я, под моё дирижирование, орали „Коменданте Че Гевара“. Знал бы Че – он бы нас расстрелял. Пошлятина, конечно, жуткая.

Какие-то в „ролексах“, в шубах, на „мерседесах“ и „БМВ“ под шампанское – или виски сауэр – дают деньги музыкантам в сомбреро за исполнение песни о типе, который их всех ненавидел. Всё прибирают к рукам, всех героев.

Антуан довёз меня до стоянки такси на углу Елисейских и Жорж Сенк, сунул в лапу ещё двести. Это видела проститутка.

Уже два с лишним года она там. И в снег, и в дождь. Она не понимает, вероятно, откуда я выползаю с букетами в два, три, четыре часа ночи? В Париже нигде, видно, нельзя жить, чтобы рядом – на лестнице, во дворе, под окном – что-нибудь не строили бы, не ремонтировали. И ещё – всегда и всюду слышны колокола церковные.

Писатель мне надоел своим рвением к победе. Такое впечатление, что творчество даже не существует для него больше, есть только цель. Он боится потерять час времени, проведя его со мной. Потому что за этот час можно написать две страницы. Сволочь! Я хочу ебаться, проклятый писатель!»

– …two o'clock. The news read by…

Парижское время было на час вперёд. Кот певицы разодрал несколько пар колготок. Он, как мальчишка-хулиган в отсутствие родителей, устраивал в квартире погромы. Ночью. Днём он спал. С лестницы был слышен шум сверла. Певица пошла в ванную смывать make up, не смытый ночью.

– Какой-то хуй уже написал пьесу про Чернобыль. И по Би-би-си сейчас будет спектакль. «On May Day» – тоже про Чернобыль. И бывшая советская диссидентка-феминистка тоже написала что-то про Чернобыль. Почему никто не написал про катастрофу на атомной станции в Англии, происшедшую тридцать лет назад? О которой сообщили только сейчас. Потому что, по английским законам, такой секрет можно только через тридцать лет сообщить. Почему никто не шлёт им обвинений, проклятий?! Все заняты проклятиями и обвинениями в адрес СССР.

Напялив шляпу и чёрные очки, певица побежала за сигаретами и пивом. Оставив на двери квартиры записку «Will be right back». Телефон был отключён за неуплату.

Уже на лестнице она услышала какие-то фанфары с улицы, выкрики в рупор, звон колокольчиков и бубна. Пробонжурив свою проститутку, всегда скромно улыбающуюся, певица увидела на углу Сен-Дени и своей улицы живую ламу. Жёлто-грязную. На ней стояла клетка с попугаем. Какой-то мужик вёл на поводке козу с бубенчиками, на плече у него сидела обезьянка и била в бубен.

Певица вышла на Сен-Дени – толпа теснилась по тротуарам. Проститутки хлопали в ладоши, визжали и хохотали. Некоторые – как на перерыве – сидели на краю тротуара и лизали мороженое. Кто-то бросал из окон монетки. Шарманку катила здоровая бабища в юбках и безрукавке, как у писателя. Такую дублёнку без рукавов писатель называл Селиновкой. «Холодать стало, пора Селиновку надевать», – говорил писатель. Певица думала, что писатель, видимо, очень хорошо к себе относится. Ценит себя. Все сравнения себя у него с великими. О стрижке своей в годы поэзии, в Москве, он говорил – как у графа Алексея Толстого. Певица называла такую стрижку – «под горшок». Плащ свой серый, из Америки привезённый, – певица ненавидела этот плащ! – он называл Хамфри Богартским. Ничего от гангстера или детектива Богарта, на взгляд певицы, в плаще не было. Он был мерзко-кримпленовым, дурацко-коротким, и писатель затягивал его в талии, подчёркивая таким образом свой невысокий рост. Певица как-то подумала, разглядывая близорукого писателя, – без очков, в постели, – что нос его похож на утиный, и тут же, взглянув на портрет-постер Марлен Дитрих, висевший на стене, решила, что и у неё тоже утиный. Писатель использовал это сравнение. С Марлен Дитрих! Не с уткой!!! Писатель любил чёрные костюмы и это было – как Мисима! И гимнастикой он занимался, потому что надо всегда быть в форме, для достойной встречи со смертью. Этика и поведение самурая – «Хагакуре» Ямамоты, в интерпретации Мисимы. Для певицы же сравнения он подбирал, очень неприятные ей, – со своей недоверчивой мамой, с соседкой Клавой, с курящим, как паровоз, соседом-милиционером, с матерью первой жены – курящей перед зеркалом, с драной кошкой, с камикадзе, с явлением природы, с кривенькой мордой и всё в таком духе. «Явление природы» и «драная кошка» были хорошими находками – справедливо замечала Машка.

Шарманка издавала жалобные звуки. Певица вошла в табачную лавочку. Слово «лавочка», впрочем, не подходило этому модерновому шопу. Блестящие и дорогие курительные принадлежности были выставлены на прилавках, в витринах вдоль стен. Здесь также были ручки, и певица с завистью смотрела на них. Она очень любила ручки с перьями, чернильные, но они стоили не дешевле трёхсот франков. Она купила свои две пачки «Кент лонг» и побежала в корейский. Шарманка так и жаловалась.

– Искусство ли это? – думала певица. – Ведь для выступающего самое главное заставить слушателя сопереживать, чтобы наплыв чувств и эмоций был. И вот эта бабища крутит ручку машины и заставляет загрустить. И что же? Но кто-то ведь придумал эту мелодию когда-то. Потом её перенесли на листы с дырочками… Но именно присутствие машины заставляет совершенно забыть о начальном процессе творчества. Не машинном. Сегодня любой кретин приобретает машины и сочиняет свои симфонии. И не выходя из дома исполняет их. На машинах! Поэтому, когда их просят спеть или сыграть «live», они оказываются безголосыми или не умеющими играть в две руки (!) на пьяно. В «Разине» мы и нравимся – если нравимся! – тем, что на самом деле умеем.

Рядом с корейским, в бумажно-газетном магазине, она купила плёнку – чтобы фотографировать кота. Назло писателю певица называла кота Пумой.

Вернувшись в свой подъезд и проверяя почтовый ящик, певица обнаружила открытку с видом на египетские пирамиды. Тип по имени Андре посылал ей привет и поцелуи. «Прислал бы билет в Египет, старый мудак!» Машка могла быть жуткой блядью, надо сказать. Этого типа, месье Андре, она затащила к себе домой, орала «Fuck me! Fuck me!», а наутро не помнила, как он здесь, у неё в постели, очутился. Она, правда, помнила, что у месье Андре ничего не получилось. Он тоже помнил – поэтому, видимо, считал необходимым посылать Маше открытки из всех уголков мира, где он отдыхал, набирался сил для нового рывка с русской девушкой, может быть. Но жестокая Мария выбросила его открытку в мусор, как и воспоминания о нём.

Радио в квартире оставалось включённым. Спектакль о Чернобыле закончился, и теперь звучал голос Рейгана. Какое-то интервью. Машка Рейгана ненавидела, как и он ненавидел порой русских и советских людей. Неизвестно, что он делал в эпоху маккартизма, так как остался на своём месте. «Well», – говорил Рейган, как всегда, начиная любую свою фразу с этого пародируемого уже комиками «вэлл». «Он говорит, как старик, совращающий маленькую девочку, протягивая ей конфетку, – „Well, little girl…“»

Машка пошла за пивом, засунутым в морозилку для молниеносного охлаждения, и из кухни услышала о том, что «американцы человечны и гуманны»:

– Имея после войны атомную бомбу, мы могли повелевать всем миром. Но мы этого не сделали!

– Сукин сын! – закричала певица из кухни, где на самом видном месте стояла большущая свинья-копилка. – Они людоеды просто… Да, но как можно от людоедов требовать не кушать человечину, это у них в генах…

Свинья-копилка была подарена Машке писателем на день рождения. И недоверчивая, как мама писателя, Машка думала, намёк ли это на то, что она, Маша, свинья? Она вернулась в комнату и зло выключила приёмник – одно из немногих её приобретений в самостоятельной жизни. Накопляемых денег в свинье хватало только на оплату квартиры.

Писать у неё не было настроения – как будто у тебя всегда есть настроение петь?! Ты же поёшь тем не менее! – и она уселась перечитывать – в который уже раз! – написанный давно текст.

Крок Хоррор

Я очнулась лежащей посередине комнаты, среди мусора. Видимо, я потеряла сознание на несколько минут. Скелетик рыбки отклеился от бедра – я встала и пошла в спальню. Я нашла красную свечу и вставила её в подсвечник. Зажгла её и легла в постель. Наверное, мне всё причудилось…

Ли пришёл, когда свеча уже потухла, расплылась и вылилась за края подсвечника. Он тихо пролез под одеяло и прижался своей грудью к моей спине, прилип, врос. «Делай мне хорошо», – вздохнул он. Я повернулась и стала водить рукой по его затылку, не такому уже колючему, как только после стрижки. Мы обнимались и, медленно целуясь, проваливались в сон.

Мне снилось, что я туннель. Чёрный и бесконечный, шпаловый путь. Ребристо-волнистый, как на нёбе за верхними зубами. Я пасть. Я кого-то заглатываю. Кого – я не знаю. Только туннель, пасть ощущает. Нет. Просто – знает. Кто-то упирается надо мной в стену, в старый скрипучий шкаф. И я проваливаюсь опять, ещё глубже, будто во второй сон во сне.

Мне прямо в лицо прошептали «Fucking bitch». Я открываю глаза и вижу её любовника, Семишоно, – ирландца, шотландца, француза и алкоголика. Мы узнаём друг друга и ненавидим.

Я скашиваю глаза влево и вижу Ли. Он лежит на животе, с закинутыми над головой руками. Как убитый в спину. В комнату вкатывает калека-японец на вилл-чеар[17]. На коленях у него металлический травелер кит[18]. Японец хихикает и кричит: «Анеле!». Ли лежит с добрым лицом. Он даже чуть улыбается. Ему снится что-то хорошее. Не мокрые родители.

И вот входит Она. Как громко и злобно стучат её каблуки! Они принадлежат чёрным замшевым сапогам. Она в накидке и в шляпе с пёрышками убитого тетерева. У неё недокрашены губы. Рот приоткрыт. Не от страсти, а от выпирающих передних зубов. Она сбрасывает с себя накидку и бросает её на калеку японца. Он жалобно ругается, путаясь в накидке. На него же приземляется шляпа с убитым тетеревом.

У неё длинные прямые волосы. Бледные и ниже плеч. На ней ничего теперь нет. Кроме волос. Но почему-то следы от трусов – отпечатки их швов бегут вокруг талии и по бёдрам – от больших трусов. Может быть, она сняла их за дверью. Она быстро и уверенно идёт к шкафчику в углу комнаты, у окна во двор, где орёт попугай-югославов. Она открывает шкафчик. В квадратик стёклышка вставлена открытка с чьим-то серебристым задом. Она наклоняется над нижней полкой, и я вижу чёрное между её ног, сзади. Она не раз здесь была и открывала шкафчик… Или Ли открывал… Она достаёт кожаные браслетики наручники с цепочками, и к одному браслету привязан полосатенький – сине-белый – ремешок, потому что он не дотягивается до ножки кровати. Она достаёт ещё длинный чёрно-лаковый чехол. Футляр. Она всё знает. В нём огромный резиновый член. Ли ебал её этим членом, и они сидели на постели потом и удивлялись – как глубоко он вошёл в неё! Больше чем наполовину! Другой его конец она не вставляла в него, потому что после такого члена только «Fist fucking»[19].

Она садится ему на ноги, прямо под девочкино-мальчиковой его попкой, раздвинув ляжки, как на коня.

Как по-разному можно сказать об одном и том же! Он – голенькая розовая щёлка. Я – лысая пизда. Волосы седеют не только на голове. В старости я буду красить их хной и в паху. У неё уже лысая. Такими лысыми могут быть глаза, когда всё лицо загримировано, а ресницы – нет. У неё – лысые глаза. У неё – лысая пизда.

Она кладёт этот монстровский член ему на поясницу в маленьких шрамиках, доставшихся от мамы-татарки. Японец даёт ей травелер кит, и она достаёт из него вибратор, привезённый из Рима. К нему у неё множество наконечников. Розовенькие, разных форм – они как детские соски. Она надевает на вибратор одну и суёт себе в рот. Сосёт соску!

Прекрасная Анеле! Выпирающие передние зубы её оскалены – они запачканы помадой. Она слизывает её с зубов, показывая изнанку языка в венах. Припухшие её сосцы косят в стороны, как у только что родившей кошки. Щёки круглее грудей. Прядь прямых волос падает ей на лицо – она дёргает головой, как в судороге, – кролик перед смертью – отмахиваясь от волос. Она тыкает соской между своими ляжками и причитает детским голоском с московским «а». «Я маленькая бедная девочка…» Опять облизывает соску и опять тычет ей. «И в пипку, и в попку! Гадкие мужчины ебали, совали свои хуи и в пипку, и в попку!» И тут же, возбуждённая своими жалобами о себе, она шепчет уже по-женски: «Ещё, ещё!» Я слышу хлюпающий и в то же время острый звук: «клац! клац!» И она настойчиво твердит: «Ещё! Ну же, ну же!»

Ли недвижим. Он улыбается во сне. Он хочет так, видимо. Если убить их вместе, они обязательно встретятся на том свете. Хотя он считает, что, конечно же, попадёт в рай, так как ничего дурного в своей жизни не совершил. Она же, она, как и подобает женщине, исполняющей роль «фамм фаталь» – роль исполняющей! – не забывающей, когда даже хуй сосёт, о принятии фатальной позы, встречающей в позе, отработанной годами – окно, в чёрном, коньяк, – она рассчитывает на ад.

Я вижу её большой палец ноги – он будто раздавлен в детстве, в песочнице, когда она не захотела поделиться песком. У неё пьяно детский голос: «Я маленькая девочка, никто не любит меня» – и она прикладывает рахитичные ручки к большим щекам. И уже не соску, а монстровский член суёт между ляжек. Между своей лысой щелью и его мальчиково-девочкиной попкой. Она приподнимается и садится на него раскрасневшейся лысой щелью, варёной клешнёй рака. Она захлопывается на нём – «клац!» – своей полой клешнёй – «клац!» И уже стук её каблуков по квадратикам пола – «клац!» – голый звук. Как продолжение, как заглатывание выеденной, полой клешней: «Клац!»

Они уже уходят. «Клац!» И омерзительно-комично покачивается резиновый хуй.

* * *

«Враг нужен мне живым!» – думала певица. И в отличие от той, что висела у неё на стене, – то есть на стене висел зад той, фотография её зада – той, кого она ненавидела за то, что писатель был страстно, смертельно влюблён когда-то в неё, певица не молила потусторонние силы о смерти Врага. Как делал Враг на кладбище Пер-Лашеза, у могилы Аллана Кардека – спиритуалиста, а по всей вероятности – жулика. Враг придавал жизни остроту. Злость и энергию, хорошо сказывающиеся на творчестве… Враг был наполовину выдуман певицей. Как когда-то наполовину была выдумана она, прекрасная Анеле, писателем и поэтом.

То, что писатель и Врагиня недолгий период жизни формировали свой вкус вместе, было очевидно. Во всех ранних произведениях писателя присутствовал образ «белой лэди» – «пушистой жопы» в пушистых же тряпочках, шляпках, пёрышках, чулочках и кудряшках, нечто дорогое и недоступное. Как дочь генерала, в которую писатель был тайно влюблён в детстве. Врагиня же сама признавалась в своих неизданных произведениях – потому что она хотела быть поэтом и писателем – в том, что любит бабушкины сундуки с пожелтевшими кружевами, переложенными газетами. И нафталином! – восклицала певица и добавляла к образу «белой лэди» её действительную фотографию мещанки, прижавшей к худосочной груди портретик Царя Гороха, в окружении Марий Николаевн, тётушек и пирогов, в парике и шляпке, среди нищих поэтов с заплатами на локтях.

Певица коллекционировала анекдоты о Врагине. Она с радостью представляла, как муж Врагини, граф, идёт… на работу в банк. И надевает чёрные нарукавники! Она с восторгом видела Врагиню в бальном платье посреди залы замка за столом, и с потолка в тарелку Врагини – падает штукатурка! Кроме штукатурки, в тарелках почти нет еды, и сестра Врагини – толстая и бедная – бежит в магазин подкупить продуктов. То, что муж Врагини был похож на жабу, – по описанию самой же Врагини, – певицу совсем не радовало. Внешность мужчин ей казалась совсем не значительной, и Ален Делон ей был безразличен. Ей даже казалось провинциальным любить мужчину за внешность. Куда больше удовольствия певица получала от того, что Врагиня лжива и притворна. Что она недовольна своей жизнью с графом и прибегает в Париж. Идя в ногу со всем человечеством, которое издавна окружало себя инструментами для приближения удовольствий, Врагиня привозила с собой вибраторы, на случай, если ирландец, шотландец, француз был пьян. Одним из наказаний Врагине певица лелеяла мечту о приглашении той в клуб певцов Республиканского Погребка – они осмеивали опаздывающих и называли их шляпки трусами.

Волей и неволей, мы принимаем участие в воспитании тех, с кем живём, – и писатель вздыхал иногда в дневнике, что на party он видел такую, какие ему нравятся. А певица отчётливо помнила девочку из пригорода с белыми жидкими волосами, в капроновом мамином – 50-е годы – платье и бабушкиных перчатках. Это был отголосок «белой лэди» – к которой прибавлена блядовитость. Писатель, в отличие от Врагини, менял свои вкусы и с гордостью в голосе замечал, что в воскресные дни мужчины будто выводят своих подруг на прогулку: «Все с болонками, а я с сенбернаром!» – говорил он певице. Она с грустной радостью отмечала, что в этом её немалая заслуга.

Врагиня же законсервировалась на века и пропахла бабушкиным нафталином. В писателе она любила не писателя, а себя, созданную писателем, отчаянно углубляя и разрабатывая роль «белой лэди»… в которую писатель больше не верил: «Я не верю уже в эту даму…», образ которой разбивал… но литература не поспевала за жизнью! И этот образ был, хотя писатель и говорил, что он «больше не тот дурак!», имея в виду, что больше его «белые лэди» не впечатляют.

Маше было грустно, потому что, когда он был «тем дураком», он был способен на порывы и страсти, и он хотел «вместе – с проститутками, блядьми, нищими – вместе!». И Маша видела себя на месте Врагини, потому что тоже искала того, с кем вместе[20]. Заодно! Все её мужчины – мужья и просто – быстро разгадывались ею, она всё о них знала, могла наперёд предугадать их поведение, поступки, реакции. Писатель же хранил какую-то тайну. Вовсе неправильно думать, что только для женщины важно оставаться «загадкой»! Маша не могла жить с людьми, которые не вызывали в ней любопытства. Писатель же что-то таил, скрипя на табурете. Писатель пыхтел с гантелями в руках и хранил тайну. И когда Маша ушла… тайна не была разгадана, нет! Поэтому и было обидно.

Певица наша, конечно, поступала неразумно. Вместо того чтобы гнать от себя все эти грустные мысли, она, наоборот, разжигала их в себе и упивалась своим горем. Часами перечитывая свои дневники, выискивала несчастные страницы. Она могла составлять список негативных качеств писателя, всех его нехороших поступков по отношению к ней, но даже в отчаянном настроении этот список обычно перечёркивался, переписывался, и получалось, что писатель самый лучший мужчина в её жизни. Под лучшим мужчиной подразумевались совсем не сексуальные его способности, а что-то спиритическое, метафизическое. Она могла сказать о нём – человек из моего племени. Да, и вот она не смогла ужиться с ним. Как и та, которую она презирала. «Унижение!» – кипела Машка. И то, что их отношения продолжались и писатель говорил, что ничего не изменилось, для певицы было обидной насмешкой. Она уже не была частью его жизни, когда над вами двумя одна крыша, вы делите одну постель, освещены одной лампой, пьёте одну воду и смотритесь в одно зеркало.

* * *

Французская подружка – соседка певицы – приходила всегда без звонка. Даже когда у той был телефон. Так уж было заведено. Она заходила по пути куда-то. Потому что Фаби, как называла подружку певица, была человеком общественным и всё время куда-то, к кому-то шла. То ли на вернисаж, либо на коктейль, то ли в издательство, либо на встречу. У себя дома, на рю Мандар, она бывала редко. И певица всё удивлялась – когда же та успевает что-то написать – пусть и писала она пока небольшие заметки, статьи, репортажи и интервью, – если всё время куда-то идёт!? К тому же эта самая Фаби, уверенная, что в ней есть венгерская кровь, была девушкой увлечённой. Она, как и певица, увлекалась алкоголем. Певица, правда, могла пить и рабоче-крестьянское, за 8 франков литр. Французская же девушка с венгерской кровью за свою кровь переживала и не портила её дешёвыми винами.

Не имея постоянного заработка, она, при наличии денег, в момент оплаты какой-нибудь статьи, могла тут же все эти денежки и растратить, выписывая чеки на сто с лишним франков за пару бутылочек винца, беседуя долго и с толком с винным продавцом. Через пару дней она могла, правда, забежать к певице и стрельнуть у той пятьдесят франков. Заодно помыться, потому что душ у неё был сломан и денег на починку, разумеется, не было. Вероятно, в этом и заключалось основное различие между человеком, живущим у себя дома, на Родине, и чужаком. В конце концов, та же Фаби могла при совсем плохих делах поехать к родителям, отсидеться в провинции. Или родители могли приехать к ней и починить душ, а заодно подкинуть пару сотен.

Это вовсе не значит, что певица – чужак – была очень экономной, аккуратной в обращении с деньгами. Совсем нет! Но всё-таки, когда у неё появлялись деньги, она не бежала в ресторан объедаться лангустами или устрицами, она покупала стэйк вместо курицы. А остальное складывала в копилку. Платить за квартиру. Фаби же месяцами не платила. Видимо, потому, что жила в своей квартире уже очень давно, хозяева её знали и доверяли. Певица же с приближением дня платы трясущимися руками открывала свинью копилку по нескольку раз в день и пересчитывала сложенные вчетверо бумажки. Когда их не хватало, молилась Дьяволу: «Пусть придёт какой-нибудь маленький арабчонок в кабак и даст мне пятьсот, как раз не хватает, а, Люциферчик?!»

– Он всё-таки очень дикий, твой кот. Ты должна дать ему больше свободы!

Певица запускает Фаби в квартиру и торопливо закрывает дверь, которую уже сторожит кот. Фаби-таки похожа сейчас на венгерскую девушку. Лицо в овале платка, ярко-чёрные глаза блестят. Она не красит ресницы, но о них нельзя сказать «лысые», как о глазах Врагини. О Врагине Фаби знает и смеётся над певицей, крутя пальцами у виска. У Фаби кулёк с жареными каштанами. И Машка вспоминает свою маму и её рассказы о Париже, в котором едят жареные каштаны. Певица так никогда и не попробовала жареных каштанов.

– Ну что, ты опять сидишь дома и страдаешь? Бедная я, бедная… – смеётся Фаби, закуривая немецкую сигарету «НВ».

Певица убирает разбросанные листы в папку. Фаби ей нравится тем, что она нетипичная француженка куколка. Ж. Э. Алье[21] назвал её пропавшим, потерянным мальчиком. На мальчика она, впрочем, похожа только короткой стрижкой. Но, видимо, энергию и характер было принято считать чем-то мальчишечьим среди французов. Может, в Фаби действительно есть венгерская кровь… Кот лезет за жалюзи в шкаф, и певица кричит ему по-русски: «Пума, нельзя!»

– Конечно, он такой дикий из-за твоего голоса!

– Неправда. У него просто нарушен режим, – оправдывается Машка, а кот пустился в бег по кругу, цепляясь когтями за ковёр. – Из-за моего голоса, я как-то думала, я не смогла бы нянчить своего маленького ребёночка. Он бы умер от страха.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».