Олонхо: таёжная песня Фёдора и Надежды — две судьбы, одна вечная мелодия. Современная проза и поэзия

На берегу озера притаилось небольшое, будто уснувшее поселение. Несколько деревянных домов, покосившихся от времени и людского небрежения, сиротливо глядели пустыми глазницами окон. В день Летнего солнцестояния в посёлке появилась женщина неопределённого возраста, словно выросшая из самой тайги. Её сопровождали четыре лайки или маламута — настоящие рабочие собаки, которым нипочём ни лютый мороз, ни глубокий снег. Женщина была одета просто и скромно, коренастая фигура выдавала силу, а узкие глаза смотрели с настороженной суровостью. Но во всей этой кажущейся простоте и грубости чувствовалась невероятная внутренняя сила.

— Ну, наконец-то, — прозвучал голос Фёдора, нарушив тишину. — Ивановна вернулась.

Все оглянулись. Недалеко от них, словно часть пейзажа, стояла эта женщина — хозяйка озера. Собаки, почуяв незнакомый запах, настороженно зарычали, но, узнав Фёдора, виновато завиляли хвостами.

— Здравствуй, Зоя Ивановна. Встречай гостей.

Хозяйка окинула приезжих внимательным взглядом.

— Что ж, проходите.

Она пригласила их во двор своего дома, но внутрь не позвала. Все молча прошли во двор и расселись на покосившейся завалинке, не смея нарушить молчание.

— Ивановна, прими от меня угощения и гостинцы, — продолжил Фёдор, стараясь разрядить обстановку.

— Благодарствую. Чего так много-то всего?

— Бери, Ивановна, пригодится. И мазь тебе вот опять привёз, и таблетки.

На лице женщины промелькнула слабая улыбка.

— Мазь… ну спасибо.

Фёдор, не теряя времени, скомандовал:

— Надька, живо вон стол принеси, накройте!

— Ивановна, мы тут порыбачили немного, не заругаешь?

Она промолчала. Почему-то все, кроме Фёдора и Нади, испытывали перед этой суровой женщиной необъяснимый страх.

Когда стол был накрыт, в кругу собравшихся не хватало только Надьки. Она в это время, осмелев, угощала собак. Те, словно ручные, ластились к ней, принимая ласку. Наверное, именно это не понравилось Зое Ивановне — ведь это были рабочие собаки, а не домашние любимцы. Она, не повышая голоса, скомандовала:

— Место!

Фёдор быстро отвёл Надю от собак: «Тыковка, нельзя!»

— Надька погорячилась, — сказал он, обращаясь к Зое Ивановне. — Прошу прощения. По незнанию.

Зоя посмотрела на неё долгим, изучающим взглядом. В нём не было злости, скорее, любопытство и что-то ещё, трудно определимое.

Она молча ушла в свой дом.

— Зоя меня не любит, — тихо сказала Надька Феде.

Он, попыхивая самокруткой, поднял брови.

— Почему ты так решила?

— К тебе она приветлива, к гостям ровна, а меня невзлюбила сразу. И дело тут вовсе не в собаках, я уверена. Знаешь, Горыныч, я когда грожусь тебе голову отсечь, у меня примерно такое же выражение лица, — продолжала Надька. — Это ревность, что ли? — Надька вопросительно посмотрела на Фёдора. — Не пойму… ко мне, что ли?

Она сама себе задала вопрос и сама же на него ответила:

— Навряд ли…

Фёдор молчал, наблюдая за ней.

Ивановна вернулась и вынесла из дома варенье из таёжных ягод и вяленое мясо. Все уселись за стол, и началась неспешная таёжная трапеза.

— Ивановна, — снова заговорил Фёдор. — Я тебе папирос привёз и табак.

— Спасибо, милый человек…

Зоя Ивановна всю жизнь проработала охотником-заготовителем. У неё был муж, тоже охотник, они вдвоём добывали пушнину. Лет пять назад он погиб от лап медведя-шатуна. И она осталась одна.

Все чувствовали: эта суровая женщина, словно сама тайга, живёт по своим неписаным законам и порядкам и явно не рада незваным гостям, за исключением Фёдора. Фёдор явно был ей по душе.

Вдруг из леса появился молодой мужчина, на вид лет тридцати или старше. Там, в тайге, трудно определить возраст — суровый климат и тяжёлый труд накладывают свой отпечаток.

— Приветствую честную компанию! Мама, гости уже во дворе, а я чуток задержался, — прозвенел молодой голос. Это был сын хозяйки, живущий отдельно от матери в посёлке охотников-добытчиков. Он представлял собой воплощённую тень тайги. Сын Зои Ивановны приехал по просьбе Фёдора, чтобы присоединиться к экспедиции.

— Ну что, завтра двинемся? — спросил он.

— Да, Игнат, завтра, — ответил Фёдор и скомандовал:

— Благодарствую, Зоя Ивановна, за гостеприимство. Мы в лагерь свой на ночёвку. Игнат, утром часов в шесть двинемся в путь.

Надька подошла к Зое Ивановне.

— Простите, ради Бога, если чем обидела, и примите от меня… — С этими словами она протянула ей пуховый платок — один из нескольких, купленных ещё в Омске в подарок жительницам суровой тайги. Эти подарки она выбирала с любовью и надеждой.

Зоя приняла платок и сказала:

— Дай посмотрю на тебя… Хорошая ты. Фёдору под стать.

Почему у Надьки при виде Зои Ивановны и Игната всё внутри переворачивалось? Ведь на протяжении всего пути ей встречалось множество разных людей, но почему именно эти два человека оставили в её душе какое-то странное чувство: недосказанность или тревогу? Может, ей просто показалось…

Они вернулись в свой лагерь. Ночь выдалась на редкость тихой и звёздной. Надька долго не могла уснуть, ворочаясь в спальнике и прислушиваясь к тихим звукам ночной тайги. Её мучили непонятные предчувствия, смешанные с любопытством. Что-то подсказывало ей, что встреча с этими людьми не случайна и оставит след в их таёжном путешествии.

Утром, как и договаривались, они встретились с Игнатом у дома Зои Ивановны. Тот был весел и полон энергии, словно предвкушал интересное приключение. Зоя Ивановна, как всегда, была немногословна, но в её взгляде мелькнула еле заметная теплота. Игнат оказался отличным проводником, знающим каждый уголок этого леса. Он рассказывал им о повадках зверей, о целебных свойствах растений и о тайнах старых охотничьих троп.

Надька старалась не отставать от остальных, внимательно слушая рассказы Игната и любуясь красотой окружающей природы. Однако её не покидало чувство тревоги. Ей казалось, что за их спинами кто-то наблюдает, и эта мысль не давала ей покоя. Аксинья, заметив её беспокойство, поинтересовалась, что случилось. Надька лишь отмахнулась, сославшись на усталость и недосып.

К сумеркам они добрались до покосившейся избушки, которую Игнат, старый лесной волк, изредка жаловал во время охоты. Тесная и промозглая, она всё же обещала защиту от ночного ветра и дождя. Игнат, не теряя времени, принялся растапливать печь, и вскоре пляшущие языки пламени оживили бревенчатые стены, изгоняя сырость. Пока Аксинья хлопотала у очага, готовя немудреный ужин, Надька, Илья и Иван с молодецким задором принялись устраивать подобие спальных мест. Фёдор же, плотнее запахнувшись в свой видавший виды плащ, безмолвно взирал на суетливую подготовку. В глубине его глаз, словно в тёмном омуте, плескалось предчувствие небывалого чуда — тихая, но властная тень, подобная мудрому филину, зорко стерегущему их хрупкое, временное пристанище.

После ужина, когда все уже собирались ложиться спать, Игнат вдруг достал из своего рюкзака старый покоробленный бубен. Он уселся посреди избушки, закрыл глаза и начал ритмично бить в него, издавая странные гортанные звуки. Надька вспомнила легенду о Хозяйке Тайги, рассказанную Фёдором у костра. Ей стало жутко, и она невольно прижалась к Аксинье. Игнат неистово бил в бубен, тело его плясало в причудливой, исступленной тряске, словно одержимое неведомой силой. Внезапно, сквозь глухой рокот бубна, прорезался его голос, становясь все громче, все пронзительнее, будто взывающий к незримому собеседнику, затерянному в глубинах мироздания. Вдруг Игнат резко замолчал, открыл глаза, в тот момент искрившиеся безумием, и хриплым голосом прошептал: «Она идёт…»

Все замерли в напряжённом ожидании, не понимая, что происходит. Аксинья испуганно посмотрела на Игната, потом на Фёдора, ища хоть какой-то ответ в его непроницаемом взгляде. Но Фёдор лишь молча покачал головой, словно говоря, что сам не знает, чего ожидать. Илья и Иван переглянулись, чувство тревоги охватывало их все сильнее. Надька, с широко открытыми от ужаса глазами, не могла отвести взгляд от Игната, чье лицо исказилось в гримасе безумного страха.

Тишину нарушил протяжный вой, который, казалось, доносился отовсюду одновременно. Он заставлял стыть кровь в жилах, проникал в самые кости. Вой усиливался, превращаясь в неистовый рёв, от которого в избушке задрожали стены. Игнат отчаянно схватился за голову, будто стремясь удержать ускользающий рассудок, но звук, словно зловещий камертон, резонировал всё сильнее, пронзая его насквозь.

Вдруг дверь избушки распахнулась с оглушительным треском, и в проёме возникла высокая тёмная фигура. От неё исходила такая мощная волна холода, что все почувствовали, как вокруг замерзает воздух. Фигура была окутана густым туманом, сквозь который едва просматривались очертания. Надька поняла, что это Хозяйка Тайги — древняя и могущественная сущность, повелительница леса.

Хозяйка Тайги медленно вошла в избушку, и её взгляд, казалось, пронзал каждого насквозь. Она остановилась напротив Игната, склонилась к нему и прошептала слова, которые слышал только он. Игнат вздрогнул, его глаза наполнились ужасом, и он упал на пол без сознания. Он, сын таёжных охотников, взращенный в самом сердце тайги, впитал в себя её дикую самобытность. В венах его отца текла кровь шамана, но Игнат не принял бремя дара, отверг наследие деда. Шаманская болезнь нет-нет, да и терзала его, напоминая о себе, но он упрямо сопротивлялся зову этой новой жизни. Однако с духами лесов и с самой Хозяйкой Тайги он вёл безмолвные беседы, чувствуя их присутствие в каждом шорохе, в каждом дуновении ветра. Фёдор хранил тайну Игната, молчаливую ношу, которую тот никому не открывал.

Хозяйка Тайги выпрямилась и обвела взглядом всех остальных. В её глазах не было ни злобы, ни сочувствия — лишь вечное спокойствие и мудрость. Она произнесла всего одно слово, которое эхом разнеслось по избушке и наполнило её каким-то новым, непонятным смыслом. В нём чудилась глубинная суть, ускользающая от понимания, словно мерцающий огонёк в дремучем лесу. «Позволяю», — эхом прокатилось оно в тишине, неся в себе бремя власти и неведомой силы. После этого Хозяйка Тайги растворилась в воздухе, словно её никогда и не было.

— Что это было? — прошептала Надька, и голос её дрожал, словно осенний лист на ветру.

Игнат, уже пришедший в себя, но ещё лежащий на полу, с загадочной улыбкой, игравшей в уголках его губ, словно отблеск луны в тёмной воде, промолвил:

— Хозяйка Тайги приветствовала вас. Она рада гостям, пришедшим с добром.

Фёдор подтянул лямки рюкзака. Надька знала, что там, среди вещей, спрятаны дары для Хозяйки. Украшения, самые изысканные, она сама их выбирала, ещё в Омске. «Надька, подбери украшения со вкусом, для особого подарка», — сказал ей тогда Фёдор. Она ещё не понимала, о какой хозяйке идёт речь, но интуитивно выбрала вещи, достойные самой загадочной особы.

Надька облегчённо выдохнула. Илья и Иван, всё ещё дрожа от пережитого страха, начали приходить в себя. Аксинья, крестясь, тихо молилась в углу. Фёдор подошёл к Игнату и помог ему подняться. Игнат был бледен, как полотно, но на лице его играла странная улыбка.

— Она довольна, — прошептал Игнат, словно оправдываясь. — Она приняла вас. Теперь мы можем идти дальше.

Фёдор кивнул и жестом подозвал Надьку. Они вышли из избушки в ночную прохладу. Звёзды ярко сияли в чёрном небе, и лунный свет серебрил верхушки деревьев. Фёдор достал из рюкзака небольшой мешочек и передал его Надьке.

— Это, — сказал Фёдор, — малая толика того, что она заслуживает. Положи под старый кедр на опушке. И попроси у неё защиты в пути.

Надька взяла мешочек и, стараясь не шуметь, направилась к опушке леса. Деревья казались огромными и зловещими в полумраке. Она нашла старый кедр, корни которого сплетались в причудливый узор. Надька положила мешочек под дерево и закрыла глаза. Слова сами собой сорвались с её губ: «Хозяйка Тайги, прими наши дары и защити нас в пути. Даруй нам мудрость и силу пройти через все испытания».

В глуши безмолвной повстречали мы Хозяйку вод Таёжных, Где ели шепчут сказки, негой полные и сложные. Прекрасна так, что кисть просится прямо в руки, моля о чуде, И лик её небесный в песнях славить вечно будем. Она — воплощение стихий, дыхание вечной мерзлоты, В ладонях держит хрупкий мир, где оживают древние мечты. В её глазах — мерцанье звёзд, сплетение северных огней И мудрость леса векового, что слышит шёпот дней. Вокруг неё танцуют тени, играя в прятки с лунным светом, И звери дикие, несмело, выходят к ней с приветом. Она им мать и проводник, целитель ран и страхов вечных, Хранит покой их бытия, в обители таёжной, млечной. Наряд её — мхов бархатных, украшен капельками росы, Подол расшит узором древним, что принесли с собой морозы. На голове венец из веток, сплетённый с ягодами клюквы, И каждый шаг её легчайший — словно мелодия любви. Она дарует жизнь речушкам, питая их водой хрустальной, И направляет их теченье сквозь камни, древности печальной. Она следит, чтоб не оскудели леса грибами и зверями, И чтобы птицы прилетали с песней, радость всем даря своими голосами. Но горе тем, кто алчен сердцем и в лес приходит с злым умыслом — Нарушить тишь, украсть богатство, пренебречь священным замыслом. Хозяйка вод Таёжных накажет яростно и властно, Наслав бураны и метели, и темноту ночи ужасной. Поэтому, войдя в её владенья, будь тих и скромен, путник милый. Оставь корысть свою за дверью и поклонись земле родимой. И если чист ты по деяньям, и дух твой светел и высок — Тебе откроются секреты, что прячет мудрый таёжный кров. И напоследок, помни, путник, и передай потомкам знанье: В лесах таёжных обитает Хозяйка — светлый дух, в сиянье одетая. И лишь с любовью и почтеньем к ней можем мы приблизиться, И в заповедной тиши лесной, отдохнув душой, постичь покой таёжный, волшебный и безбрежный.

Заря занималась не только за окном таёжной избушки, но и в сердце дяди Фёдора. Его голос, пробившись сквозь утреннюю тишину, разбудил не только обитателей избушки, но и само время, заставив его замереть в ожидании. Фёдор присел на корточки у лежанки, где, словно дикий цветок, покоилась Аксинья, а с краю, подобно робкой ласточке, примостилась Надька. Лёгким прикосновением, словно боясь спугнуть утренний сон, он коснулся её волос и прошептал: «Доброе утро, Надежда Александровна… Надька… Дорогой мой человек… Родная… Тыковка моя… Злючка-колючка… Моя Монголка…»

Надька, ещё не открыв глаз, сквозь пелену сна промурлыкала в ответ: «Доброе утро, Змей Горыныч…»

В таинство их утреннего ритуала не был посвящен ни один из присутствующих. В этой бревенчатой сторожке, затерянной в сердце тайги, после долгих дней, проведённых в отрыве от цивилизации, Фёдор, словно пробуждаясь от дрёмы, решил поздороваться с Надькой так, как делал это в далёком городе, своим привычным, почти забытым приветствием.

Первым тишину нарушил Игнат. «Ну, братуха, ты даёшь!» — воскликнул он и вышел наружу, будто не в силах вместить увиденное и услышанное. А тётка Аксинья, словно поражённая громом, впала в оцепенении.

«Дядя Фёдор, скажи, что мне это снится», — пробормотала она.

«Нет, тётка Аксинья, это явь», — ответил Фёдор, и в усмешке его плясали озорные искорки.

Надька молчаливо улыбалась, словно хранила в себе тайну всего мироздания.

Иван, сквозь сон, пробормотал: «Эх, какой кадр для нашего фильма пропустил! Фёдор, может, сделаем повторный дубль?»

Но Фёдора уже и след простыл. Он, словно тень, ускользнул из избушки вслед за Игнатом, оставив всех в оцепенении немого изумления.

Солнце пробивалось сквозь кроны вековых сосен, окрашивая лес в золотистые тона. Дядя Фёдор, глубоко вдохнув свежий таёжный воздух, потянулся, разминая затёкшие мышцы. Игнат, опираясь на бревенчатую стену избушки, молча наблюдал за ним, в его глазах читалось нескрываемое удивление. Фёдор, заметив это, лишь загадочно улыбнулся, словно разгадал какую-то важную тайну.

«Не ожидал от тебя, Федя, такого… лирического начала дня, — наконец произнёс Игнат, нарушив утреннюю тишину. — Думал, ты у нас сухарь, а тут вон оно что… „Тыковка моя“, „Злючка-колючка“… Шекспир отдыхает».

Фёдор рассмеялся, отмахнувшись от его слов. «Да брось ты, Игнат. Просто хорошее настроение. А Надька — она особенная. С ней по-другому и не получается». Он замолчал, глядя вдаль, туманы ещё клубились над рекой, пряча в себе неведомые тайны. В его глазах читалась нежность и какая-то необъяснимая грусть.

Завтрак утонул в тягучем полумраке недомолвок и робких, ускользающих взглядов. Лишь природа, словно отрешённая от людских волнений, являла собой торжество безмятежности. Она плела свой непрерывный узор жизни, где каждое рассветное утро — чистый холст, а каждый миг — бесценный самоцвет.

«Живо собираемся! Нам нужно успеть до полудня», — скомандовал дядя Фёдор, разряжая обстановку. Никто и никогда не перечил ему. Игнат бросил на Надьку какой-то особенно братский, понимающий взгляд — так смотрел на неё Димка, её давний друг из детского дома. Но Надьку сейчас занимало совсем другое. Последние дни её неотступно преследовала странная, почти навязчивая мысль: почему Зоя Ивановна и её сын, Игнат, так упорно не желают покидать её сознание? Она словно застряла в лабиринте их жизней, без конца прокручивая в голове эпизоды встреч, обрывки разговоров. На её жизненном пути появлялось немало людей, но почему именно эти двое завладели всеми её думами? Надя не могла этого понять. Их тени неуловимо скользили по стенам её внутреннего мира, не давая покоя ни днём, ни ночью.

И ещё… почему Змей Горыныч не выказывает и тени ревности? Игнат осыпал Надю знаками внимания с того дня, как присоединился к их экспедиции. Да, Фёдор и Надя официально не были парой, но прежде в Фёдоре то и дело вспыхивала ревнивая искра. «Что же происходит?» — терзалась Надька.

В этот момент в комнату ворвался Фёдор: «Живее! Поторапливаемся!» Аксинья было открыла рот, чтобы возразить, но, встретившись взглядом с братом, тут же осеклась, проглотив невысказанные слова. По правде говоря, за эти месяцы её смертельно утомила эта экспедиционная авантюра. Она так и не могла до конца понять, зачем младший брат втянул её в это безумие. Поэтому ей отчаянно хотелось домой, в уютное царство комфорта.

Илья, супруг Аксиньи, тоже неуловимо изменился в этом путешествии: он стал более разговорчивым, но явно скучал по своей кузнице, по раскалённому металлу и звону молота. Иван тосковал по молодой жене и маленькому сынишке. Ему мерещилась эта утренняя, полная нежности сцена приветствия Фёдора и Надьки. Отчаянная жажда женщины терзала его, но исступленная страсть к мечте, к созданию кинематографического шедевра, пока ещё была намного сильнее. Если мать так до конца и не постигла, зачем согласилась на эту таёжную авантюру, то Иван, напротив, держал в голове ясную, как отшлифованный алмаз, цель. На протяжении всей экспедиции в сердце тайги он без устали снимал видео, чтобы щедро наполнить свой канал в социальных сетях.

Надька в этом странствии расцвела, словно таёжный цветок, пробившийся сквозь мхи и камни. В ней пробуждалась женщина, доселе дремавшая под покровом привычной жизни. Тайга приняла её, как родную, окутала запахом хвои и влажной земли. Почему здесь, в этом суровом краю, она ощущала себя как дома, Надька пока не могла понять, но чувство это было сильным и властным, как сама тайга.

«Дядя Фёдор, — обратилась она, — у меня пара вопросов». «Говори», — ответил Фёдор. «Горыныч, скажи честно, ты специально собрал нас всех в этом месте, чтобы изменить нас, не изменяя себе?» «Возможно, — сухо ответил Фёдор. — Мы выдвигаемся!» — скомандовал он, не дав Надьке задать следующий вопрос. «Мужлан! — не выдержала Аксинья, но тут же осеклась: — Молчу, молчу…»

Вскоре вся компания покинула избушку, оставив её позади, словно декорацию к спектаклю, сыгранному на рассвете. Лес принял их в свои объятия, окутывая шелестом листвы и пением птиц. Каждый погрузился в свои мысли, стараясь не выдавать своих истинных чувств.

Продвигались они быстро, точно зная направление. Фёдор, как всегда, шёл впереди, прокладывая путь сквозь дебри. Игнат следовал за ним, внимательно осматриваясь по сторонам. Иван периодически доставал камеру, чтобы запечатлеть красоту окружающей природы. Аксинья, ворча под нос, старалась не отставать от остальных. Илья, как обычно, молчаливо шагал рядом с ней, готовый в любой момент поддержать и помочь. Надька, словно тень, следовала за ними, пытаясь разгадать загадочную душу дяди Фёдора.

Через пару часов они вышли к небольшой реке. Фёдор остановился, окинув взглядом окрестности. «Здесь сделаем привал», — скомандовал он. Все с облегчением опустились на землю, разминая уставшие ноги. Игнат принялся разводить костёр, Иван достал из рюкзака еду. Аксинья принялась ворчать на грязь и комаров. Илья молча взял топорик и отправился за дровами. Вернувшись, он отдал их Игнату, который принялся разводить костёр. Надька отошла в сторону, села на поваленное дерево и задумалась. Юная, словно полевой цветок, она почти не знала, что такое тепло семьи, когда все вместе заняты общим делом, когда сердца бьются в унисон. Потому часто держалась в стороне от компании, словно тень на ветру.

Фёдор неслышно ступил к ней, опустился на корточки рядом. «О чём задумалась, моя Тыковка?» — прозвучал его голос мягким бархатом, обволакивая её. Надька не отвела взгляда от ускользающей вдаль реки. «О вас, мой Змей Горыныч, — тихо ответила она. — Что вы хотите от нас? Что творится вокруг?» Фёдор вздохнул, и взгляд его устремился к горизонту, где небо сливалось с водой.

— Правда ещё должна созреть, — обронил он в ответ, словно пробуя на вес каждое слово.

Надька нахмурилась так, что казалось, вот-вот разразится гроза. «Слышала я это уже не раз. Я требую правды здесь и сейчас!», — отрезала она, словно обнажила сталь.

Фёдор замолчал, и тень, мимолётная, как вспорхнувшая ночная бабочка, промелькнула в глубине его глаз. Но он тут же взял себя в руки, словно натягивая маску невозмутимости.

Несколько часов, что они провели на привале, протекли очень быстро, словно сквозь пальцы ускользнули.

— Пора выступать, Надька. До развязки остались считанные мгновения, — сказал Фёдор.

К полудню они вышли к странному поселению, словно мираж возникшему на лесной поляне: четыре избушки, примостившиеся среди вековых сосен. У одного из домов блеяли козы, вторя их трелям, кудахтали куры. Увидеть такое посреди дремучей тайги казалось нереальным. Стог сена высился, словно золотая корона. На окнах одного из домов кокетливо красовались занавески. Вокруг царила чистота и порядок — словно островок уюта и покоя, куда они наконец вступили.

— Ура! — выдохнул Игнат, но Фёдор не дал ему договорить.

— Братуха, — предостерегающе произнес Фёдор. Игнат, словно провинившийся школьник, безмолвно изобразил замок на губах.

Иван с неотрывным вниманием фиксировал происходящее камерой. Все понимали: вот она, конечная цель их изнурительного путешествия.

— Надька, — голос Фёдора прозвучал неожиданно мягко, — видишь тот дом, что с занавесками на окнах? Иди туда.

— Фёдор, может, что-то взять? — робко спросила Надька.

— Ничего не надо брать. Просто войди, живо! — отрезал Фёдор. — Все остальные остаются на своих местах.

Внутри у Надьки всё дрогнуло от необъяснимого волнения. Она не смела перечить дяде Фёдору, особенно в такие моменты, хотя до конца и не понимала суть происходящего. Однако она догадывалась: в этом доме с кружевными занавесками, судя по всему, живут те самые пожилые женщины-староверки, ради встречи с которыми и был проделан этот нелёгкий путь сквозь тайгу и болота.