Моя идеальная поБеда

Глава 3

Дина

Если бы мне кто-то две недели назад, в тот самый жуткий вечер в кафе, сказал, что я буду жить в пентхаусе с видом на Кремль и всерьез рассуждать о высокой кухне с личной экономкой олигарха, я бы, наверное, покрутила пальцем у виска. Моя жизнь до этого происшествия была до предела простой, приземленной и, честно говоря, довольно серой. Работа в архиве среди пыльных папок, вечные попытки угодить Андрюше и его маме своими «правильными» диетическими супчиками, от которых у самой уже скулы сводило, и бесконечное чувство вины за то, что я никак не вписываюсь в стандарты их «элитного» мира. А тут — бац! — и я сижу на огромной, сияющей хромом и мрамором кухне, которая больше похожа на лабораторию поваров-мишленовцев, и пытаюсь понять, как не сойти с ума от всей этой роскоши.

Первое утро в доме Андрея Демидова началось с того, что я умудрилась заблудиться по дороге из гостевой спальни в туалет. Спальня по размерам превосходила всю мою однокомнатную хрущевку в Перово, и я, спросонья запутавшись в бесконечных дверях-невидимках, едва не рухнула в огромную декоративную напольную вазу, которая, по моему авторитетному мнению, стоила как чугунный мост. На мое счастье, вазу я только качнула, поймав её в самый последний момент бедром, отчего та издала угрожающий гул.

— Батюшки, Диночка, осторожнее! — из-за кухонного острова вынырнула Наталья, экономка Андрея, женщина очень приятной, монументальной комплекции, в которой я сразу почуяла родственную душу. — Шеф уехал на раннюю встречу, велел тебя не будить и подать завтрак, как проснешься. Ты как себя чувствуешь-то после вчерашнего полета?

— Чувствую себя так, будто меня сначала переехал каток, а потом аккуратно упаковали в шелка, — честно призналась я, усаживаясь на высокий барный стул и тут же едва не соскользнув с него из-за непривычно гладких штанов трикотажного костюма, который Наталья мне выделила. — Наталья, скажите честно, ваш шеф всегда такой... ну, директивный? Спасает женщин на дорогах, привозит к себе, заставляет переодеваться? Это у него хобби такое благотворительное?

Наталья весело рассмеялась, выставляя передо мной чашку с ароматным кофе и тарелку с какими-то бледными, унылыми тостами и сиротливым кусочком авокадо.

— Что ты, милая! Андрей Андреевич к себе вообще никогда никого не привозит. У него тут крепость, личная зона. Вчера, когда он тебя на руках внес — насквозь мокрую, в этом твоем кирпичном пальто, — у меня аж сердце зашлось. Он ведь ледяной обычно, как айсберг, слова лишнего не вытянешь. А тут глаза так и сверкают, командует: «Наталья, сухую одежду, чай, доктора Илью на утро вызови!» Я его таким злым и собранным давно не видела. Видать, зацепило его то, как с тобой эти... Савельевы поступили. Он ведь фальшь и несправедливость на дух не переносит.

Я вздохнула, уныло ковыряя вилкой авокадо. Мой желудок, привыкший к нормальной, сытной еде, при виде этого зеленого недоразумения жалобно заурчал.

— Наталья... а можно нескромный вопрос? Это вот — мой завтрак? Я, конечно, понимаю, что я девочка крупная и мне, по мнению семьи Савельевых, давно пора закрыть рот на амбарный замок, но от этой травы я просто протяну ноги прямо на вашем красивом полу.

Экономка всплеснула руками и заговорщически подмигнула мне:

— Да я сама этот здоровый рацион терпеть не могу! Но шеф строго следит, чтоб продукты были био, эко и без лишнего жира. Сам-то он ест как птичка — утром белок, вечером стейк сухой. А мне каково? Я ведь готовить люблю, чтоб с душой, чтоб соус шкворчал!

В моих глазах, кажется, вспыхнул фанатичный огонь истинного кулинара. В Перово меня все знали как человека, который из обычного куска минтая и двух луковиц может соорудить шедевр, за который в ресторане отдали бы половину зарплаты. А уж мои пироги с уткой и брусникой... Андрюша Савельев, хоть и строил из себя эстета, за эти пироги готов был душу продать, пока его матушка не заявила, что «тесто развивает в Дине плебейскую дородность».

— Наталья, — я пододвинулась ближе к острову, заговорщически понизив голос. — А что у нас есть в холодильнике из нормальных продуктов? Ну, там, птица, мясо, травки какие-нибудь, специи? Давайте сделаем так: шеф ваш приедет голодный и уставший, а мы ему вместо этого сушено-вареного кошмара подадим кое-что особенное. Я вам помогу. Поверьте, я готовить умею так, что даже самые суровые мужчины начинают улыбаться и подписывать любые указы.

Наталья сначала испуганно округлила глаза, а потом ее лицо расплылось в довольной улыбке. — А давай, Диночка! Рискнем. У нас там как раз отличная телячья вырезка лежит и свежие сморчки привезли. Шеф любит грибы, но я их обычно просто отвариваю солью...

— Просто отваривать сморчки — это преступление против человечества! — ужаснулась я, сползая со стула (при этом умудрившись зацепить носком напольный коврик, который тут же поехал в сторону, но я удержалась за край стола). — Нам нужен коньяк для фламбирования, немного жирных сливок — и пусть Андрей Андреевич считает, что это секретный фитнес-соус по особому французскому рецепту.

Следующие три часа мы с Натальей провели в абсолютном кулинарном экстазе. Я порхала по кухне, насколько позволяла моя комплекция и чужие тапочки, которые то и дело сваливались с ног. Мы приготовили нежнейшую телятину в соусе из сморчков с добавлением капли тимьяна, а на гарнир я соорудила пюре из сельдерея и пастернака с печеным чесноком — получилось воздушно, легко и безумно вкусно, без грамма лишнего сливочного масла, так что никакой диетолог бы не подкопался. Когда по пентхаусу пополз этот умопомрачительный, домашний, уютный аромат, двери лифта тихо звякнули, и в прихожую вошел Демидов.

Я тут же испуганно замерла с поварешкой в руках, внезапно осознав всю неловкость ситуации: сижу в его доме, хозяйничаю на его кухне, укутанная в фартук Натальи с какими-то дурацкими цветочками. Андрей Андреевич остановился на пороге кухни, медленно снял свои неизменные черные кожаные перчатки, и его строгий, пронзительный взгляд грозовых глаз скрестился с моим испуганным лицом. Он потянул носом воздух, и его брови удивленно поползли вверх.

— Наталья, у нас сменился шеф-повар? — негромко спросил он, и в его голосе проскользнула едва заметная, теплая искорка.

— Андрей Андреевич, это все Диночка! — преданно сдала меня экономка, сияя от гордости. — Она такое сотворила с телятиной, у меня аж слюнки текут. Вы присаживайтесь, попробуйте!

Демидов молча прошел к столу, сел и выжидающе посмотрел на меня. Я, стараясь не дрожать руками, положила ему порцию, аккуратно полив мясо соусом. Сама присела на краешек соседнего стула, чувствуя себя школьницей на экзамене. Мысли в голове путались: «Ну, Дина, ну зачем ты полезла со своими кастрюлями? Он же олигарх, он привык к ресторанной еде, сейчас скажет, что это слишком жирно или плебейски...»

Андрей отрезал кусочек мяса, обмакнул в соус и отправил в рот. Он жевал медленно, с абсолютно непроницаемым лицом, закрыв глаза. Минута тянулась как вечность. Наконец он открыл глаза и посмотрел на меня так, будто увидел впервые.

— Это... потрясающе, Дина, — тихо и очень веско произнес он. — Я не ел ничего вкуснее последние лет пять. В ресторанах соус делают химическим, а здесь... здесь есть душа. Как тебе удалось добиться такой текстуры от пастернака?

Я с облегчением выдохнула, едва не выронив салфетку.

— Секрет в запеченном чесноке и капле мускатного ореха, Андрей Андреевич. И вообще, путь к сердцу мужчины, даже если он управляет огромным холдингом, все равно лежит через желудок. Вы извините, что я тут раскомандовалась... Просто ваше авокадо на завтрак выглядело так, будто оно само хочет покончить жизнь самоубийством.

Демидов негромко, искренне рассмеялся — и этот звук оказался удивительно приятным, разрушающим его образ ледяного бизнесмена. — Ладно, кулинарную дипломатию ты сдала на отлично. Но теперь нам пора заняться второй частью нашего плана. Савельевы должны увидеть не просто сытую и довольную девушку, а женщину, которая им не по зубам. Жан привез туфли. Иди примерь, нам нужно оценить масштаб катастрофы с твоей походкой.

«Масштаб катастрофы» оказался поистине планетарным. Когда я увидела эти замшевые шпильки высотой с Останкинскую башню, у меня внутри все похолодело. Кое-как натянув их на свои пухлые ножки, я поднялась и тут же почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мои бедра зажили какой-то своей, отдельной от остального тела жизнью, а колени предательски затряслись.

— Так, Дина, стоп, — Андрей встал напротив меня, скрестив руки на груди. — Ты сейчас похожа на новорожденного жирафика, который пытается удержаться на льду. Ну-ка, сделай шаг вперед.

Я сделала шаг, замахала руками, как ветряная мельница, и со словами «Мама дорогая!» полетела бы прямо на журнальный столик, если бы Демидов не поймал меня. Его сильные, жесткие руки подхватили меня за талию. От неожиданности я вцепилась пальцами в его кашемировый пуловер, уткнувшись носом прямо в его плечо. Вдохнула запах его парфюма — дорогой табак, кедр и что-то неуловимо опасное, хищное. Мое сердце заколотилось как сумасшедшее, и это было вовсе не от страха упасть.

— Извините, — прошептала я, пытаясь обрести равновесие и густо краснея. — Мой центр скажем так эксцентричности из-за... некоторых выдающихся объемов сверху немного смещен вперед. Я физически не могу ходить как эти ваши подиумные вешалки.

Андрей не отпустил меня сразу. Он бережно, но крепко удерживал меня, заставляя выпрямиться. Его руки в черных перчатках скользнули к моим лопаткам, мягко сводя их вместе.

— А мне не нужны вешалки, Дина, — его низкий голос прозвучал прямо над моим ухом, вызывая толпу мурашек вдоль позвоночника. — Подиумные девицы одинаковые, как под копирку, в них нет жизни. А в тебе есть порода. Твоя фигура, твои изгибы — это не недостаток, это твое оружие, если уметь им пользоваться. Не пытайся семенить, не пытайся казаться меньше, чем ты есть. Ты крупная, роскошная женщина. Неси свой вес так, будто это королевская мантия. Ну-ка, расправь плечи, подними подбородок. Смотри не на туфли, смотри на меня.

Я подняла голову и встретилась с его взглядом. В его серых глазах не было ни капли насмешки или брезгливости — того, чем меня годами пичкал Андрюша Савельев, когда я пыталась примерить что-то ярче серого балахона. Там было только холодное, спокойное восхищение и уверенность, которая магия образом передалась и мне.

— Вот так, — одобрительно кивнул Демидов, делая шаг назад, но продолжая держать меня за руку, подставляя свое плечо в качестве опоры. — Шаг. Уверенно. С бедра. Представь, что перед тобой сейчас стоит Марина Ивановна и пытается оценить твою «дородность». Что бы ты ей сказала?

Я вспомнила перекошенное от праведного гнева лицо несостоявшейся свекрови, когда она выговаривала мне за лишний кусок хлеба, и внутри меня вдруг проснулась такая отчаянная, веселая злость, что я даже про туфли забыла.

— Я бы сказала ей, что её бриллианты выглядят так же фальшиво, как и её манеры, — дерзко ответила я, делая широкий, уверенный шаг вперед. Каблук звонко стукнул по сланцевому полу. — И что её сыночек — маменькин сынок, у которого вместо хребта министерская методичка.

— Отлично! — Андрей впервые за все время улыбнулся по-настоящему, открыто и хищно. — Вот эту злость и эту гордость держи внутри себя. Еще шаг, Дина. Ты идешь в «Метрополь» не оправдываться. Ты идешь забирать свое достоинство. С процентами.

И я пошла. Один шаг, второй, третий. Конечно, я все еще слегка покачивалась, и один раз туфля предательски скользнула по гладкому камню, отчего я смешно вскрикнула и ухватилась за Андрея, но страха больше не было. Было только пьянящее, горячее чувство свободы. Из зеркала в гостиной на меня смотрела крупная, пышная, но удивительно статная женщина с пылающими щеками и живым, дерзким взглядом. И я впервые подумала, что эти две недели действительно изменят мою жизнь навсегда.

Глава 4

Андрей

Я никогда не верил в терапию, реабилитацию и прочие сказки для слабых. Мой бизнес-опыт, жесткий и порой циничный, доказывал одну простую истину: если система дала сбой, её нужно либо немедленно демонтировать, либо полностью перепрошить. С Диной я выбрал второй вариант. Последние две недели мой пентхаус напоминал закрытый штаб по подготовке сложнейшей спецоперации, где из испуганной, израненной чужой жестокостью девушки методично выковыривался бронированный, роскошный монолит.

Каждое мое утро теперь начиналось на сорок минут раньше обычного. Я спускался на кухню, пока Дина еще спала в гостевом крыле, и лично контролировал то, что Наталья отправляла ей на подносе. Никаких жестких, изнуряющих диет, которые в свое время практиковала моя бывшая жена Каролина, превращая еду в культ, а каждый лишний грамм — в повод для грандиозной многочасовой истерики. Дине нужно было вернуть здоровье, а не вогнать её в очередной виток психологического стресса. Доктор Илья Владимирович, которого я выдернул из ведомственной клиники, полностью подтвердил мои догадки: у девчонки был гормональный сбой после старой автомобильной аварии, помноженный на ежедневные, изощренные издевательства Савельевых. Ее организм просто защищался от стресса, выстраивая барьер из лишних килограммов, а эти ничтожества добили её самооценку.

Савельевы… При одной мысли об этом семействе во мне просыпался холодный, расчетливый хищник, привыкший дожимать своих оппонентов до конца. Сергей Александрович, глава их мелкого чиновничьего клана, за эти две недели буквально оборвал телефоны моей приемной. Он умолял о личной встрече, прикрываясь министерскими связями и интересами строительного сектора. Его будущая невестка Кристина, дочка замминистра, чья девелоперская контора трещала по всем швам от скрытых долгов, тоже пыталась выйти на меня через цепочку посредников. Они спали и видели, как мой инвестиционный холдинг подпишет многомиллиардный контракт на юбилейном банкете их сынка Андрея в «Метрополе».

Они готовили грандиозный триумф. Но они еще не знали, что я уже подписал секретный приказ о начале полной аудиторской проверки всех их скрытых счетов и офшоров. Я готовил для них не просто деловой отказ. Я готовил для них абсолютное, юридически безупречное и сокрушительное уничтожение. Они думали, что поймали бога за бороду, а на деле сами шли в капкан.

Дверь персонального лифта тихо звякнула, прерывая мои мысли. Я вернулся в пентхаус после выматывающего двенадцатичасового марафона в арбитражном суде. Адвокаты Каролины сегодня снова пытались оспорить наш бракоразводный контракт. Эта глянцевая кукла с обложки журнала никак не могла смириться с тем, что её грандиозный обман провалился с треском.

Я до сих пор отчетливо, во всех деталях помнил тот день, когда она без стука ворвалась ко мне на закрытый совет директоров, швырнула на полированный стол снимок УЗИ и с фальшивыми слезами заявила: «Я беременна, Андрей, ребенок точно твой! Перепиши на меня треть акций строительного направления, или я устрою такой скандал в прессе, что твои иностранные инвесторы разбегутся в ужасе».

Она просчиталась только в одном: я никогда, ни при каких обстоятельствах не поддаюсь на шантаж. Моя служба безопасности устроила ей независимую генетическую экспертизу прямо в клинике холдинга, и правда выплыла наружу вместе с именем какого-то итальянского фотографа, с которым она развлекалась на съемках в Милане. Развод был быстрым, ледяным и беспощадным. Я заблокировал все её счета, забрал подаренные пентхаусы и оставил её один на один с её огромными долгами и глянцевой пустотой.

С тех пор я искренне считал, что женщин для меня больше не существует. Они казались мне одинаковыми, просчитанными, механическими роботами с ценниками вместо глаз и ледяными схемами вместо сердец. Пока на мою машину из мартовского сырого тумана внезапно не вывалилось это кирпичное, плачущее, абсолютно живое чудо по имени Дина.

Я снял пальто, небрежно бросил его на руки подошедшей Наталье, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и прошел вглубь гостиной. И тут же замер на месте, удивленно потянув носом воздух.

По дому плыл невероятный, густой, умопомрачительный аромат домашней еды. Так пахло только в моем далеком, защищенном детстве, когда бабушка часами запекала мясо в старом чугунке на даче. Этот запах мгновенно, безжалостно пробил мою многолетнюю деловую броню, заставив уставший за день желудок болезнечно и требовательно сжаться.

На кухне царил контролируемый, веселый хаос. Дина, укутанная в какой-то совершенно нелепый фартук Натальи с аляповатыми, крупными ромашками, увлеченно шуровала большой деревянной поварешкой в сотейнике. Ее темно-каштановые волосы были небрежно заколоты на макушке какой-то пластиковой крабовой заколкой, пара пушистых прядей выбилась из прически и трогательно прилипла к раскрасневшемуся от жара плиты лбу. Она что-то весело, без умолку бормотала Наталье, смешно и активно жестикулируя свободной рукой, и в этот момент у нее на круглых щеках проступали те самые невероятно уютные, мягкие ямочки.

Внутри меня что-то перевернулось. Этот сухой, выжженный Каролиной пустырь, который я привык называть своей душой, вдруг заполнился странным, пугающим, но до безумия приятным теплом. Я поймал себя на совершенно дикой для меня мысли: последние три дня я ехал из офиса не просто в свою пустую, дорогую квартиру, а именно к ней. К этой неловкой, живой, парадоксально дерзкой девчонке, которая умудрялась спотыкаться на ровном месте, но при этом обладала удивительным внутренним светом. Я медленно, но бесповоротно влюблялся в неё, и это внезапное сознание собственной уязвимости заставило меня на секунду внутренне подобраться.

— Наталья, у нас сменился шеф-повар? — негромко спросил я, проходя к кухонному острову и аккуратно выкладывая на мраморную столешницу свои черные кожаные перчатки.

Дина вздрогнула от моего голоса, едва не выронив ложку прямо в соус, быстро обернулась и испуганно воззрилась на меня своими огромными, бездонными карими глазами. В них снова на долю секунды мелькнуло это её привычное, навязанное бывшим женихом: «Извините, я сейчас всё исправлю и уйду». Она смешно поправила съехавший фартук и заговорила, быстро глотая слова от волнения: — Андрей Андреевич! Вы уже вернулись? А мы тут... ну, в общем, ваше авокадо на завтрак выглядело так уныло и трагично, что я решила проявить кулинарное самоуправство. Вы, главное, не ругайте Наталью, это целиком моя инициатива, я её заставила! Садитесь скорее за стол, вы же голодный, наверное, как волк. После ваших судов-то и этих ужасных адвокатов.

Она суетилась, с трогательной заботой накладывая на фарфоровую тарелку нежнейшую телятину в густом, темном соусе из сморчков. Ее пухлые, мягкие пальцы слегка дрожали от волнения, и она, конечно же, умудрилась капнуть соусом на белоснежную тканевую салфетку, тут же трагически охнув и прижав руки к щекам.

Я молча сел за стол, наблюдая за каждым её движением. Взял нож и вилку, отрезал небольшой кусочек мяса, тщательно обмакнул его в соус и отправил в рот.

Это было не просто вкусно. Это было моё окончательное, безоговорочное и капитуляционное поражение. Мясо буквально таяло на языке, а соус, сдобренный каплей хорошего коньяка, сливками и свежими травами, взрывался на рецепторах такой невероятной палитрой домашнего вкуса, которую не мог повторить ни один шеф-повар из тех пафосных ресторанов, где я обычно ужинал с деловыми партнерами. Наш внутренний сухарь, как за глаза называли меня коллеги по холдингу, растаял за долю секунды, уступая место первобытному, чистому мужскому удовольствию и покою. Я почувствовал, как уходит напряжение из плеч.

— Это потрясающе, Дина, — тихо и очень веско произнес я, глядя прямо в её замершие, выжидающие глаза. — Я говорю абсолютно серьезно. В ресторанах еда мертвая, пластиковая, как и люди там. А у тебя... у тебя здесь настоящая жизнь. Спасибо тебе. Мне действительно это было очень нужно сегодня.

Дина вдруг густо, очаровательно покраснела до самых кончиков ушей, смущенно отвела взгляд в сторону и тихонько шмыгнула носом, принимаясь судорожно протирать и без того чистый край столешницы. — Ну... путь к сердцу мужчины, даже если он ворочает миллиардами и ломает чужие судьбы в судах, все равно лежит через желудок. Я рада, что вам понравилось. А то я уже перепугалась, что вы меня выставите вместе с моими сковородками.

Она даже не знала, насколько попала в самую точку. Путь к моему сердцу был не просто найден — она уже стояла в самом его центре, нагло и уверенно расположившись там своими маленькими ножками, и выгонять её оттуда мне хотелось меньше всего на свете.

— Ладно, с кулинарной дипломатией мы на сегодня закончили, — я поднялся из-за стола, возвращая лицу привычное, собранное деловое выражение, хотя внутри всё еще пело от сытости, уюта и тепла. — Жан привез финальную партию обуви для банкета. Пора оценить масштаб катастрофы с твоей походкой на каблуках. Иди переобувайся, Дина. Наш большой выход в свет состоится уже послезавтра.

Через десять минут она нерешительно явилась в гостиную. На ней были замшевые черные шпильки высотой в тринадцать сантиметров, которые Жан выбрал для её изумрудного платья. Выглядело это зрелище поистине эпично и монументально. Дина стояла на гладком полу, покачиваясь, как пизанская башня во время сильного землетрясения. Ее колени мелко и предательски дрожали, а руки были широко расставлены в стороны для поддержания хоть какого-то баланса. Она смотрела на свои мыски так, словно под ней была не комната, а пропасть.

— Так, стоп, — я скрестил руки на груди, изо всех сил сдерживая теплую улыбку. — Дина, ты сейчас очень похожа на новорожденного жирафа, которого впервые выпустили на замерзший каток. Сделай хотя бы один шаг вперед. Ко мне.

Она честно попыталась выполнить команду. Сделала один неуверенный шаг, её левая нога тут же поехала по полированному сланцу пола, она испуганно пискнула на всю гостиную: «Мама дорогая!» — и с закрытыми глазами полетела бы прямо лицом в острый угол журнального столика, если бы я мгновенно не среагировал.

Я сделал стремительный выпад вперед и перехватил её в воздухе. Мои руки жестко, надежно легли на её пышную, теплую талию, рванув её на себя и намертво прижимая к моему телу. От неожиданности и испуга Дина мертвой хваткой вцепилась пальцами в мой кашемировый пуловер, уткнувшись носом прямо мне в плечо и прерывисто дыша.

Пространство вокруг нас мгновенно, в один миг сжалось до размеров этого небольшого пятачка у кухонного острова. Я замер, ощущая всем телом её мягкое, податливое, абсолютно живое и настоящее тепло. От её волос пахло ванилью, корицей, домашней телятиной и немного дымком от плиты. Этот простой, уютный запах ударил мне в голову сильнее любого выдержанного, самого дорогого виски. Каролина всегда пахла удушающим, резким «Томом Фордом», за которым скрывался ледяной, шкурный расчет. Дина пахла самой жизнью. Настоящей, беззащитной, искренней и безумно притягательной. В этот момент мне захотелось больше никогда, ни при каких обстоятельствах не отпускать её из своих объятий.