Часы: прогулка сквозь века, мгновение, длящееся вечность. Современная проза и поэзия

Перед операцией ему разрешили на пять минут зайти к ней. Он стоял у койки, глядя на лицо, искажённое трубкой аппарата ИВЛ, на синеватые веки, на хрупкое тело, опутанное проводами и датчиками. Он взял её руку – ту самую, холодную днём, теперь неестественно тёплую от лекарств. «Борись, малыш, – прошептал он, сжимая её безответные пальцы. – Я здесь. Всё будет отлично». Он не знал, слышит ли она, но сказать это было необходимо – последний мост, отчаянно перекинутый в ту непроглядную темноту, где она теперь пребывала. Медсестра мягко коснулась его локтя, и он вышел, ощущая на ладони призрачное, ускользающее тепло её кожи.

Операционная поглотила её ровно в семь утра. Двери закрылись, зажёгся красный сигнал «Не входить». Теперь начался новый отсчёт – часов, минут, мучительных веков. Роман стоял в пустом предоперационном коридоре, прислонившись лбом к ледяному стеклу. На улице просыпался город: ехали машины, шли люди по своим неотложным делам. Мир раскололся надвое: там, за этой стерильной стеной, решалась судьба его вселенной, а здесь, снаружи, жизнь продолжала свой бессмысленный и равнодушный ход. Он закрыл глаза и ждал. Больше ему ничего не оставалось.

Судьба дала двум влюблённым шанс на спасение. Операция Ксении прошла успешно, она выжила – но впереди лежала долгая и трудная реабилитация.

Первые сутки после операции Ксения провела в реанимации. Роман дежурил у дверей, ловя каждый взгляд выходящих медиков, читая новости в их уставших лицах. Главный нейрохирург вышел к нему ближе к вечеру, сняв шапочку. «Клипс стоит. Кризис миновал. Теперь всё зависит от её организма и от времени». Эти слова прозвучали как высочайшее благословение. Враг был обезврежен, поле боя осталось за ними – но цена победы оказалась непростой.

Её перевели в палату на третий день. Сознание возвращалось обрывочно, клочьями: она узнавала Романа, пыталась улыбнуться, но тут же тонула в глубоком, медикаментозном сне. Правая сторона тела не слушалась, движения были скованными и неуверенными, речь – замедленной, словно губы не успевали за мыслью. Врачи говорили, что это ожидаемо: мозг, перенёсший кровоизлияние и такое вмешательство, восстанавливается медленно, по своим неумолимым законам.

Роман взял отпуск. Его миром стала эта палата с бежевыми стенами, запахом антисептика и мерным писком аппаратов. Он кормил её с ложечки, помогал физиотерапевту проводить упражнения, учил заново сжимать его пальцы своей ослабевшей рукой. Иногда, поймав её потерянный, испуганный взгляд, он видел в нём отголоски той самой клаустрофобии – теперь она была заточена в собственном теле. Но в другие моменты, когда Ксения упрямо, по слогам, произносила его имя, в её глазах вспыхивал прежний, знакомый до боли огонёк.

Он вёл тетрадь, куда скрупулёзно записывал каждый шаг: «Сегодня сама держала кружку», «Произнесла короткое предложение», «Шевельнула пальцами ноги». Эти сухие строчки были для него хроникой титанического сражения, которое она вела изо дня в день. Врачи предупреждали: путь будет долгим, возможны и откаты, и периоды отчаяния. Но теперь у них было то, чего не было в первые страшные часы, – время. И каждая его минута наполнялась тяжёлым, но осязаемым трудом надежды.

Вечерами, когда Ксения засыпала, он выходил в больничный двор. Сигарету он бросил ещё в день операции, поэтому просто стоял, глядя на освещённые окна их этажа. Там, в одной из этих комнат, спала его жена – выжившая, раненная, но живая. И в холодном ночном воздухе висел уже не вопрос «почему», а простой, невероятный факт: она здесь. Завтра снова начнётся их общая работа по возвращению её в мир – шаг за шагом, слово за словом.

Год борьбы за здоровье, год её реабилитации – это мало или много? Это кропотливый, ежесекундный труд, где борется не только тело, но и психика. Это минуты отчаяния, когда хочется всё бросить, но это и сила воли, рвущаяся к жизни и победе над болезнью. И вот врачи посоветовали Роману и Ксении сменить обстановку – уехать в санаторий, а лучше к морю. Она выбрала балтийский берег Калининграда. Роман понимал: это её осознанный выбор. Сам он склонялся к Чёрному морю, но нейрохирург одобрил именно её вариант – санаторий у Балтики был идеален для реабилитации после обширного субарахноидального кровоизлияния. Выбор оказался превосходным. И они начали готовиться к поездке.

Прошёл ровно год с того рокового случая, и вот они, счастливые, выкарабкавшиеся из той тёмной полосы, отдыхали в калининградском санатории. Год, что отделял их от прошлого, был прожит не просто – он был завоеван. И теперь, омытые балтийским ветром, они вдыхали покой и ценили каждый миг этого хрупкого, подаренного судьбой спокойствия. Ксения, ещё не вполне окрепшая, но уже с живым огоньком в глазах, сидела в плетёном кресле на террасе, укутанная в мягкий плед. Роман наблюдал, как она смотрит на сосны, и в её взгляде таилась новая, глубокая задумчивость. Он понимал: та ночь навсегда изменила не только их жизнь, но и самую суть Ксении. Она теперь реже говорила о том, что видела и чувствовала в беспамятстве, но он улавливал в ней тихие, почти неуловимые отголоски того провала во тьму.

Санаторий «Янтарное время» стоял на высоком дюнном берегу, в кольце вековых сосен. Приземистое, солидное здание из кёнигсбергского кирпича было щедро увито плющом, отчего казалось, будто сама земля тянется, чтобы обнять эти старые стены. От главного корпуса к морю спускались аккуратные дорожки, посыпанные жёлтым песком и пролегавшие меж куртин роз и лаванды. Воздух здесь был особым – густым, солёным от моря и хвойно-смолистым от леса, два дыхания, смешивавшиеся в один целебный бальзам.

Терраса, где они сидели, была просторной, подпираемой тяжёлыми деревянными колоннами. Пол, выстланный дубовыми плахами, слегка пружинил под ногами. По утрам его мыли морской водой, и до самого вечера от древесины тянуло влажной прохладой и лёгким, аптечным запахом йода. Кресла – плетёные, с толстыми подушками в белоснежных чехлах – были расставлены так, чтобы каждый мог уединиться с видом на бесконечную, серо-стальную полосу Балтики.

Жизнь здесь текла по заведённому, неспешному ритму, отмеряемому звонками к процедурам и приёмам пищи. В коридорах стойко пахло варёной рыбой, воском и лекарственными травами. Гулкие холлы украшали макеты парусников и выцветшие гравюры с видами старого Кёнигсберга. Тишину нарушали лишь скрип дверей, мерные шаги медсестёр и далёкий, убаюкивающий гул прибоя – ровный, как дыхание спящего великана. Это место не сулило веселья; оно предлагало покой – прочный, фундаментальный, вросший в самую плоть земли.

– Той женщиной из моих поисков была Наталья Кирилловна, – тихо, словно продолжая внутренний диалог, заговорила Ксения. – Её будущий второй супруг, Николай Васильевич, был близким другом тех самых братьев-часовщиков, Бутеноп. Но история её началась куда раньше этого брака. Ей было двадцать восемь лет, она осталась вдовой с ребёнком на руках, когда встретила Сергея. Родом из богатой дворянской семьи, она потеряла первого мужа на войне. Они прожили вместе недолго, но от того союза остался сын – Дмитрий, Митя, шести лет от роду, мальчик не по годам смышлёный, у которого были прекрасные гувернёры и учителя из-за границы. В Москву, где они с сыном проживали, как-то явились сватать за неё почтенного человека – того самого Николая Васильевича, друга братьев Бутеноп. А Натали уже была тайно влюблена. Никто не ведал об этом романе. Для всех она была лишь вдовой, к которой посватался достойный человек.

Она помолчала, собираясь с мыслями. Роман бережно взял её руку – тёплую, нежную.

Ксения продолжала рассказ, и слова её лились плавно, словно шелест страниц старой книги, сплетаясь в причудливый узор воспоминаний. Голос её то опускался до почти шёпота, заставляя супруга затаить дыхание, то вновь обретал лёгкую, переливчатую звонкость. Казалось, она не просто говорила – она рисовала в воздухе невидимые картины, и каждая деталь, каждая интонация были выверены, как штрихи на полотне мастера. Продолжение её истории захватило его без остатка, окутав тишиной, полной ожидания.

– Сергей был моложе Натальи Кирилловны на десять лет, юный корнет, только что выпущенный из Пажеского корпуса. Всё было против них: её положение, его семья, светские условности. Но это была не просто страсть. Это было узнавание. Она говорила, что в его присутствии время меняло ход, словно в тех сложных механизмах её друзей-часовщиков. Он видел в ней не просто даму из общества, а душу, жаждущую познания, что было редкостью для женщины её эпохи. Их тайные встречи, украденные часы в оранжерее или на пустой даче, были наполнены разговорами о философии, о звёздах, о музыке сфер. Он читал ей стихи, которые писал только для неё.

Их страстные часы не были игрой. Это было низвержение в стихию – молчаливое и неистовое. В украденных комнатах, отдававших пылью и застоявшимся запахом прошлого лета, условности сгорали дотла. Его юношеская, почти отчаянная стремительность встречала её зрелую, сознательную отдачу – и в этом столкновении рождалась третья сила, неудержимая и самовольная.

Он сбрасывал мундир с такой торопливостью, что пуговицы, звеня, скатывались на пол. Её платья, эти сложные сооружения из шёлка и китового уса, покорялись его нетерпеливым, но уже умелым рукам. В её медлительности таился не страх, а знание. Знание ценности каждого мига, каждого прикосновения, которое надлежало вырвать из безжалостного потока времени. Она вела его, позволяя вести себя, и в этом танце не было ведущего – лишь единый, слепой порыв.

Его губы обжигали её шею, плечи, вырывая с уст короткие, прерывистые звуки, похожие на стоны или сбивчивую молитву. В её пальцах, впившихся в его тёмные волосы, заключалась вся сила долгого ожидания, вся жизнь, что прошла до него. Они не говорили. Язык тел был красноречивее любых поэтических строк. Он исследовал её не как святыню, но как неизведанную вселенную – каждую родинку, каждый изгиб, шрам от давно забытой детской забавы. И она, что в первом браке не ведала ничего подобного – той мощи, с которой мужчина способен отвечать женскому пылу всепоглощающим, испепеляющим жаром, – теперь отвечала ему с такой жадной, безоглядной отдачей, что сама себе казалась чужой и незнакомой. В эти мгновения её охватывало глубинное, почти первобытное наслаждение от полного слияния с ним.

В тишине опустевшей дачи слышалось лишь прерывистое дыхание, скрип старых половиц да отдалённый крик ночной птицы. Жар их тел сливался в один трепетный, живой комок. В его объятиях она не ощущала разницы в годах – лишь встречу двух голодных, наконец нашедших пищу душ. Страсть была не только плотью. Это был полный крах всех преград: социальных, возрастных, душевных. В эти часы она была не княгиней, а просто Натали. Он – не корнетом, а Сергеем. Лишь именами, очищенными от всяких титулов.

Он бывал порывист и неосторожен, но она смягчала его порывы, направляла, и от этого его восторг лишь возрастал. Потом, в миг полного изнеможения, когда мир расплывался в мареве, он приникал к её груди, и она, гладя его влажные виски, чувствовала странный сплав женской нежности и всепоглощающей страсти любовницы. Это было слияние, в котором все возрасты и все роли теряли смысл.

Затем наступала тишина. Они лежали, сплетённые, прислушиваясь к отступу крови в висках. И лишь тогда возвращались слова – шёпотом, губами, прижатыми к вспотевшему плечу. Он бормотал обрывки стихов, только что рождённых в нём от её прикосновений. Она говорила о звёздах, видимых в щель ставня, сравнивая их мерцание с пульсацией в собственной крови. В эти мгновения страсть, переплавившись, вновь становилась тем самым «узнаванием» – но теперь полным, завершённым, запечатлённым не только в духе, но и в самой плоти. И было ясно, что назад пути нет.

Однако роковым в этой истории стал не скандал, а любовный роман, вспыхнувший между вдовой и молодым корнетом – он был младше её на целое десятилетие. Сергей погиб на дуэли из-за пустяковой ссоры в карточной игре, даже не успев проститься. Для Натальи Кирилловны время остановилось тогда. Часы, которые она заказала у братьев Бутеноп в память о нём, были не просто точным механизмом. В них был сокрыт секрет: крошечный портрет Сергея под циферблатом, который можно было увидеть, лишь нажав на скрытую пружинку в определённый час – час их последней встречи. Вся её дальнейшая размеренная жизнь с добрым Николаем Васильевичем была данью памяти и долгу. А настоящая жизнь, та, что с сердцебиением и полётом, осталась в прошлом, запертая в тиканье того часового механизма.

Ксения вздохнула, и её глаза блеснули влажным блеском. – В реанимации… мне казалось, я тону в темноте. А потом я увидела её. Не призрак. Скорее, ощущение. И она будто показала мне эти часы. Не лицо, не голос – просто знание, что любовь, даже потерянная, становится частью тебя, как шестерёнка в механизме. И ломает тебя, и заставляет двигаться дальше. Я искала её историю, а нашла… понимание.

– Нам нужно найти эти часы, они здесь, где-то в окрестностях Калининграда, – сказала Ксения Роману, и голос её звучал как шёпот морского ветра. – Потому мой выбор и мой путь к исцелению привели меня именно на этот балтийский берег. Здесь стоит дом, где гостили Наталья Кирилловна и Николай Васильевич; здесь же она их и потеряла. И ещё одна важная деталь, – продолжала Ксения, глядя в глаза Роману, супругу, которого любила безмерно и которому была благодарна за любовь, за заботу, за то, что он буквально вытащил её с того света после третьей клинической смерти.

А поскольку она, Ксения, – потомок княгини Натальи Кирилловны, то и эти часы, их механизм, и заклинания, начертанные на оправе, несут на себе не просто проклятие – они несут в себе самую суть слов мастера и бьют именно по ней, по Ксении. Нужно разорвать этот порочный круг, отпустить дух княгини Натальи Кирилловны туда, где все мы окажемся рано или поздно.

В реанимации княгиня, едва слышно шевеля губами, прошептала Ксении: «Найди часы… Раскрой тайну, сокрытую от меня супругом моим, Николаем Васильевичем. Лишь тогда освободишь и меня, и себя от проклятия, что наложил на нас часовщик, их создавший…»

Им, Роману и Ксении, предстоит разгадать загадку часов, проникнуть в тайну слов и заклинаний, что вложил в них часовщик – один из братьев Бутеноп.

Роман молча обнял её. Он, человек науки, доктор-рентгенолог, не мог объяснить, что произошло с его супругой – эти видения в моменты клинической смерти там, в реанимации. Но он видел, как эта странная, давняя история помогла Ксении собрать воедино осколки собственного «я» после болезни.

– Мы справимся, любимая, – сказал Роман. – И мой малыш наконец-то полностью выздоровеет, – произнёс он с бездной нежности.

Роман присел рядом, опустившись на корточки. Она улыбнулась, и в её глазах вспыхнули искорки:

– Мы с тобой, любимый, проведём миллионы страстных ночей, и я подарю тебе дочку.

Роман посмотрел на неё серьёзно:

– Я только за. Но доктор пока запретил, – строго сказал он жене. – А знаешь, малыш… – он всегда её так звал, – мне кажется, отыщутся часы. И разгадка, что там написано. И ты, моя любимая, будешь полностью здорова.

– Ну поцеловать-то можно? – игриво спросила она.

Роман поцеловал её – мягко, бережно, как драгоценность.

– У нас всё получится. Не переживай, малыш мой родной.

Она крепко сжала его руку. Какое счастье, что они есть друг у друга.

Они сидели в тишине, слушая шум ветра в соснах, похожий на мерный ход невидимых часов. Прошлое и настоящее, боль и исцеление сплелись в единый, хрупкий и прочный узор. Он больше не искал рациональных причин. Он просто держал её руку, чувствуя тёплый, ровный пульс, отсчитывающий их общее, наконец-то подаренное им время.

В груди унимается яростный зной,Мы тонем в сплетении сонных молитв.Над пылкой, над грешной земною ценойТаинство плоти, как полночь, горит.В изгибы плеча, где испарина звёзд,Впечатался шёпот и выдох немой,И в темень летит недостроенный мостСтихов, что повенчаны светом и тьмой.Не мстите влюблённым – в них рок и печать,Их страсть – неизбежный и древний канон.Балтийский песок – как веленье молчать,И маятник сердца, что бьёт в унисон.Не шлите проклятий в седые века,Дано не любому в безумье дышать:Когда за спиною не тень, а река,И верный маршрут – во тьме исчезать.Ты ловишь свеченье в надрезе окна,Как пульс, что колотит под нежной кожей.Нам чаша познанья до капли полна,На высшее «узнаванье» это похоже.В тигле алхимии – дух и прилив,Где плоть переплавилась в чистую суть.И нет поворотов, мир снова един,И сладкие узы указывают путь.Подарок – часы, что застыли во мгле,Как проклятый дар из иных измерений.Мы путаем нити на этой земле,Сжигая в углу горечь прежних сомнений.Оставим в прошедшем обиду и месть,Стирая следы от тяжёлых шагов.История – высшая правда и весть —Выходит из тени, лишаясь оков.

Путешествия не линяют с годами. Чёрно-белый кот и старушка с рюкзаком

На следующее утро, после первого за ночь крепкого сна Ксении, они вышли к морю. Воздух был прохладен, прозрачен и густо пропитан дыханием соли и сосновой смолы. Балтика лежала перед ними свинцово-спокойная, едва тронутая лёгкой, зыбкой рябью. Они шли молча, пальцы сплетены, и лишь мерный шум прибоя нарушал хрустальную тишину.

На повороте тропинки, у старого, корявого валуна, они увидели её. Невысокая, необычайно прямая старушка в практичном ветровочном костюме песочного цвета и с неожиданно модным пенсне на тонком шнурке. За плечами у неё красовался походный рюкзак, из-под отогнутого клапана которого выглядывала чёрно-белая, невозмутимая морда кота. Тот внимательно, без тени животной робости, разглядывал подошедшую пару.

– Доброе утро, – первым, вежливо кивнув, поздоровался Роман.

– И вам не хворать, – бодро откликнулась старушка, и её взгляд, острый и светлый за стёклами пенсне, скользнул с Романа на Ксению. На её лице он задержался на долю мгновения дольше. – Прекрасное утро для прогулок. И для находок.

Ксения почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок – не от морского ветра.

– Находок? – переспросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– О, да, милочка. Берег здесь щедр на сюрпризы. То янтарь выбросит, то осколок старого фарфора, а то и вовсе что-то… с историей, – старушка поправила пенсне, и в её голосе зазвучал отчётливый питерский акцент. Кот в рюкзаке тихо мурлыкнул, будто вторил её словам. – Вы, я вижу, не местные. Ищете что-то конкретное или просто душу проветриваете?

Роман и Ксения переглянулись. Молчание длилось секунду, но старушка его не прервала, молчаливо ожидая ответа, и в этой терпеливой внимательности было что-то ненавязчиво значительное.

– Мы… ищем одну вещь, – наконец тихо сказала Ксения. – Старинные часы. Они могут быть где-то здесь.

Вчера, гуляя по берегу, мы обронили старинные часы. «Роман, конечно, обманул ту незнакомку, вторил он мыслям супруги. – Ксюша прямолинейна, не стоит всем раскрывать ни нашу историю, ни истинную причину приезда». Главная цель, конечно, – здоровье его девочки. Но часы необходимо найти – лишь они снимут заклятье. Да и старушка та была подозрительной, будто сошедшей со страниц сказки, ничуть не похожей на прочих постояльцев санатория.

Лицо почтенной дамы озарилось понимающей, почти внутренней улыбкой.

– Часы… Время оно, знаете ли, штука упрямая. Его не спрячешь и не выбросишь. Оно всегда где-то тикает. Меня, кстати, Марта Ивановна зовут. А это мой компаньон, Безель. – Она потрепала кота за ухом, и тот прикрыл глаза от удовольствия. – Я тут окрестности знаю как свои пять пальцев. Старые дачи, развалины… Люблю историю. Не ту, что в учебниках, а ту, что в земле лежит и в стенах домов зашифрована. Если хотите, могу кое-что показать. После завтрака, разумеется.

– Приятно познакомиться, – сказал молодой человек. – Позвольте представиться: Марта Ивановна, и, конечно же, Безель… Какое роскошное и редкое имя! Меня зовут Роман, а мою супругу – Ксения.

– Ничего в нём редкого, – может, для кота только. – А вот в часах есть такая деталь: безель, – продолжала Ксения, и её голос вдруг приобрёл бархатистую, заговорщицкую глубину. – Его ещё люнетом или рантом зовут. Это просто ободок вокруг циферблата, фиксирующий стекло на месте. Но представьте себе не просто ободок, а тончайшую грань между мирами. Он – страж, удерживающий хрупкую сферу времени от распада, от просачивания вечного хаоса. Стекло – наше восприятие, текучее, зыбкое, подверженное искажениям. Безель же – твёрдая воля, чёткий контур, не позволяющий реальности растечься.

Изначально он служил лишь утилитарной цели, но разве не в простом кроется самое сложное? Вращающийся безель – это не просто шкала. Это порог. Каждый щелчок при его повороте – мягкий стук в дверь, ведущую в иное измерение времени. Можно зафиксировать момент старта, но куда ты стартуешь? В прошлое, которое ещё не отпустило, или в будущее, что уже поджидает в тени? Он обрамляет не цифры, а целые вселенные, сжатые в каждом делении. Взгляните – он кружит вокруг солнца-циферблата, как планета на незримой орбите, подчиняясь законам, неведомым стрелкам.

В этой простоте – не только гениальность, но и ключ к разгадке. Безель – магический круг, начертанный вокруг источника времени. Он не даёт энергии рассеяться, концентрируя её внутри, подобно алхимической реторте. Через это стекло, что он так надёжно держит, мы вглядываемся в механизм судьбы, тикающий своими шестерёнками. Но сам безель – молчаливый страж, непричастный к вечной гонке. Он – наблюдатель и хранитель. Он ведает начало и конец круга, но никогда не выдаст тайны, лишь намекнёт едва уловимым блеском металла под светом звёзд.

И сколько функций у этого, на первый взгляд, простого ободка! Он отмеряет не только минуты или глубину. Он отмеряет дистанцию до чуда, до поворота сюжета, до той самой точки невозврата, после которой всё щёлкает на свои места. Он – тихая магия порядка в царстве хаоса, рамка, превращающая поток событий в законченную картину. Ваш кот, Марта Ивановна, носит имя этой самой границы. Возможно, и он удерживает что-то хрупкое в целости. Или наблюдает, как вращается мир вокруг, понимая каждый тихий щелчок судьбы.

– Приятно познакомиться, Марта Ивановна, и, конечно же, с вашим почтеннейшим котом Безелем, – учтиво произнесла Ксения.

Предложение Марты Ивановны было заманчивым. Роман – скептик, ладно, Ксения – она обожает всю эту мистику, всё, что связано со временем. Но тут – её собственный супруг – оказался втянут в круговерть под названием «время». Марта Ивановна говорила легко, без намёка на давление, однако её слова повисли в воздухе явным знаком, почти что ответом на неозвученный вопрос. Роман, вечный осторожный, на сей раз почувствовал необъяснимое доверие к этой странной паре – женщине и коту.

– Мы будем вам несказанно благодарны, Марта Ивановна, – произнёс он твёрдо и почтительно. – Мы остановились в том самом санатории, что называется «Янтарное время».

– Знаю, – кивнула она, и это «знаю» прозвучало так же естественно, как шум прибоя. – Встретимся здесь же через три часа. Безель тоже обожает прогулки с целью. – С этими словами она легко поправила лямки рюкзака и тронулась дальше по пляжу, её прямой силуэт быстро таял в перламутровой утренней дымке.

Ксения сжала руку Романа.

– Ты чувствуешь? – прошептала она.

– Да, – просто ответил он. – Она что-то знает. Или чувствует. Как и ты.

Они повернули назад, к зданию санатория, но теперь в своём поиске они больше не чувствовали одиночества. Встреча с Мартой Ивановной и её котом, носившим загадочное имя Безель, казалась уже не случайностью, а ещё одной шестерёнкой, которая, мягко щёлкнув, встала на своё место в таинственном механизме их судьбы. Даже балтийский ветер в соснах звучал теперь иначе – не как элегия об утраченном времени, а как прелюдия к разговору, который вот-вот должен был начаться.

Над Балтикой, где туман и бирюзаСплетаются в холодном полотне,Там пена волн, как шёпот, чуть жива,И янтари горят в морском наряде.Мелькает время в стёклышках пенсне,Там каждый блик – истории страница,Как будто в этом странном, долгом снеРешила вечность в даме воплотиться.Ступает в золочённый полумрак,Презрев года, изящная мадам,И за спиной её – потёртый рюкзачок,В нём кот Безель плывёт по облакам.Он – старый часовой, седой мудрец,

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.