Тульпа: Мадрид, рождённый в Риме. Современная проза и поэзия

© Наталья Червяковская, 2026

ISBN 978-5-0069-6638-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Тульпа: Мадрид, рождённый в Риме

При чтении этих строк в сознании мелькнула – пронеслась настойчивая мысль: неужели? Не верится, что это строка из стихотворения… или как это верно назвать? Подскажите же: тот самый хриплый, надрывный шёпот, монолог Ольги Николаевны Вознесенской, гениально произнесённый Еленой Соловей в «Рабе любви»… «Господа, вы – звери!»

Уля обожала этот фильм и вновь возвращалась лишь к одному эпизоду – где героиня едет в трамвайном вагоне. Свою же жизнь, свою одинокую женскую долю, она тоже пересекала с той, на экране: обе – оставленные с малыми детьми, обе – никому не нужные, обе – с революцией в душе.

Фильм проводит тонкую параллель с судьбой Веры Холодной – звезды немого кино, чья жизнь также оборвалась в вихре эпохи. Однако картина не становится буквальной биографией – это, скорее, поэтическое размышление о долге, искусстве и личном выборе на разломе времён.

Помимо фильма «Раба любви», Уля в эту ночь до самого утра будет слушать одну и ту же завораживающую мелодию – «El Cigarrillo» Аны Габриель – и разговаривать со своим воображаемым другом, тульпой по имени Мадрид, рождённым в Риме. Как актриса немого кино, она вела безмолвный, но пронзительный диалог по душам с этим призрачным собеседником.

Тульпа – мой вымышленный герой, творение воображения, от которого дух захватывает. Но, увы, это лишь игра ума, не имеющая касательства к реальности.

В ночи звучала «El Cigarrillo» Аны Габриель – усталость, опустошённость, одиночество и отчаяние, пропетые в тишине. Героиня поверяет сигарете свои печали: пыталась жить по-своему, но, возможно, её никто и не любил; страдала и плакала, боролась и смеялась – то ли в песне, то ли в собственной душе. Под конец лишь сигарета остаётся с ней, как безмолвный друг, – да и того, быть может, не хотелось.

Ночь была тихой и глубокой, словно чаша из чёрного бархата, доверху наполненная тёплым воздухом, пахнущим цветущей липой и пылью дальних улиц. Улита стояла у раскрытого окна, опираясь на прохладный подоконник. Её профиль – чёткий, с прямым носом и длинными ресницами – отбрасывал на стену выразительную тень; красота южной, итальянской или испанской крови, унаследованная от бабушки, казалась здесь, в срединном русском городе, чем-то инородным и чудесным. Точно орхидея, проросшая среди полевых ромашек.

Из колонки на прикроватном столике лилась «El Cigarrillo». Голос Аны Габриель, хрипловатый и проникновенно-усталый, заполнял комнату, вторил пульсации в висках. «Yo no quise ser distinta, yo lo que quise fue ser yo…» – «Я не хотела быть другой, я хотела быть собой». Улита сделала лёгкую затяжку, наблюдая, как призрачное колечко дыма тает в ночной мгле. Она не любила курить, но этот ритуал казался теперь единственно верным, почти священным – исповедь перед безмолвным, обжигающим слушателем.

Она снова была одна. Это «снова» тянулось за ней шлейфом многих таких же вечеров, густой, знакомой пеленой. Днём она была яркой, говорливой, окружённой людьми, чей смех был ей искренне мил. Но ночь снимала этот грим, и оставалась лишь Улита – женщина с южным жаром в крови и северной, славянской тоской в душе, не находившая точки опоры ни здесь, ни в мечтах о далёких солнечных странах.

Мысли текли плавно, в такт меланхоличной мелодии. Вспоминались недавние слова, обронённые будто невзначай: «С тобой никогда не скучно, Уля». Но разве в этом было дело? Веселье – не синоним понимания. Борьба за своё «я», за право на грусть без причины, на молчание, на странные порывы – всё это разбивалось о доброжелательное, но плоское: «Да брось ты, всё хорошо!». Может, и правда, её никто и не любил? Не ту, что на виду, а ту, что остаётся наедине с ночью и песней об опустошении.

За окном мелькнули фары редкой машины; луч скользнул по её щеке, высветив след единственной слезинки, скатившейся не от горя, а от этой всепроникающей, сладкой и горькой одновременно, усталости. Она боролась. Смеялась громко, чтобы заглушить тишину внутри. Страдала от несовпадений. И теперь смех и страдания сплелись в один тугой узел, застрявший в горле.

Песня подходила к концу. Финал был неизбежен, как исход этого вечера. «Solo un cigarrillo… se quedó conmigo». Только сигарета осталась со мной. Улита потушила окурок в стеклянной пепельнице – движение точное, отточенное усталостью. Холодный ожог дымился, словно крошечный погребальный костёр по умершим иллюзиям.

А шёпот Елены Соловей, раз возникнув, уже не уходил. Он растворился в ночи, стал её частью, её диагнозом. И комната, залитая лунным светом, казалась теперь не просто комнатой, а кадром из той самой, никогда не смонтированной до конца ленты, где личное горе и история века, Мексика и Россия, песня и кино – всего лишь разные грани одной, вечной человеческой драмы. Драмы, в которой кто-то всегда произносит: «Господа, вы – звери!». И кто-то всегда зажигает в ответ очередную горькую сигарету.

Она откинулась от окна. Ночь принимала её обратно, свою временную дочь. Завтра будет день, с его суетой и красками. Но сейчас, в этом тихом промежутке между вчера и завтра, ей не хотелось даже этого мимолётного, дымного друга. Лишь тишина после последней ноты. И осознание, что её тульпа – вымышленный герой, порождение тоски по идеальному пониманию, – возможно, был бы теперь единственным, кто просто молча стоял бы рядом, не требуя улыбки и не предлагая пустых утешений. Но он был лишь игрой воображения. А реальностью оставались комната, тёплая ночь за окном и лёгкий горьковатый привкус на губах.

Утренний воздух, напоенный ароматом цветущих за окном лип, встретил его тишиной. Её нарушал лишь сухой треск ключа, поворачивающегося в замке. В квартире пахло свежестью и… пеплом. Пепельница на кухонном столе, полная окурков, безмолвно свидетельствовала: здесь снова не спали этой ночью.

Матвей молча взял пепельницу, вытряхнул серую золу в ведро и тщательно её вымыл. Затем заглянул в гостиную. Там, примостившись на краю дивана, спала его мать. Он подошёл неслышно, накрыл её сбившимся пледом – совсем замёрзла. Присел рядом на журнальный столик и залюбовался.

Она была хрупкой, с роскошными черными прядями, падавшими на лоб мягкой чёлкой. Даже во сне её рука застыла в изящном жесте, будто собирала непослушную прядь, чтобы подчеркнуть огромные, скрытые веками глаза и матовую смуглоту кожи. Время будто не смело касаться её. На людях она – яркое, неугасимое пламя. Но здесь, дома, её тревоги знал только он, её взрослый сын, её Матвей – скоро двадцать пять, её гордость и тихая опора.

Что снова мучило его прекрасную Улиту Даниловну, которой вот-вот исполнится сорок четыре? Он осторожно взял её тонкое запястье, прикоснулся губами к тыльной стороне ладони. Самые нежные руки на свете. Руки его матери.

Он возвращался с ночного дежурства. Жили они отдельно, но он всегда заезжал – просто поздороваться, убедиться, что всё в порядке, а уже потом к себе. Матвей – интерн. Год, отделяющий его от диплома педиатра, нужно было прожить в больничных стенах, закрепить теорию практикой, освоить азы под чутким надзором старших коллег: вести истории болезней, делать первые осмотры, учиться. Пока – без права на сложные решения. А чтобы не просить денег у матери – он, наоборот, мечтал помогать ей – брал ночные дежурства медбратом.

Она была его драгоценной чёрной орхидеей – редкой, хрупкой, светившейся изнутри сокровенным сиянием. Он же бережно, как величайшую реликвию, хранил хрустальную тишину её мира.

Матвей опустился на диван рядом, осторожно обняв её за плечи. Она вздрогнула, открыла глаза – и на мгновение в их глубине мелькнула та самая ночная тоска, прежде чем её затмила тёплая, виноватая улыбка.

– Сынок… Ты уже? Я, кажется, задремала.

– Доброе утро, мамуль. Хотя уже почти полдень.

Он взял её руки в свои, почувствовав тонкие, прохладные пальцы.

Улита стала матерью в девятнадцать. С отцом её ребёнка не сложилось – хотя тогда оба верили, что это навсегда, первая и последняя любовь. Разошлись тихо, без скандалов. Леонард, выходец из династии врачей, уехал с родителями в другую страну. Улита с сыном остались в России. Такова жизнь. Но Леонард успел подарить ей самое драгоценное – сына, красивую фамилию, звучное отчество – Матвей Леонардович Топилин – и гены, в которых дремал будущий врач. Этот мальчик стал её главным даром судьбы.

Развод был мирным, и в воспитании сына Матвея молодой Улите помогала её мать, покойная теперь Татьяна Дмитриевна. В этом женском царстве, в бабушкиной квартире, где они жили втроём, из нежной опеки и любви вырастал настоящий мужчина.

Когда Матвею исполнилось десять, бабушка Таня однажды замерла перед зеркалом нового шкафа-купе – той блестящей, модной покупки, что была гордостью тех лет. Слева к ней мягко прильнула дочь Улита, а к Улите, тоже слева, прислонился её сын. Три поколения, застывшие в отражении огромного зеркала, молча смотрели на себя, запечатлённые в одном мгновении времен.

Тишина.

И вдруг мальчик сказал, глядя на их общий портрет:

– Ба, ты у нас – Древние века, мама – Средневековье, а я – ваш Новый век.

Его хрупкая двадцатидевятилетняя мать притворно надула губки:

– Отчего же я Средневековье? Уже старуха?

Матвей покраснел, поняв, что сказал что-то не то.

– Да нет, мамуль, ты не поняла! Ты же посередине стоишь: с одной стороны бабуля, с другой – я. Вот ты и есть средние века!

Детская логика непостижима даже для учёных умов – вспомните хоть средневековых схоластов, – и тем забавнее была эта сцена. Посреди всей этой неразберихи мать Уля, находясь меж бабушкой и сыном, с внезапной нежностью подумала: «А у меня, гляди-ка, растёт настоящий интеллектуал».

– А-а, теперь ясно! – рассмеялась Улита.

И её смех подхватили Матвей и бабушка Таня. Затем этот юный философ умчался на улицу – звали друзья.

С тех пор, ожидая своего мальчика, а потом и юношу – со школы, с института – мать и бабушка часто вставали под руку у того же зеркала. И Улита говорила, улыбаясь:

– Ну что, Древние века и Средневековье, скоро наша Новая Эра вернётся домой. Пора стряпать обед.

Они обнимались. Это были самые счастливые времена – когда три поколения, три эпохи, были неразрывно связаны одним домом, одной любовью.

У Улиты с сыном Матвеем был один, сокровенный секрет: он свою маму, особенно когда отчаянно пытался в чём-то помочь, звал не «мама», а «Уля».

– Уля, давай поговорим. Серьёзно. Я вижу пепельницу, полную до краёв. Значит, опять в твоей квартире до самого утра звучала «El Cigarrillo» Аны Габриель? Опять такая ночь? – тихо спросил Матвей, и в его голосе плескалась тревога. – Что снова гложет душу моей прекрасной Ули? Может, стоит подобрать для души другую мелодию? – не унимался её взрослый сын, глядя, как пепел одиночества медленно оседает на всё вокруг.

Она потупила взгляд, и её пальцы слегка дрогнули в его ладонях.

– Просто – мысли разные. Сплин, да цветение лип, наверное… Всё вокруг оживает, а у меня…

– А у тебя – прошлое, которое не отпускает, – мягко закончил Матвей. – Бабушка, её песни, её тоска по южному солнцу, которое ты будто унаследовала вместе с этой кожей и этими глазами. Но, мам, она прожила свою жизнь. А твоя – здесь и сейчас.

Улита попыталась отвести взгляд, но он не отпускал её рук.

– Я знаю, сынок. Просто иногда всё кажется таким… несостоявшимся. Будто я вечно бегу за каким-то идеалом, который сама же и придумала.

– А может, ну их, эти идеалы? – голос Матвея прозвучал не по-сыновьи твёрдо. – Жизнь мимолётна. Отпусти боль. Отпусти бабушку с миром. Она счастлива в своём мире, в своих мечтах. А ты – здесь. Позволь себе влюбиться. Не в призрака, а в себя. В эту жизнь. В меня, своего сына. А может, и ещё в кого-то, если сердце подскажет. Просто открой его – не для страдания, а для света.

Она смотрела на него, и по её щекам бесшумно потекли слёзы – не горькие, а словно оттаивающие.

– Ты стал таким мудрым, Матвейка. Когда это случилось?

– Когда понял, что моя мама – самое прекрасное и хрупкое, что у меня есть, и что её нужно защищать даже от неё самой, – он улыбнулся, стирая слезу с её щеки большим пальцем. – Я не прошу тебя стать другой. Будь собой. Но тем собой, который не боится нового утра.

Улита глубоко вздохнула, обняла его, прижавшись виском к его плечу. За окном шумели липы, и в комнату ворвался свежий ветерок, разгоняя запах пепла.

– Хорошо, – прошептала она ему в грудь. – Попробую. Обещаю. А ты… ты и есть моя самая большая любовь. Ты это знаешь?

– Знаю, – кивнул он, целуя её в макушку. – Но миру нужна и твоя. Давай сегодня просто позавтракаем? Я куплю тех круассанов, которые ты любишь, и свежих ягод. Без мыслей о прошлом. Только о вкусном кофе и о том, какое солнце за окном.

Она откинулась, посмотрела на него сияющими, ещё влажными глазами и кивнула. В этом кивке была усталая покорность, но уже и твёрдое решение.

– Давай. Только дай я сама приготовлю кофе. Мой знаменитый эспрессо, от которого, как ты говоришь, просыпаются даже соседи.

– Это то, что нужно, – рассмеялся Матвей, поднимаясь. – Буду ждать на кухне. И… мама?

– Да, сынок?

– Я очень тебя люблю. Именно такую. Со всеми твоими ночами и утренними слезами. Просто хочу, чтобы ты и сама себя полюбила. Хотя бы наполовину так же сильно.

Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Улита провела ладонями по лицу, смахнув следы сна и грусти. Потом подошла к окну, распахнула его настежь. Воздух, напоенный липами, ворвался в комнату, окончательно растворяя духоту вчерашней ночи. Она сделала глубокий вдох, и ей показалось, что в груди что-то щёлкнуло, словно давно заржавевший замок. Не счастье, нет. Но – возможность. Возможность нового дня.

Эстакада мысли, плен любви моей

Может ли молодая женщина отдать всю свою любовь матери и сыну? Безусловно. Ведь именно ими и живёт её сердце. Она – волевая и целеустремлённая, жизнерадостная; вечный двигатель и нерушимая опора для своих самых близких. Эта хрупкая орхидея, таинственная «Чёрная жемчужина» – подобна редкому гибриду (Fredclarkeara After Dark «SVO Black Pearl’), что был выведен калифорнийским учёным Фредом Кларком. В природе не бывает абсолютно чёрных орхидей, но эта – сгусток ночи, бархатистая бездна, рождённая слиянием красных и пурпурных антоцианов. Её сын видел в этом цветке образ матери. И он понимал: та любовь, что она дарит ему и бабушке, – бесценна. Но ей нужен и настоящий садовник. Тот, рядом с которым сильная женщина станет нежной, расцветёт, как тот самый редкий цветок, – найдя благодать в руках настоящего мужчины.

Вечер был тихим, а в комнате матери – слишком пустым. Сын стоял у окна, глядя на тусклое городское небо, где звёзды терялись в свете фонарей. Он чувствовал тяжесть, не свою, а её – той, что всегда была сильнее всех. Бабушка ушла, и вместе с ней ушла часть матери, та часть, что держалась на обязанности, на ежедневном служении. Теперь она была свободна. И именно эта свобода её пугала.

«Господи, – прошептал он, не сводя глаз с темноты за стеклом, – Ты видишь её. Она отдала всё: мне, бабушке… Теперь её сердце, тот сад, где росла даже чёрная жемчужина, стоит в ожидании. Не для новых обязанностей. Пошли ей… тот свет. Не яркий и ослепляющий, а тёплый, как утреннее солнце на подоконнике. И опору. Не каменную колонну, а живую, тёплую руку. Руку настоящего садовника, который знает, что даже самый редкий цветок не просто растёт – он живёт, когда его любят не за силу, а за нежность».

Она – женщина. А женщине, что бы там ни говорили, нужен мужчина. Таков закон природы, сама суть мироздания.

Она – прекрасное земное творение, для которого одиночество стало верным другом и молчаливым соперником того, кто непременно встретится на её пути. Она отвыкла быть той самой земной женщиной, забыла, что такое ласковые руки, сильное, надёжное и верное плечо.

Стояла ночь, и в небесах горели звёзды. Где-то там была и его звезда, её – непременно тоже. И вот их час почти настал. Всего один шаг – шаг навстречу счастью.

Матвей замолчал, ощущая странную смесь надежды и боли. Его голос стал твёрже, будто обращение превращалось в договор с небесами. «Я взрослый. Я буду рядом, но не как её опора – как её сын. Ей нужен другой. Человек, рядом с которым она вспомнит, что она не только мать и дочь. Что она может позволить себе устать. Может позволить себе быть слабой. Может просто… быть. Позволь ей найти его. Позволь ей расцветать не только для других, но и для себя».

В соседней комнате мать перебирала фотографии, её пальцы медленно гладили старый снимок бабушки. Она не плакала, но её лицо было безмятежно-отстранённым, как у человека, который временно потерял дорогу. Сын знал, что это не путь назад. Это момент истины: дорога теперь должна повернуть к новой жизни. Не к замене ушедшей любви, а к её продолжению в другой форме – форме взаимности, партнёрства, тихого созерцания другого человека.

И он, завершив свою мольбу, почувствовал лёгкое освобождение. Небеса не отвечали словами, но в его сердце поселилась уверенность: её время наступило. Сильная женщина, та хрупкая орхидея в образе «Чёрной жемчужины», стояла на пороге не одиночества, а новой почвы. И он, её сын, теперь должен был не только любить её, но и мягко, без давления, позволить ей шагнуть в эту ожидающую её благодать. Шагнуть к тому садовнику, чьи руки будут держать её не как обязанность, а как самое драгоценное, самое редкое творение жизни.

– Мама, я вот что придумал: тебе нужно глотнуть воздуха, сменить ритм. Возьми свою машину и поезжай одна – куда глаза глядят, спонтанно, без маршрута и цели. Возьми отпуск хотя бы на две недели. Уволься, в конце концов! – не унимался Матвей, вглядываясь в уставшее лицо матери. – Совсем скоро я стану доктором, дипломированным педиатром. Бабушкина мечта сбылась. Я тебя поддержу. Но, зная твой характер, ты же не примешь… – её взрослый сын говорил горячо, почти умоляюще.

– Спасибо, родной, пока справляюсь сама. Хотя ты прав, – тихо ответила Улита. – Работу мою и впрямь пора менять. Я работаю в загсе, я – регистратор. И эти бесконечные свадьбы… Все такие красивые, сияющие счастьем молодые пары. А я, Улита, благословляя их на путь семейной жизни, всегда улыбаюсь, всегда красива и доброжелательна. Но за этой улыбкой… Мне нужен ветер перемен. Настоящий, свежий ветер.

Уля рубить с плеча не стала. Взяла отпуск, села в свой седан и отправилась по эстакаде в сторону какого-то то ли дома отдыха, то ли шале – кто разберет эти новомодные туристические маршруты? Оставалось километров сорок, не больше.

Свернув на дорогу с эстакады, у машины лопнула шина.

Она стояла на обочине – молодая, красивая, в облегающем комбинезоне, подчёркивающем тонкий стан, оголённые щиколотки, хрупкие запястья. Летние кроссовки казались чужеродными на сером, пыльном асфальте. Ждать пришлось недолго. Внедорожник притормозил. Из двери автомобиля вышел высокий русый мужчина, словно сошедший со страниц саги. В его облике угадывался дух викинга – не бутафорский, а живой, закалённый ветрами. Волосы цвета выгоревшего на солнце льна были туго собраны на макушке в стильный, но неидеальный пучок. Эта причёска хранила в себе память о северных морях: по бокам, минуя основной объём, вдоль висков спускались две тонкие, едва заметные косы. Подобно боевым шнурам, они были вплетены в саму основу узла. Сам пучок не стремился к геометрической безупречности – он дышал текстурой, намеренной небрежностью, будто волосы лишь мгновение назад были стянуты после долгого дня на воле.

В светлой гриве, тронутой солнцем и временем, мерцали отдельные пряди темнее – медные, как отсветы древних костров. Наследственная черта или след забытого ритуала, след хны, вплетённый в саму суть. На затылке, ниже узла, оставалась короткая, ступенчато подстриженная волна, создававшая лёгкий, динамичный контраст общей собранности.