- -
- 100%
- +
Мужчина удивлённо и несколько даже с возмущением глянул на нагловатого слугу и сказал:
- Голубчик мой, мало ли, что хозяин сказал, ежели хочешь и впредь жалованье получать, то поднимай немедля, не то будете ещё месяц на экономии сидеть.
При этих словах слуга, быстро смекнувший, что и зачем, тут же ринулся в комнату к Фёдору и начал нещадно его тормошить. Тот уже немного различал голоса в прихожей, но только не мог понять слов. И когда слуга шепнул, что о содержании говорить пришли, Фёдор чуть было не свалился с кровати. Он сел, а потом как был, в рубахе пошел в гостиную, куда без ведома уже успел переместиться утренний гость. Слуга побежал следом, с халатом и почти на ходу набросил его на хозяина. Фёдор вошел в гостиную и уставился на разглядывающего картину с обнаженной натурой, человека.
- Прошу великодушно простить, что не в состоянии как подобает встретить. Приболел немного, - Фёдор старался делать болезненный вид, хотя с постели у него и так вид был не очень.
Пришедший, в свою очередь, подозрительно уставился на Фёдора. Он как бы оценивал степень его болезни, в глазах угадывалось подозрение и настороженность. А тут, в подтверждение к внешнему виду, у Фёдора что-то защекотало в носу, и он громко чихнул три раза, чем окончательно поставил гостя в испуганное положение.
- Простите, простите, - повторял Федор и стал с силой теребить себя за нос. Тот стал красным и слезы, появившиеся от чиханья, так же сыграли благотворную роль в этом ловко разыгранном спектакле. Эффект был именно тот, что нужно. Гость попятился к двери и засуетился.
- Ну, что вы, не извиняйтесь, каждый может подхватить простуду, тем более, в такое время, - он уже повернулся, было, уходить, но Фёдор остановил его вопросом.
- А по какому поводу вы, собственно, посетили мою скромную персону?
- Да я, в общем-то, по поручению. Намеревался узнать о состоянии вашего здоровья.
- Это что же, со службы прислали?
- Именно. Именно. Так и есть. Ну, что же, я не буду долго вас задерживать. Так и отчитаюсь, мол, болеете. Прошу извинить. До свидания.
- Ну, что же, раз так, не смею задерживать, до свидания и вам, - Фёдор развернулся и пошел снова в спальню.
Когда дверь внизу захлопнулась, Фёдор выскочил из спальни и подошёл к слуге:
- Быстро за ним! Быстро. И без адреса не возвращайся.
- Слушаюсь, - тот выскочил из квартиры и ринулся в гущу людей, что заполняли улицу.
Яшка вернулся только вечером в довольно сомнительном состоянии. Неверные его движения и икающий голос даже не намекали, а прямо говорили об организме разгоряченным вином или может, чем покрепче. Хотя, Фёдор хорошо знал все пристрастия Яшки, но в этот раз запах был особенно нехорош.
В нетерпении Фёдор напустился на слугу:
- Я за каким вопросом тебя посылал? Что просил сделать? Нет, сил моих больше нет с тобой возиться. У всех слуги как слуги, а у меня какой-то олух. Ведь я прежде тебе говорил, предупреждал, придёт человек, нужно проследить за ним. Узнать, куда пойдет, в какой дом. Чего доложит. Ну, или хотя бы дом запомнить. А ты что? В другой раз не мог напиться, скотина? Говори, чего мычишь?
А тот еле языком ворочает:
- Так, ить, вы слова не даёте вставить.
- Ну, говори. Жду.
На это слуга медленно стал рыться в карманах, то что-то вытаскивал, то снова запихивал и при этом весело смотрел на теряющего терпение Фёдора.
- Не ругай, - грозил пальцем Яшка, - я, ить, дела-то не забыл.
И вот, наконец, он вытянул из кармана смятый листок и протянул его Фёдору. Тот выхватил его, развернул и прочитал. В бумажке, а это оказалась обычная промокательная бумага, чётко каллиграфически, чернилами отпечатанный адрес, такая-то губерния, такой-то город и главное – имя – Сергей Фомич Бердяев.
То, что произошло в тот момент в душе Фёдора, трудно описать. Словно горячая волна захлестнула и понесла. Ему вдруг стало тяжело дышать, и он покачнулся. Прошел в спальню, упал на постель. Он слышал, как возится в прихожей Яшка, шум улицы, гул голосов, цоканье копыт, стук колёс, слышал - всё, но как ему показалось по-новому. Вокруг всё будто стало другим.
Он не спросил у слуги подробности, что это за адрес и откуда взялся, потому что почувствовал – это именно тот, который нужен. Он даже не допускал мысли, что человек, чьё имя и фамилия указаны в бумажке, может быть совершенно посторонним. Нет. Фёдор как будто почувствовал ветер, который несёт его именно туда, в ту губернию, в тот город. Без сомнения, именно там он найдёт ответы. Все. И, возможно, не только.
Наутро Фёдор смог расспросить Яшку о подробностях вчерашней слежки. Узнал, что человек, который приходил, сразу от Фёдора проследовал на почтамт. Там написал несколько строк на почтовой бумаге. Запечатал и подписал. Адрес он промокнул пресс-папье и отправил письмо. После того как он ушел, Яшка подсел за стол, вроде, что-то пишет и снял промокашку с пресс-папье. Отсюда и адрес, чётко отпечатанный на листке.
Ну, а как вышел с почты, так встретил дружка своего, а тот целковый где-то заработал, да позвал в трактир посидеть. Ну, и не стал Яшка отказываться от дармовой выпивки, раз адрес всё равно уже в кармане.
Вроде, и понимал Фёдор, что адрес этот может быть не тот, и человек, что приходил, мог написать кому угодно, и слуга мог просто не захотеть таскаться за ним весь день и принёс первое, что давало хоть какой-то результат. Но почему-то бумажка эта была теперь дороже всего на свете для Фёдора. Он повторял слова из адреса и фамилию – Сергей Фомич Бердяев.
Глава 3.
Чуть не на следующий день засобирался Фёдор в дорогу. Яшку на хозяйстве оставил, а сам благополучно поехал, как рассуждал он, разгадывать загадку своей жизни. А что, если поездка эта не увенчается успехом? Такого исхода он старался не представлять.
В поезде Фёдор сидел у окна и смотрел вдаль: на поля, леса, да степи бескрайние. Вспомнился отчего-то тот долгий путь до монастыря. Смутные очертания человека, что за руку его держал неотрывно. Показалось Фёдору, будто опять едет он куда-то, где не увидит больше свободы. Где душа его станет снова подневольной. И даже решил вернуться. А ну, его всё – подумал.
Что там, в конце этого пути, радость или разочарование? Надежда или новая пропасть? Кто такой, этот Бердяев? Прояснит ли мысли, ответит ли на вопросы? Не прогонит ли?
Метания эти напрочь лишили аппетита и сна. В иные минуты забывался между сном и явью. Нехорошо охватывала тревога. Как не старался Фёдор храбриться и не допускать плохих мыслей, страх тугим кольцом стягивал сердце и порой вздохнуть не давал. Страх неизвестности, невозможности предугадать.
В какой-то момент Фёдору вдруг встало всё равно. Он отпустил волнение и постарался оградить себя от жестоких терзаний. И, если бы путь был немного короче, кто знает, в каком состоянии душевном пребывал бы Фёдор, но в пути, он, что называется, перегорел. Остыл. Когда, на станции, он брал коляску, чтобы ехать в имение Бердяева, был уже почти спокоен.
Когда дрожки проехали сквозь сад, и в глубине его остановилась у крыльца раскидистого, с высоким цоколем дома, на небе уже зажигались первые звёзды и месяц, не повернувшийся до половины, мирно освещал верхушки деревьев. У дома несколько фонарей, равномерно расставленных по периметру, будто приглашали зайти в их желтоватый свет и полюбоваться подступающими к дому деревьями.
Фёдор спрыгнул с подножки, осмотрелся, вздохнул, и запах куриного бульона защекотал ноздри. Где-то в доме готовили, а Фёдор именно сейчас почувствовал себя невероятно голодным.
Входная дверь открылась, показался человек, похожий на лакея. В столь поздний час, видимо, гостей не ожидавший, от того и не успел надеть ливрею. Он спешил навстречу приезжему и на ходу приглаживал волосы. Фёдор бросил поводья парнишке, что будто вырос из темноты, и направился к крыльцу.
- Вечер добрый, - поклонился лакей, - как прикажете доложить?
На мгновение Фёдор задержался, но потом ответил:
- Пашин Фёдор Михайлович.
Лакей удалился. Дверь закрылась. Кто знает, откроется ли она ещё раз?
Несколько минут тишины и ожидания сравнимы с вечностью. Всего несколько минут, две или три, Фёдор будто погрузился в пространство, где нет ничего: ни прошлого, ни будущего, ни настоящего. Он стоял с широко открытыми глазами и ждал того, что сейчас произойдёт.
Послышались шаги. Дверь открылась, на пороге остановился человек. Крупная его фигура заполонила весь проём, как будто преграждала путь. Строгое лицо, несколько мгновений не выражало ничего хорошего, но потом словно размягчилось, мужчина улыбнулся доброй и где-то даже обаятельной улыбкой:
- Что ж, проходите, раз приехали.
Слова эти показались Фёдору медовой патокой, что полилась на сердце. Он вздрогнул и поспешил подняться по лестнице. Подошел к человеку у двери. Тот жадно разглядывал Фёдора, он не скрывал своего любопытства, не отстранился. Он просто стоял и смотрел, а когда Фёдор приблизился, даже дотронулся до него. Потом встрепенулся:
- Что же я стою? Проходите.
В гостиной хозяин обернулся:
- Можете не представляться, я знаю кто вы. Я так понимаю, вы так же знаете, кто я? Прошу, - он указал на кресло, сам сел напротив.
- Вы Сергей Фомич Бердяев? – Фёдору было неловко и непривычно произносить вслух то, что он сотню раз уже произносил в уме.
Гостиная в бежевом тоне удивила сдержанной элегантностью. Уж в обстановках гостиных Фёдор кое-чего понимал. В комнате этой было во много раз больше вкуса, чем в иной гостиной Петербурга. Там, в стремлении превосходить друг друга, хозяева часто забывают об элементарном изяществе. В желании угнаться за модой пытаются поразить гостей дороговизной и роскошью. Тут же каждый предмет казался полезным и стоял на своём месте. Фёдор почувствовал себя даже смелым в этой обстановке элегантного уюта.
Пока Фёдор разглядывал гостиную, Бердяев разглядывал Фёдора. Пауза эта не была неловкой, она была скорее предсказуемой и оправданной. Казалось, каждый обдумывает с чего начать. И вот, наконец, когда взгляд Фёдора переместился с мраморной стойки камина на ручку кресла Бердяева, тот начал:
- Позвольте спросить вас, Фёдор Михайлович, как так случилось, что вы приехали именно ко мне?
Вопрос при некоторой своей странности не смутил Федора, он ответил без обиняков:
- Мой слуга проследил за посыльным. А на почте снял промокашку с пресс-папье.
Бердяев усмехнулся:
- Значит, имели цель выяснить?
- Имел, - просто ответил Фёдор.
- И что же? Чего вы хотите? Ведь не для того вы проделали столь долгий путь, чтобы разглядывать мою гостиную, не так ли?
- Не для того – это верно.
- Так что вы хотите?
- Я думал, вы мне скажете.
- Что скажу?
Фёдор смутился. Странное поведение Бердяева начинало раздражать, но ведь и сам Фёдор не задал ещё ни одного вопроса. Так в чём тогда дело, пора спрашивать, иначе можно зайти в тупик.
И Фёдор начал:
- Вы, Сергей Фомич, простите меня право, я не стану ходить вокруг, и спрошу напрямик, отчего вы посылаете мне деньги? Что это значит? Может вы, какой родственник мне и не хотите признаваться? Поймите, меня эти вопросы мучают уже много лет. Я просто хочу понять, кто я. Кто мои родители? Только и всего. Может, вам непонятно, но для меня это важнее, чем что-либо. Я хочу узнать, есть у меня на это право или нет?
Он говорил, а Бердяев грустно смотрел на Фёдора, казалось, что он ничего, совсем ничего не знает. Что приехал Фёдор напрасно, тут он не получит ответа. И чем яснее он это понимал, тем отчаяннее взывал к Бердяеву.
- Понимаете, я всю жизнь один. Всегда, сколько помню себя. И я всё думал, почему так? Почему я один? Где мои родители, отчего они не приходят ко мне? Я ждал. Всю жизнь ждал. В школе, у монахов, когда к другим приезжали родственники, издалека, я никак не мог понять, почему ко мне никто не приходит, - Фёдор дернул головой, пытаясь скрыть от Бердяева накатившую слезу. Немного помолчал и продолжил, - отчего, скажите мне - я один? Я предполагаю, что вы знаете. Вы должны ответить на этот вопрос. Я просто не сдвинусь с места, пока вы не скажете правду.
Молчание было в ответ. В эти мгновения Фёдор чувствовал, что в голове его смешалось всё: отчаяние, страх, ожидание. Казалось, если сейчас Бердяев не заговорит, то он - Фёдор провалится сквозь землю и больше никогда оттуда не выберется. Тишина, разочаровывающая тишина. И вот Фёдор начал уже впадать в отчаянную борьбу с самим собой. Ему вдруг захотелось встать и бежать отсюда, чтобы никогда больше не видеть этого места. Он собрался с духом, хотел уже что-то сказать, когда Бердяев заговорил.
Сбивчиво и не уверенно, казалось, вот сейчас, в эту самую минуту, он впервые выдумывал то, что решился сказать.
- Ты прав. Я стараюсь понять тебя, но это нелегко. Может быть, я что-то упустил и не смог предугадать этого, но мне всегда казалось, что я поступаю правильно. Я думал, то, что ты не нуждаешься, уже хорошо.
- Прошу скажите, кто мои родители?
- Их нет давно на этой земле. Они умерли, - сказал Бердяев и поджал губу. Он старался не смотреть Фёдору в глаза.
Известие это огорчило.
- Но кто они? В детстве я помню только мать, но никогда не видел отца.
- Твой отец - мой кузен. А твоя мать, - он смешался, - твоя мать – крепостная крестьянка. После того, как она забеременела, твой отец увёз её, построил дом, дал слуг. Она жила хорошо. Ни в чём не нуждалась.
- Но она не была за ним замужем, - будто договорил за Бердяева Фёдор.
- Да. Замужем она не была. Твой отец был женат на другой женщине. На дворянке. Сам понимаешь, он не мог жениться на крестьянке. Но он любил твою мать, и его жена это знала. Она чувствовала это, - Сергей Фомич говорил медленно и, как будто задумывался над каждым следующим словом, - Она была хорошая женщина, его жена. Но она не могла переносить того, что он любит другую. Любит крестьянку.
- И она отравила мою мать?
Взгляд, который Бердяев поднял на Фёдора, был страшным.
- Да. Она отравила её.
Глава 7
Сын крепостной крестьянки. Правда, которую он хотел знать. Имел право. Но стало ли легче на душе? Скинулся ли груз тайны, прижимающий всю жизнь. Нет. Казалось, груз этот стал ещё тяжелее.
Как понимать теперь себя? Как ощутить себя внутри этого мира сыном крепостной крестьянки? Куда идти, где жить?
Фёдор понял, что влез туда, куда не следовало. Отныне, знание это будет с ним на протяжении всей жизни. Если раньше, свобода и пренебрежительное отношение ко всему были основным его девизом, что может он сказать теперь? Враз, из одного человека превратиться в другого. Страшно. Как никогда. Даже в детстве, в школе он не ощущал того страха, какой почувствовал в эту ночь, в чужом доме. Холод и отвращение к самому себе.
Фёдор не спал. Какой сон. После услышанного, там, перед Бердяевым, он был спокоен. Но, едва дверь комнаты, в какую провела его служанка, плотно закрылась, Фёдору показалось, что дыхание перекрыто, и он стал ртом хватать воздух. Скрючился около двери и почти упал. Он ударился о стену, чтобы хоть как-то держаться на ногах. Хватал себя за голову и тёр лицо. И не мог понять, что происходит. Он, как ребёнок, ждал, может кто-то сейчас придёт и поможет ему выбраться из этого состояния страха и паники. Кое-как дошел до кровати и упал на неё, словно камень.
На рассвете Фёдор открыл глаза. Какая-то птица пела прямо возле окна, и мелодия её песни показалась спасительной. Фёдор поднялся с кровати и подошел к столику, чтобы умыться. Послышался стук. Без ответа дверь открылась, и вошел Бердяев, пристально посмотрел и явно заметил в лице Фёдора следы бессонницы. Бердяев прошел вглубь комнаты и остановился у окна. Потревоженная птица вспорхнула и улетела.
- Ты, Фёдор, свободный человек, запомни это. - Бердяев смотрел куда-то над деревьями, - Отец твой о том позаботился. Чистого капитала нет у тебя, только содержание с небольших капиталов, какие имел твой отец. Он так распорядился. Всё рассчитал. А от себя я хочу добавить, живи достойно, именно этим ты отдашь дань уважения памяти своей матери, достойнейшей женщине. А то, что отец твой оказался слаб перед её красотой, не суди его. Всё мы грешны, каждый по-своему.
В это утро Фёдор уехал. Тот путь, который он провёл в возбуждённом нетерпении, когда ехал сюда, в обратную сторону показался совсем коротким. За мыслями и переживаниями Фёдор не заметил, как снова был в Петербурге, в своей квартире. Яшка открыл дверь и приветливо заулыбался:
- Добрый день, Фёдор Михалыч.
Фёдор посмотрел на слугу и подумал, чтобы он сказал, если бы знал, какого на самом деле происхождения его хозяин. Ещё ниже, чем сам Яшка. Ещё ниже. Возможно, он не улыбался бы так приветливо и вообще не стал бы ему прислуживать. Как низко. Как гадко.
Что делать, что говорить людям? Как смотреть в глаза сотоварищам? Переживания эти раздирали Фёдора изнутри. Захотелось больше никогда не выходить из этой квартиры, не видеть никого, и чтобы его никто не видел. Скрыться. Не показываться.
Но нервные звуки колокольчика прервали эти грустные размышления. Яшка открыл. В квартиру ввалилась компания, которая вот уже несколько лет не менялась. Болотов - богатый транжира, нахальный и развратный. Какуишвили - молодой князь, которого именитые родители послали в Петербург получать образование. Верёвкин своих средств не имеет, зато на деньги других умудряется не только покутить, но и проживать. И Семёнов - толстый весельчак и балагур.
Шум в прихожей заставил Фёдора быстро забыть все грустные мысли и переключится на более привычный лад. Он вышел и расставил руки в приветствии. Словно поскорее старался вернуться к тем привычным для них дням. Всё то, что связывало их: пьянки, женщины, карты, - снова нахлынуло и сокрушающей волной подхватило Фёдора - и понесло. А он не старался сопротивляться.
Нужно жить, как жил, и постараться не вспоминать разговора с Бердяевым. Забыть его, будто не было, будто сон.
И Фёдор забыл.
Часть 2. Глава 1
Недалеко от северных ворот небольшого городка Л, всего через одну недлинную улицу с невысокими, каменными постройками, начиналась высокая резная ограда, за которой раскинулся с дубами и осинами парк. Ворота виднелись чуть поодаль, как всегда, открыты. Никто не закрывал их уже много лет, за ненадобностью. Если кому потребуется, могли и днём, и ночью войти в те ворота, было бы на то желание. Разные люди мимо них ходили. Бедные, каких беднее не бывает, да убогие, мещане, купцы да дворяне. Кто пешим пройдёт, кто в простых дрожках проедет, а иные в карете с золочеными вензелями. Всякий народ тут бывает, и цели у всех разные.
Посреди парка правильным квадратом стоит здание в два этажа с положенной углом крышей. Серые от вековой пыли стены с островками былой краски, облущенные дождями и выцветшие на солнце. Высокие арочные окна первого этажа и низкие, почти под крышей второго, с аллей парка казались тёмными глазами невиданного чудовища. Пространное, на всю ширину здания крыльцо, массивная посередине дверь и два кирпичных дымохода сверху завершали картину.
Малаховская богадельня – так звалось это заведение, построенное на деньги купца Ильи Малахова почти полстолетия назад. Через несколько лет после войны с Наполеоном и смерти жены купец отписал на нужды богадельни шестьдесят тысяч рублей. Пятнадцать тысяч полагалось на постройку самого здания, а остальные деньги шли на содержание от процентов для бедных постояльцев и выплату пособий персоналу. Заведение предназначалось для матерей, вдов и детей потерявших кормильцев в той войне.
Здание это, изначально рассчитанное на тридцать полноценных мест, спустя годы вмещало уже около сотни человек. В том числе инвалидов, слепых и увеченных. Хоть богадельня имела собственный капитал, но всё же недостаточный, чтобы на проценты содержать всех поселившихся здесь. Так как средства, что оставил купец Малахов, распределялись лишь на тридцать постояльцев, то расходы на остальных взяли на себя городские власти. А когда несколько именитых граждан города Л вызвались посодействовать в помощи заведению, муниципалитет сложил полномочия, предоставив сердобольным богачам заниматься благородным делом. Что правда, городское начальство не забывало дело это контролировать.
Внутри здание представляло две просторные залы, где, собственно, и помещались все страждущие и призреваемые. В одной стороне женщины и дети, в другой - мужчины. Для всех проживающих тут было довольно тесно, но не настолько, чтобы кто-то из них стремился покинуть заведение. Верхний этаж занят комнатами для персонала и небольшой кухней. Люди, что служили здесь: несколько сестёр милосердия, доктор и кухарка, получали вполне достойное жалование и работали уже долгое время.
Несколько лет назад Сергей Фомич Бердяев стал выделять некоторые средства на благотворительность. От того ли, что грешки молодости стали отдаваться где-то в ноющем болью сердце или ещё по какой причине, только каждый месяц помещик самолично подписывал чек, предназначенный для Малаховской богадельни.
Дела имений Бердяевских шли более чем успешно, а тут, давний знакомый Петр Петрович Немилов, состоящий в распределительном совете горожан, что выделяют средства на призрение, порекомендовал заняться благотворительностью. Сергей Фомич долго не мудрствовал, посчитал дело вполне достойным. Он старался отделять себя от тех непристойных мужчин, что в ощущении излишества содержат женщин или играют. В пятьдесят пять он уже предпочёл делать что-то достойное уважения, так как всем остальным был давно пересыщен.
Когда Сергей Фомич средства отчислять стал, так и заинтересованность появилась, куда именно финансы поступают. С той поры раз или два в месяц по своей инициативе, а порой по просьбе Петра Петровича, заезжает Бердяев в Малаховскую богадельню, для сверки счетов. Хоть и было у Сергея Фомича некоторое сопротивление нищете и лохмотьям, всё же старался вопрос держать на контроле и от содействия руководству не отлынивать.
А тут в конце ноября Петр Петрович написал из Швейцарии. Просил заехать в заведение, разобраться с жалобой некоей Синицыной Анны Михайловны, что навещает нищих и требует для них достойного содержания.
Экипаж Бердяева подъехал к крыльцу и несколько тёмных фигур, что бродили неподалёку, медленно двинулись в его направлении. Сергей Фомич в чёрной, подбитой котиком накидке, грузно спрыгнул с подножки. Он поправил съехавший на бок картуз и сердито огляделся. Взгляд этот тут же остановил любопытствующих. Бердяев потоптался у ступенек, сосредоточено нахмурив брови, но как только массивная дверь отворилась, выражение его лица тут же смягчилось. На крыльцо вышла женщина средних лет с приятной внешностью, в сером платье из грубой шерсти и белом переднике. На голове замотан платок, так, что ни одна волосинка не могла выбиться наружу. На добродушном лице - улыбка.
Ольга Григорьевна Голубева – старшая сестра милосердия. Все дела, какие случаются в этом месте, проходят через её руки. За много лет служения она снискала славу человека, который заботится только о том, чтобы постояльцам богадельни жилось как можно лучше. Не раз Бердяев спорил с Голубевой по разным вопросам, она всегда стояла на своем, и трудно было убедить её в обратном. Она могла спорить с приезжим любого чина и звания, лишь бы интересы заведения были соблюдены. Возможно, именно благодаря Голубевой всё было именно так, а не хуже. Трудно убедить богатого и сытого человека в том, что картошку прислали сплошь с гнилью, а крупу с червяком. Тогда Ольга Григорьевна старалась наглядно показать благодетелям те закупки, которые им кажутся выгодными. Вот и теперь в преддверии зимних холодов даже посетители жалуются на стылые помещения, а что уж говорить о постояльцах.
- Сергей Фомич, каким ветром? - улыбнулась Голубева и протянула руку для приветствия, - Давненько ждём, чтобы к нам кто-то наведался.
- Да вот, завернул. Давеча Петр Петрович прислал, по жалобе.
- Ах, это. Хорошо, что вы, а то с другими мне совсем не удаётся договориться. Всё никак не поймут, что зима на улице и отапливать скоро нечем будет. Дров-то, всего ничего, а на этот год нам ещё не выписали. С прошлого, что осталось, экономим, как можем, а несколько подопечных уже и слегли.