Чистые мысли — ясная жизнь. Мысли вслух — цитаты в рифму

За шёлковой шторой, где гаснет рассвет, Где правда хромает по лестнице лет, Добродетель не спит. Слышен запах её — Как соль на коже, как крик в забытьё. А порок тихо ест кружевную постель, Превращая молчанье в безумный апрель, Где ошибка изящней, чем совести дрожь. Сладок привкус неправды, как бархат и ложь. Правота жмётся в дверь, словно бедный зверёк, Как над тусклым огнём одинокий мотылёк. В полумраке — ни боли, ни горестных ран, Только шёлк, уходящий в молочный туман. Мы не злы, мы устали от каменных плит, И краса лишь во тьме без стыда говорит. Право быть нежелезным — святое, как вздох. Лучше шёлком блуждать, чем решать на глазок.

Самая большая роскошь, что осталась нам, — это скука. Не та простая, что гложет рабочего, а глубокая, метафизическая скука, когда перебрал все удовольствия мира и они стали пресными. Время течёт как сироп — медленно, сладко, приторно. Ты смотришь в окно и видишь, как проходят эпохи, но не хочется вставать с кушетки. Скука — последний бунт против суеты, сознательный отказ быть частью балагана, где все куда-то бегут.

Не хочется встать Не хочется лечь Мне нечего дать Мне нечего сжечь Убавила звук Убрала имена Моя тишина глубже, чем суета

Мы слишком много знаем, чтобы верить, и слишком мало, чтобы сомневаться со вкусом. Наша вера — красивая бездна: мы стоим на краю и смотрим вниз, но не прыгаем. Там, в глубине, нет ответов, только эхо наших вопросов. Мы не ищем истину — мы ищем её отражения в бокале, в трещине на потолке, в улыбке прохожей. Истина — скучная геометрия, а ложь дарит нам крылья, даже если они восковые и тают на солнце.

Мы слишком много узнали из книг И слишком мало молчим по ночам. Я собираю осколки улик И никому их уже не отдам. Мы не летим, а падаем вниз С видом, что это парение. В каждой неправде — скрытый каприз, В каждой надежде — старение.

Красота — это диагноз. Её не лечат, её культивируют. Она начинается там, где кончается здравый смысл. Посмотрите на увядшие цветы в хрустале: они куда интереснее свежих бутонов. В их поникших головках — поэма о быстротечности. Надо научиться видеть прелесть в разрушении, ибо только оно честно. Всё остальное — попытка обмануть время, а время — самый изысканный обманщик из всех.

Красота начинается там, Где кончается здравый смысл. В тихом треске хрустальных граней, В разрушении, что завис. Её не лечат, Её культивируют наизусть. Её не лечат, И в этом вся грусть.

Одиночество в толпе — самый изысканный коктейль. Ты один, но вокруг голоса, смех, музыка. Ты как в аквариуме: видишь чужую жизнь, но не можешь прикоснуться. Это придаёт всему налёт нереальности, театральности. Мы все актёры, забывшие текст, и теперь просто стоим на сцене, наслаждаясь светом софитов и запахом кулис. Занавес упал, но мы продолжаем играть — не знаем, что делать после финала.

Я стою у барной стойки, лёд звенит в бокале. Вокруг люди-призраки танцуют в полумраке. Смех чужих компаний разрезает воздух. Я внутри улыбки, но снаружи поздно. Кто-то заказал любовь на два глотка, А мой пульс считает время до гудка. А я в аквариуме, стёкла в полный рост. Вижу каждый жест, но воздух слишком прост. Все актёры в зале, свет на пол-лица. И никто не знает слов, но нет конца. Нет конца, когда занавес упал. Мы стоим на сцене, кто нас здесь собрал? Одиночество в толпе горчит на языке. Я киваю незнакомцам в такт чужой тоске. Кто-то мне кричит: «Держись, ещё не вечер», Но слова как пули, если сердце лечат. Диджей ставит трек про наш последний шанс. Я танцую молча, это мой сеанс.

Будущее — предрассудок современности. Мы, декаденты, живём в вечном настоящем, растянутом до бесконечности. Настоящее — момент между вздохом и выдохом, когда ты ещё жив, но уже не хочешь дышать. Мы не строим планы — мы строим настроения. Мы не ждём завтра — мы дегустируем сегодня, смакуя каждую секунду, зная, что она последняя. И это знание делает мир невероятно хрупким, прозрачным и до слёз прекрасным.

Мы разбили все часы о мрамор наших снов. Настоящее — стекло, и в нём нет полюсов. Ни надежд, ни суеты, лишь прозрачный пульс в висках. Вечность хрупкая на вкус, как слеза в зрачках.

Прощание — высшая форма искусства. Редко кто умеет уходить красиво. Мы привыкли цепляться, плакать, требовать. Но истинный декаданс — умение исчезнуть в сумерках, оставив лишь лёгкий аромат духов и недопитую чашку чая. Ни объяснений, ни сцен. Просто поворот головы, улыбка и шаг в темноту. В этом больше страсти, чем в тысяче объятий. Ибо что может быть страстнее тайны, которую уносишь с собой, не раскрыв никому?

Наши пальцы — капканы, наша близость — капкан. Мы привыкли держаться за края чужих ран. Но я выучу медленно этот странный урок — Как уйти, не оставив дверных цепей и тревог. Я оставлю на полке недочитанный том, Заварной чайник дышит позабытым теплом. Только шлейф от Шанели, только тень у плеча — Я умею прощаться, ничего не шепча. Не ищи моих писем в осенней листве, Не лови моих жестов в редеющей мгле. Я ушла сквозь улыбку, сквозь солнечный луч, Я почти превратилась в молчание туч.

Мы родились слишком поздно. Мы созданы для эпох, что уже прошли. Наши души — старые особняки с заколоченными окнами, где ещё слышны отголоски вальсов. Мы пытаемся жить в этом грубом мире, но он ранит нас острыми углами и ярким светом. Нам нужен полумрак, тишина и медленные движения. Мы — коллекционеры мгновений, музейные смотрители собственной жизни. И пока мир мчится вперёд, мы остаёмся здесь, в пыльных залах, перебирая драгоценные безделушки ушедших дней.

Опоздали на свой поезд, не на тот перрон, Наши души остались в веке свеч и колонн. Заколочены окна, но слышен рояль, В старом доме своём мы храним не печаль. Мы живём в полумраке, где время как воск, Острых углов избегая, храним свой покой. Коллекционеры тени и пыльных зеркал, В мире ярких витрин — мы музей тишины. Тихий шаг по паркету, без спешки и встреч, Мы умеем мгновенья от мира беречь. Перебраны безделушки, разложен архив, Каждый день здесь как вечность, но всё же красив.

Острота? Ну разве не пикантно — быть обречённым на вкус, который никто не оценит?

Соль на рану, уксус в чай, Я — испорченный рецепт. Добавляю невзначай То, чего на свете нет. Говорят: «Умерь свой пыл», Говорят: «Не досоли». Только кто им объяснил, В чём секрет моей земли?

Мысли вслух — доходчиво и в рифму

Любовь — это когда тишина, повисшая между вами, не ранит, а укутывает, словно ласковые материнские руки, в объятиях которых мир утрачивает свою пугающую остроту.

Остывший чай — и кухня, зимний плен. Я не ищу ключей в чужой судьбе. У этой ночи вкус — сырая тьма, Пустой подсвечник на пустом столе. Мы никуда не едем. Свет погас. Застыло время ломкою слюдой. И тени, будто чей-то тихий глас, Чертят свой круг над выцветшей водой. Я не лечу — я падаю к вещам, К простым углам, где растворяю страх. Рассвет крадётся молча по рукам, Смывая ночь и привкус на губах. На стенах блики тают без следа, И стрелки на часах утратят вес. Минуты не стекают в никуда — Они растут как мох в глухой навес. Здесь тишина — как зыбкая вода, Сквозь пальцы утекает без труда. Простится всё, что копится года, Останется лишь этот дым и «да». Остывший чай, оконное стекло, Дыханье — и пространство обожгло. Всё кончилось, но время не истекло. Всё кончилось — и стало мне тепло.

Счастье не ищут — оно само настигает тех, кто выбился из сил, кто остановился у обочины и, наконец, раскрыл ладони навстречу ветру.

Ты бежал за горизонт, считал шаги, Верил: счастье — это приз на берегу. Но часы текли сквозь пальцы, как пески, Ты спросил: когда же я его найду? А оно сидело тихо у тропы, Там, где клён роняет листья на траву. Ты упал без сил, разжал свои мольбы, И вдохнул прохладу, просто, наяву.

Лучшие слова — те, что не изречены. Они остаются честными до гроба, ведь их не коснулось предательство голоса.

Когда срывается с пера строка, Ей дышится свободно и легко, Пока гортань, как клетка, далека, Пока дыханье не обожгло. Бумага — тихий и надёжный скит, Где слово плоть не обрело, не спит. Озвученный, тускнеет нежный свет, Теряет многомерность глубина. В произнесённом «да» сомненья след, В озвученном «люблю» всегда вина, Что звук не смог вместить всей полноты, Лишь эхо первозданной немоты. Мне внятен шёпот за закрытой дверцей, Движенье губ, что замерло в тиши. Несказанное не пронзает сердце Осколками израненной души. Невыплеснутый утром, гнев немой Не станет вечером беды стеной. Признанье, что застыло на ресницах, Надёжней фраз, истлевших в суете. Ложь прячется в ораторов-певицах, Чиста лишь мысль на внутренней черте. Молчание — не панцирь, не броня, А тайный сад, раскрывшийся внутри меня.

Порою нужно сбиться с пути, чтобы понять: твой истинный дом не отмечен ни на одной карте, а лишь в той немыслимой глубине, куда ведет одно только сердце.

Все знаки молчат, горизонт опустел, Лишь дождь, словно пепел, на город осел. Но в этой бездонной, немыслимой мгле Мне слышится пульс в онемевшей земле. Где карты истлели и сломанный компас, Тепло проступило сквозь холод и страх — Не вспышкой, не пламенем, что напоказ, А солью на ране, застывшей в слезах. Я дома, хоть ноги стоят на ветру, Хоть в окнах чужих догорает закат. Звенят соловьями замки впопыхах И стены дышать по-родному спешат. Не нужен мне адрес, не нужен маяк, Ни берег, сжимающий каменный шрам. Я сама себе пристань, я сама себе знак, Сквозь штормы ведущий к моим же словам.

Боль — это компас души. Она указует, куда не должно ступать вновь, но не отнимает права однажды вернуться иначе.

Боль — не пепел, не призрак, не дым, Что скользит, улетая без боя. Это компас, что стал золотым, Ошибаясь и плача со мною. Не стирает из памяти вход, Где споткнулся, где сердце ранимо, Где без карты, над пропастью лёд, Что трещал, но держал до любимых. Всё, что жгло и ломало хребет, Обернулось огранкой маршрута. Рваный шрам — это личный билет В ту страну, где дождались уюта. И не громом — водой дождевой Смыло пыль с обожжённых отметин. Ты идёшь. Только берег живой. Только свет, что спокоен и светел.

Человек — не то, что говорит, а то, что творит, когда никто не видит. В тишине рождается его истинный лик.

Тишина, как белый лист, В комнате погашен свет. Кто ты, если ты один И свидетелей здесь нет? Ты — не голос на краю, Не слова под светом дня. Ты — поступок, что в раю Или в бездне у огня. Сотни масок на лице, Сотни фраз для площадей. Но в безмолвном, тёмном дне Кто ты есть в душе своей? Человек — не то, что вслух, Не речи его поток. Человек — это твой дух, Твой беззвучный монолог. И когда не видят нас, В тишине, наедине, Вот тогда, в полночный час, Твой настоящий лик — вовне. Помнишь жалость без причин? Помнишь руку не за страх? Когда ты совсем один, Без аплодисментов в залах. Стыд, что жжёт из темноты, Благородство без наград. Это подлинные черты, Это твой алмаз и яд.

Книги не спасают мир. Но они выхватывают из тьмы одну душу — и этого довольно, чтобы Вселенная не рухнула в безумие.

И пусть за окном грохочет гроза, И мир, как в бреду, срывает резьбу. Я вижу лишь эти буквы в глазах, Вдыхая бумажную ворожбу. Здесь вымыслы лечат сильней врачей, А истина колет острей ножа. Среди непрочитанных мелочей Учится усталая жизнь дышать.

Время не врачует. Оно учит жить со шрамами, не пряча их, — и в этом его горькая и тонкая мудрость.

Говорят, что время лечит, словно доктор в тишине Только старые порезы всё ещё горят во мне Не срослись бесследно раны, не исчезли в пустоте Я ношу их, как награду, на невидимой черте Время не врачует, оно учит жить Не снимает кожу, учит дорожить Этой горькой мудростью шрамов наизусть Не скрывая слабости, принимаю грусть Каждый шаг — напоминанье, каждый вдох — немой урок Я не прячу очертанья тех, кто в сердце был жесток Не латаю и не крашу белых нитей на висках Пусть видны пути потерь моих в открытых зеркалах Тонкая наука — оставаться целым Когда мир расколот на «сейчас» и «было» Но я улыбаюсь каждому рубцу Он ведёт, как компас, к новому лицу Принимаю грусть Я с ней наизусть Шрамы — это свет Там, где прошлого уж нет

Целься выше. Даже если не долетишь, упадешь среди облаков — и это будет падением в белизну, а не в пропасть.

Боюсь шагнуть за край привычных стен, Где каждый вздох предсказан и измерен. Но тихий голос шепчет мне взамен: «Я в эту высоту однажды верила». Мне говорили: «Береги себя, Не поднимай глаза на те вершины». Но я рискну, надежду теребя, И разорву все карты и причины. Разбей стеклянный потолок сомнений — Там небо чистое, прозрачнее воды. Твоя попытка — крылья поколений, Там в высоте не остается и следа беды.

Воля — не делать что хочешь. Это не делать того, что презираешь, даже когда весь мир шепчет обратное.

В тиши, где воля, как алмаз, крепка, Где сила есть, но не гнетет рука, Не мир согнуть — себя расправить в рост, Воздвигнуть дух над сонмом зыбких звезд. Бывает стержень — не давить других, А на краю, где бездна дышит в стих, Не брать чужого, лесть не замечать, В душе своей достоинство венчать. Не мстить, когда обида жжет в груди, Идти без злобы, что там впереди. Презреть не брата, что стоит у круч, А эту слабость — в пропасть сделать ключ. Вот власть над бездной — не разить, не лечь, А тишину в паденье уберечь, Хранить себя, когда ревет гроза, Смотреть в провал с улыбкой, не в слезах.

Тишина — это самый оглушительный крик души, уставшей от повторений. Она не ждёт оправданий — лишь жаждет быть, наконец, услышанной.

Знакомый маршрут, и пустые циклы, Привычки ведут, собирая улики. Я больше не жду, что исправится кто-то, Мне нужен покой, а не эта работа. Закрой эту дверь, перестань говорить, Усталость умеет себя укрепить Не в бегстве, не в споре, а в редком «побудь», Где можно без масок хоть раз продохнуть. Оглохни от шума и стань в тишине, На этой целине слышно вдвойне. Как корни пьют воду, как падает пух, Как сердце легко замедляет свой стук. Не оправданье, а способ пройти

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.