Пустота и пламя. Истории тех, кто встретил разлом.
- -
- 100%
- +
Колм перечитал слова трижды. Он не знал эльфов. Он не знал даже, существовали ли они на самом деле. Отец никогда не говорил о них. В библиотеке не было ни одной книги. Но карта не врала. Она вела туда. И подпись была сделана не его рукой — но она знала о драконьей крови. Она знала о том, что он выпустил пленника.
Колм сложил карту и сунул за пазуху. Рядом с той, что дала ему ведьма. Две карты. Две дороги. Одна — к артефактам. Вторая — к эльфам.
Он вышел из подземелья. Сел на коня. Фляга с кровью дракона в седельной сумке всё ещё была тёплой. Он повернул коня на запад. К Королевству, которого не должно было существовать. К эльфам, в которых он не верил. К новой правде, которую он не просил.
До «Увядающего королевства» было полдня пути. Колм не торопился. Он ехал шагом, держа флягу в седельной сумке, и чувствовал, как она отдаёт тепло через кожу. Тёплая. Тяжёлая. Как чужая жизнь, которую он нёс с собой.
Эльфийское королевство встретило его тишиной. Деревья стояли голые, хотя сезон был тёплым. Не холод — отсутствие тепла. Воздух не колол кожу, он просто не согревал. Как будто само время здесь текло иначе, медленнее, тяжелее. Колм ехал через пустые улицы. Никто не вышел к нему. Никто не спросил, кто он. Только ветер шуршал сухими листьями, которых не должно было быть весной.
Он нашёл замок не сразу, тот врос в землю, как корень, и не выглядел как жилище правителя, скорее, как склеп. Стены из серого камня, без окон, без украшений. Только одна дверь, приоткрытая, как приглашение войти.
Колм спешился, привязал коня и вошёл. Внутри он увидел длинный и узкий зал, без окон, без факелов. Единственный свет просачивался через щели в потолке. В центре зала сидел эльф. Старый, седой, с лицом, покрытым морщинами. Эльфы не стареют. Но этот старел. На его коленях лежал небольшой камень, гладкий, серый, похожий на речную гальку.
— Я знаю, зачем ты пришёл, Колм МакГрат, — сказал эльф не оборачиваясь. — Но я не могу тебе помочь.
Колм не стал подходить ближе. Остановился в дверях, положил ладонь на рукоять меча — не угрожая, просто по привычке.
— Мне нужен артефакт, — сказал он. — Чтобы закрыть Печать. Демоны рвутся в мир.
Лаэрон усмехнулся — сухо, беззвучно. Не обернулся, но голос стал острее, как лезвие.
— Демоны рвутся в мир. Печать треснула. Тысяча лет — и всё те же слова. Ты думаешь, ты первый, кто пришёл с горящими глазами? Вы все одинаковые. Фанатики, которые видят демонов там, где их нет. Ты даже не знаешь, что такое Печать на самом деле. Но ты уже готов умереть за неё.
Он помолчал. И добавил тише, но не мягче:
— Это смешно, человек. Это трагично. И это — единственное, что вы умеете.
Колм молчал. Он не знал, что ответить.
— Садись, — сказал эльф. — Если ты пришёл просить, сядь. Выслушай меня. Хотя бы это ты можешь сделать.
Колм сел. На холодный каменный пол, напротив эльфа. Расстояние между ними было как стол — не близко, не далеко.
— Меня зовут Лаэрон, — сказал эльф. — Я правитель этого королевства. И я умираю. Как и мои деревья. Как и мои подданные. Мы умираем уже триста лет. И никто не приходит спасти нас.
Он поднял камень с колен и протянул его Колму. Тот взял. Камень был холодным, но внутри него что-то тихо вибрировало, как голос на грани слышимости.
— Это память, — сказал Лаэрон. — Не магия. Не артефакт в твоём понимании. Это голос. Один из тысячи, что хранятся в этой стене.
Он кивнул на стену за его спиной. Колм только сейчас заметил — каждая трещина в камне была не трещиной, а стыком. Тысячи маленьких камней, сложенных в огромное полотно.
— Мы не записываем свою историю, — сказал Лаэрон. — Мы храним её в голосах. Каждый камень — это чей-то голос. Чья-то жизнь. Когда мы умираем, мы не уходим — мы остаёмся здесь, в этой стене, и говорим с теми, кто готов слушать.
Колм смотрел на камень в своей руке. Он был холодным. Но внутри него — тепло, как от дыхания.
— Ты пришёл за артефактом, — сказал Лаэрон. — Вот он. Этот камень. Ты должен выбрать, чей голос ты возьмёшь с собой — и он будет звучать внутри тебя, пока ты не закроешь Печать. Если ты выберешь неправильно — он сломает тебя. Если правильно — он даст тебе силу.
— Как я узнаю, какой правильный?
— Ты узнаешь это так же, как узнал, что нужно выпустить дракона. Не разумом. Чем-то другим.
Колм молчал. Он смотрел на камень, и внутри него — пустота, которая стала привычной, отзывалась эхом.
— Ты знаешь? — спросил Лаэрон тихо. — О моей дочери.
— Нет.
— Её звали Сильвана. Она была первой, кто поверил людям. Триста лет назад, когда Печать только начала трескаться, люди пришли к нам. Они сказали: «Мы не можем закрыть её сами. Ваша магия нужна». Моя дочь ушла с ними. Она хотела помочь. Она верила, что можно договориться.
Лаэрон замолчал. Его руки дрожали — чуть заметно, как сухие листья на ветру.
— Люди убили её, — сказал он. — Не демоны. Люди. Испугались её силы и убили. А потом вернулись к нам и сказали: «Ваша дочь погибла в битве. Она была героиней». Я не поверил. Я пошёл искать правду. И нашёл её.
Он поднял глаза на Колма. В них — не ненависть. Не злоба. Только боль, такая глубокая, что у неё нет дна.
— Я искал триста лет. И нашёл только пустоту. Ты знаешь, что это такое, человек. Я вижу это в тебе. У тебя внутри — такая же пустота. Я не знаю, как ты её получил. Но ты носишь её в себе.
Колм медленно кивнул. Он не спрашивал, откуда Лаэрон знает. Это было видно. Может быть, эльфы чувствовали такие вещи, как драконьи дети чувствуют пустоту.
— Да, — сказал Колм тихо. — Я отдал свои сны ведьме, чтобы получить карту. Чтобы найти артефакт. Чтобы найти кровь дракона.
— И ты нашёл?
— Я нашёл человека, который сидел в подземелье моего замка двадцать лет. Я выпустил его. Он отдал мне свою кровь.
— И ты носишь её в себе.
— Да.
Лаэрон посмотрел на него долго. Потом сказал:
— Ты не такой, как твой отец.
— Откуда ты знаешь моего отца?
— Я знаю всех, кто приходил сюда за артефактами. Твой отец был здесь. Сорок лет назад. Он тоже просил помощи. Я отказал ему.
Колм почувствовал, как внутри что-то шевельнулось — не холод, не тепло. Что-то между.
— Почему ты рассказываешь мне это? — спросил он.
— Потому что ты не похож на него. Он требовал. Ты просишь. Он угрожал. Ты сидишь. Он сказал, что ему нужна сила. Ты сказал, что тебе нужно спасти мир. Это разные вещи.
— Ты прав, — сказал Колм тихо. — Но я всё равно уйду с твоим артефактом. Я не могу позволить демонам прорваться. Даже если для тебя это пустые слова.
— Я знаю, — ответил Лаэрон. — Поэтому я не прогоняю тебя. Ты первый человек, который не врёт. Ты действительно веришь в то, что говоришь. Но ты не знаешь всей правды.
Колм молчал. Ждал.
— Печать не только держит демонов, — сказал Лаэрон. — Она держит нас. Эльфов. Тысячу лет назад мы были могущественны. Люди испугались и создали Печать — не чтобы запереть демонов. Чтобы запереть нас. Демоны пришли позже. Ты просишь меня помочь тебе запечатать нашу тюрьму.
Колм смотрел на него. И внутри — пустота. Но теперь она гудела, как раскалённый металл.
— Я не знал, — сказал он.
— Знаю. Поэтому я не ненавижу тебя. Но я не могу дать тебе артефакт просто так. Ты должен выбрать.
— Что выбрать?
— Кем ты хочешь быть. Спасителем мира — или спасителем нас, потому что одно исключает другое.
Колм смотрел на стену с голосами. На тысячи камней, в каждом из которых — жизнь.
— Я не могу выбирать, — сказал он. — Я должен спасти всех.
— Тогда выбирай камень. Не мой. Не моей дочери. Выбери тот, который сам тебя позовёт. И он будет твоим артефактом. Но помни: его голос будет с тобой всегда.
Колм медленно подошёл к стене. Протянул руку. Камни засветились — тусклым, голубоватым светом. Тысячи голосов заговорили одновременно — тихо, как шёпот ветра.
Он смотрел на стену. И вдруг заметил: один камень светился не голубым. Золотым. Тёплым, как кровь дракона на его пальцах.
Он коснулся его. И внутри — голос. Тихий, знакомый:
«Ты отдал сны, сэр МакГрат. Но это не пустота. Это место, где был ты».
Колм замер. Потомок Дракона. Тот, кого он выпустил.
— Этого не может быть, — сказал он.
— Может, — ответил Лаэрон. — Эльфийская память хранит всё, что касается нас. Если ты нёс его кровь, если он оставил след в тебе — его голос мог оказаться здесь. Ты выбрал его, потому что он уже внутри тебя.
Колм сжал камень в ладони. И на миг его пальцы засветились — тёплым, золотым светом. Камень отозвался — тем же золотом.
— Это правильный выбор? — спросил он.
— Я не знаю, — сказал Лаэрон. — Но ты выбрал не разумом. Это и есть правда.
Колм взял камень. Он больше не был холодным. Он пульсировал — ровно, спокойно.
— Спасибо, — сказал он.
— Не благодари, — ответил Лаэрон. — Ты сделал это сам. Я только показал тебе стену.
Колм развернулся и пошёл к выходу. На пороге остановился.
— Она сказала перед уходом: «Я вернусь»? — спросил он.
— Да.
— Тогда она вернётся.
И он вышел. За дверями зала он увидел стену, которую не заметил раньше. В ней был один камень. Он светился мягким зелёным светом — тихо, ровно. И внутри него — голос. Женский, молодой, почти живой. Колм знал, что не должен касаться. Но он протянул руку и коснулся его — один раз, кончиками пальцев. На миг он услышал: «Я вернусь, отец». Зелёный свет вспыхнул — и погас. Колм убрал руку и вышел.
Он сел на коня, привязал камень к седельной сумке рядом с флягой крови дракона. Камни рядом — два. Один — голос дракона, золотой. Один — голос дочери эльфа, зелёный. Он взял их, хотя знал: не должен был. Он увозил с собой голос дракона и голос дочери. И чувствовал себя не спасителем — а вором, который забрал у эльфа последнее, что у него оставалось: надежду, что она вернётся.
Внутри — пустота. Но теперь в ней было тихо. Спокойно.
Колм развернул коня и поехал обратно — к багровому небу, к трещине, к Печати, которая ждала его.
Камень в седельной сумке пульсировал ровно и тепло — как второе сердце.
Подземное эхо
Колм ехал уже второй день. Камни в седельной сумке лежали рядом — золотой и зелёный. Один пульсировал ровно, как второе сердце. Другой молчал, но Колм чувствовал его тепло через кожу.
Он остановился на привале. Достал золотой камень — тот, в котором звучал голос Потомка Дракона. Сжал в ладони. И услышал:
«Ты взял меня с собой, сэр МакГрат. Теперь я буду говорить с тобой, когда нужно».
Колм не вздрогнул. Он уже привык к голосам внутри.
— Куда мне идти? — спросил он тихо.
Голос зазвучал снова — не громче шёпота, но отчётливо, как если бы Потомок стоял рядом:
«Артефакты — не оружие. Это ключи. Ты взял мою кровь. Ты взял голос эльфийской дочери. Теперь тебе нужна основа. Та, на которой держалась Печать. Её ковали гномы. В старых шахтах, под горой Крон-Тар. Я знаю дорогу. Я слышал о ней от твоего отца. Он говорил о шахтах, когда думал, что я сплю».
Колм замер. Отец знал. Он знал о гномах. И молчал.
— Почему он не пошёл туда? — спросил он.
«Потому что он боялся. Гномы замуровали себя живыми, чтобы удерживать Печать. Твой отец не хотел тревожить их жертву. Он предпочёл запереть меня в подземелье и надеяться, что этого хватит. Но этого не хватило».
Колм сжал камень. Он был тёплым.
— Ты знаешь, что я найду там?
Голос помолчал. Потом ответил:
«Я знаю, что ты найдёшь там правду. И она будет тяжелее, чем всё, что ты уже нёс. Но ты должен идти. Потому что, если не ты — никто».
Колм убрал камень. Сел на коня. Повернул на север к горе Крон-Тар, к шахтам гномов, к новой правде, которую он не просил. Он ехал и чувствовал, как в седельной сумке пульсируют камни — два сердца. Одно — драконье. Одно — эльфийское. И они вели его туда, куда он не хотел идти.
Гора Крон-Тар стояла на северной границе выжженных земель, как обломанный зуб. Колм подъехал к ней на закате, багровое небо отражалось в чёрных скалах, и казалось, что гора горит изнутри. Он спешился, привязал коня к сухому дереву и пошёл к входу. Тот был низким, узким, не для людей, гномы строили для себя.
Внутри темнота. Не та, к которой он привык. Густая, как вода. Факел в его руке давал света на три шага, всё, дальше ничего, только стены, шершавые, холодные, и запах металла, смешанный с пылью. Колм шёл медленно. Каждый шаг отдавался эхом, и казалось, что кто-то повторяет его движения — через секунду, через две. Он остановился, и эхо остановилось. Он пошёл, и эхо пошло.
Где-то далеко капала вода. Монотонно, как отсчёт времени. А потом он увидел следы. Сначала не понял, что это. Просто тени на стенах, неровности, но чем глубже заходил, тем отчётливее становились они. Борозды. Глубокие, как будто кто-то провёл по камню когтями. Не раз, не два. Десятки, сотни. Они шли вдоль стен, пересекали пол, уходили в темноту впереди.
Колм остановился. Прислонился к стене. Ладонь была мокрой, не от сырости, от пота. Сердце билось слишком громко, слишком часто. Он не боялся темноты, но боялся того, что могло быть в ней. Пошёл дальше. И вдруг — запах! Не металла, не пыли. Кислый, сладковатый, чужой. Живой. Колм не знал, чем пахнут демоны. Но знал, что этот запах не принадлежит этому месту. И что запах свежий.
Где-то впереди, за поворотом, послышался звук. Тихий, ровный, как дыхание. Или как скрежет когтей по камню. Или и то, и другое сразу. Колм замер. Прислушался. Звук повторился и стих. Колм сглотнул. Горло было сухим.
— Я не боюсь, — прошептал он. И не поверил сам себе. Он не знал, что увидит за поворотом. Но знал, что, если это демоны, он не готов. Не потому, что боится умереть. Он уже привык к мысли о смерти. Боялся, что не успеет и всё, что он собрал — кровь Дракона и камни памяти окажутся бесполезными. И тогда он умрёт просто ещё одним человеком, который не справился. С этими мыслями двинулся дальше. Каждый шаг давался тяжелее. Ноги наливались свинцом. Воздух становился плотнее, как будто земля сдавливала его со всех сторон. Факел в руке дрожал, и Колм не был уверен, что это от его собственной дрожи. Прошёл через зал, где пол провалился в чёрную бездну. Внизу — ничего. Только холод, поднимающийся из глубины. Перешёл по узкому каменному мосту, держась за стену, чувствуя, как камни крошатся под ногами. И наконец дошёл до последнего зала. Там было светло. Не от факелов. Стены зала были покрыты письменами, которые светились тусклым голубоватым светом. В центре зала стоял каменный саркофаг. Не для мёртвых, для живых. Сквозь щели в камне пробивался слабый голубой свет.
Колм подошёл ближе. Прикоснулся к камню, такому тёплому и нежному, словно живая кожа. И вдруг изнутри раздался голос. Не громкий, не шёпот. Спокойный, он говорил с Колмом, будто всю жизнь.
«Ты пришёл, — сказал голос. — Я знал. Я ждал тебя дольше, чем всех остальных».
В голосе не было радости. Не было надежды. Только усталость — такая глубокая, что Колм почувствовал её в своих костях. Он представил: триста лет сидеть в темноте, в камне, чувствовать, как мир трещит за стеной. И ждать. Просто ждать.
Колм прижался ладонью к камню, положил другую руку на рукоять меча — не угрожая, просто по привычке. Он чувствовал, как внутри саркофага бьётся что-то — не сердце, не дыхание. Воля. Триста лет в камне.
— Ты — гном? — спросил он.
«Я был мастером кузниц Крон-Тара. Меня зовут Торвин. Мы замуровали себя здесь, чтобы держать Печать. Наши тела спят. Но наша Воля — жива».
Колм молчал. Он смотрел на каменный саркофаг, на голубой свет, просачивающийся сквозь щели.
— Я пришёл за артефактом, — сказал он.
«Я знаю. Он здесь. Я держу его для тебя».
Колм посмотрел на стены. И только сейчас заметил: в центре зала, у подножия саркофага, лежал кусок металла. Небольшой, тёмный, почти незаметный.
— Если я возьму его, — сказал Колм, — вы очнётесь?
Голос помолчал. Потом ответил:
«Да. Мы очнётся. Но мир, который мы спасали, уже разрушен. Мы не знаем, что увидим, когда выйдем».
Колм смотрел на металл. На свои руки. На саркофаг.
— Вы проклянёте меня за это?
Голос зазвучал снова — тише, спокойнее:
«Мы не знаем. Мы не знаем, правильно ли ты делаешь. Мы не знаем, правильно ли мы поступили, когда замуровали себя. Мы просто хотели, чтобы мир остался. А теперь — мы не знаем, что осталось».
Колм подошёл к артефакту. Протянул руку. Остановился. Посмотрел на саркофаг. На голубой свет, который бился изнутри, как живой. Он думал о том, что они чувствуют сейчас. Знают ли они, что их жертва закончится через секунду? Или они уже забыли, что такое — быть живыми?
— Я не знаю, смогу ли я жить с этим выбором, — сказал он тихо.
Ответа не было. Только голубой свет мерцал в тишине. Он наклонился. Коснулся металла пальцами. И вдруг — вспышка. Он стоял в этом же зале. Но зал был другим. Заполненным. Вокруг стояли гномы — молодые, с горящими глазами, с руками, которые не дрожали. Те же стены — но без голубого света, без саркофага. Только наковальня, горн и огонь. Торвин стоял у наковальни. Он был молодым, его борода была чёрной, и он улыбался. Он поднял молот и ударил по металлу — раз. Два. Три. Каждый удар отдавался в теле Колма, как удар сердца. И Печать вспыхнула белым светом, как звезда, упавшая в землю.
Голос Торвина прозвучал в голове Колма: «Я делаю это для всех. Для людей. Для эльфов. Для тех, кого нет. Я не знаю, удержится ли она. Но я знаю, что я сделал всё, что мог». Вспышка погасла.
Колм стоял в пустом зале. Артефакт в руке был тёплым. Голубой свет в саркофаге дрогнул — и стал ярче. Он понял: гномы просыпаются. Не от того, что он забрал артефакт. От того, что их жертва закончилась.
— Я не знаю, правильно ли я делаю, — сказал он тихо.
Голос из камня ответил: «Мы тоже не знаем. Но мы знаем, что ты — первый, кто пришёл. И мы прощаем тебя. За то, что ты не оставил нас здесь».
Колм сжал артефакт. Повернулся. Пошёл к выходу. У выхода он остановился. Обернулся. Саркофаг светился ярче, чем прежде. По стенам пробегали трещины — не от разрушения, от пробуждения.
— Вы выйдете? — спросил он.
«Да. Мы выйдем. И увидим мир, ради которого страдали. Спасибо тебе, сэр МакГрат. За то, что ты освободил нас».
Колм кивнул. И вышел. Он сел на коня. Артефакт в седельной сумке лежал рядом с камнями — золотым и зелёным. Три. Голос дракона. Голос дочери. И теперь — металл, который держал Печать.
Он повернул коня на юг. К багровому небу. К трещине. К тому, что ждало его в конце. И внутри — пустота. Но теперь в ней было тихо. И Колм знал, что это не его пустота. Это все те, кого он встретил — ведьма, дракон, эльфы, гномы. Они остались в ней. И она перестала быть пустой.
Грех человеческий
Колм ехал на юг. Тишина внутри него стала другой — не пустой, а наполненной теми, кого он встретил. Потомок Дракона, который сидел в подземелье и не надеялся, что кто-то вспомнит о его существовании. Лаэрон, потерявший дочь и надежду. Гномы, замуровавшие себя в саркофаг, удерживающие силой Воли целостность Печати. Король, которого он ещё не знал, но уже чувствовал его усталость за сотни миль.
Колм привык к тому, что камни в сумке пульсируют по ночам. Он перестал замечать это — как перестают замечать тиканье часов или собственное дыхание. Иногда, на рассвете, золотой камень начинал тихо вибрировать, и Колм клал на него ладонь, чувствуя это движение — ровное, спокойное, чужое. Он не знал, что это значит. Он просто привык. Оно стало частью его мира, как шум ветра или стук копыт.
Колм смотрел на дорогу и думал о каждом из них. О том, как они отдавали — не потому что хотели, а потому что устали. И только ведьма была совсем не понятна Колму. Ему казалось, что она не хотела забирать его сны. Она просто поняла, что он не уйдёт, и выбрала меньшее зло. Но он не знал, зачем ей его сны. Она сказала: «Я тоже не сплю уже семьдесят лет». Но он не спросил, зачем ей чужие сны. Она живёт одна, перебирает травы, молчит. Сны нужны тем, кто хочет жить чужую жизнь. А она уже живёт свою — тихую, размеренную, никому не нужную. Зачем ей видеть море, которого она никогда не видела? Зачем ей мать, которую она не знала? Зачем ей поле, по которому она никогда не бегала? Он не знал. И это беспокоило его больше, чем потеря снов. «Может быть, — думал он, — она просто хотела, чтобы я перестал быть собой. Чтобы я стал пустым, как она. Может быть, она не одинока — она просто хочет, чтобы кто-то разделил её пустоту. Или, может быть, она просто хотела, чтобы я ушёл. А сны — небольшая плата за то, что я побеспокоил её тишину».
Колм сжал поводья. Он не знал ответа, знал только, что каждую ночь проваливается в темноту, просыпается без ощущения, что жил. Сны не возвращались. Он даже не знал, скучает ли по ним или просто привык к их отсутствию. «А нужны ли мне вообще сны? — спросил он себя. — Сны — то, что я потерял, но, возможно, я их никогда и не ценил. Море, мать, поле... всё это было просто воспоминаниями. А теперь у меня есть голоса. Дракон, эльфы, гномы... я слышу их. Они внутри меня. Разве это не те же сны?» Но он знал, что это не так. Сны были его. Голоса — чужие.
Колм знал о короле не от отца. Не из манускриптов, которых в библиотеке Глен-Ши почти не осталось. Он узнал о нём из карты — той самой, что нашёл в камере потомка Дракона. Не первой, что он выменял у ведьмы. Другой. Старой, выцветшей, с чужой подписью, лежащей в седельной сумке у самого дна. На ней почти не было названий. Только линии, горы, реки. И одна точка на юге, отмеченная чёрным крестом.
Он долго не знал, что там. Думал, это просто метка, оставленная тем, кто рисовал карту. Но потом голос Потомка Дракона зазвучал в его голове — негромко, но отчётливо, как всегда, когда нужно было сказать что-то важное:
«Там — король. Не тот, кто правит с трона. Тот, у кого последний ключ. Твоя карта знает больше, чем ты думаешь. Или та, кто её рисовала, знала. Она не случайно попалась тебе».
Колм сжал поводья. Кто-то, кто оставил эту карту в темнице, знал о короле. Знал о драконе, об эльфах, о гномах. Знал всё. И молчал. Или просто не считал нужным говорить.
Он не знал, что ждёт его в столице. Не знал короля — жестокий он или справедливый, умный или глупый. Знал только, что у него есть то, что нужно. И что он не отдаст его просто так. Колм ехал и чувствовал, как камни в сумке пульсируют ровно и тепло. Голос дракона, голос дочери, металл гномов — они вели его. К королю. К последнему артефакту.
Город встретил Колма шумом и суетой. Люди спешили по улицам, торговцы выкрикивали цены, дети бежали за голубями. Рыцарь смотрел на них и чувствовал, что он уже не часть этого мира. Эти люди жили так, как будто завтра будет таким же, как вчера. Он же знал, что завтра может не наступить.
Королевский дворец стоял на холме — белый, огромный, с золотыми крышами. Колм вошёл внутрь. Стражники пропустили его — он был рыцарем, а рыцарей пропускали к королю неотлагательно, у них был доступ круглосуточно.
Внутри всё из мрамора, золота, дорогих тканей, величественно и почему-то давяще. Древняя усталость ощущалась в воздухе. Та, которая чувствуется в старых зданиях, в стенах, видевших слишком много.
Короля Колм нашёл не в тронном зале, а в небольшом кабинете, за столом, заваленным бумагами. Его Величество поднял глаза, когда рыцарь вошёл, и отложил перо.
— Сэр МакГрат, — сказал он. — Я думал, ты мёртв.
— Почти, Ваше Величество, — ответил Колм.
Король усмехнулся — не зло, не весело. Просто устало.
— Я слышал, что ты собираешь артефакты. Дракон, эльфы, гномы. Сказки, если честно.
— Это не сказки.
— Я знаю, — сказал король. — Я видел небо. Я знаю, что что-то не так. Но я не знаю, что именно. Скажи мне. Садись, в ногах правды нет.
Колм сел напротив. Рассказал. Коротко, без деталей. О Печати, о трещине, о демонах. О ведьме, драконе, эльфах, гномах. О том, что ему нужно последнее — кольцо.