- -
- 100%
- +
Глава 1
- В палате пять девчонок и ни одной нормальной!
- Прям уж ни одной? Так не бывает, - усомнился папа, - Ты просто пока их плохо знаешь.
- Куда уж лучше! Говорю же, ни единой.
- А медсестры? - спросил папа.
- А медсестры — злые! - громко сказала я и вызывающе посмотрела на медсестру БабЯгу, которая сидела рядом за столом и надписывала баночки для анализов, сверяясь с журналом. БабЯга поджала губы.
- Злые! - повторила я, глядя прямо в блеклые серые глаза, - Им все время от меня что-то нужно. То пописай, то кровь сдай, того и гляди почку заберут. Скажут, это надо для анализов!
- Как не стыдно врать! - воскликнула БабЯга. Голосок у нее тонкий и злой.
Папа расхохотался. Разгневанная БабЯга отодвинула стул и направилась прямо ко мне, протягивая руку к телефонной трубке. Отлично! Ведьмы обожают злить людей. Я увернулась от ее растопыренных пальцев и торопливо заорала в трубку:
- Вот увидишь, они меня разрежут, органы продадут, а труп сожгут! Тут и крематорий есть, я узнавала! Он в подвале второго корпуса! Так что если я завтра к тебе не выйду, знай, меня сожгли, а пепел развеяли над помойкой. И ты уж тогда отомсти за меня, папа...
Клац! Послышались короткие гудки — это взбешенная БабЯга злобно стукнула по рычажкам древнего дискового телефона. В следующую секунду она вырвала у меня трубку и шмякнула ее мимо аппарата. Ее намазанные сиреневой помадой губы тряслись от злости.
- Ты бесстыжая неблагодарная девчонка! Какое право ты имеешь говорить такие гадости! О тебе заботятся, кормят, лечат, а ты!... - БабЯга негодующе фыркнула и вскинула желтоватый морщинистый палец, - немедленно марш в палату и сиди там до ужина! Никакого телевизора!
- И не подумаю! - сказала я и пошла в противоположную от палаты сторону — к процедурному кабинету. Это самое удаленное от сестринского поста место и самое тихое. Здесь на стене висит большая картина — корабль с зелеными парусами плывет по алому морю. Около двери, где трижды в день выстраивается очередь из тех, кому прописали уколы, буквой П расставлены кушетки. С кушетки можно залезть на подоконник, и если только немного сдвинуть занавеску — она плотная, вишневая, - и сесть, поджав ноги, чтоб занимать поменьше места, — со стороны никто тебя не увидит. В больнице не так-то много мест, чтобы побыть в одиночестве — два подоконника, душевая да туалет. Они почти всегда заняты. Но сейчас идет сериал — то ли "Молодые и смелые", то ли "Влюбленные и несчастные"... Девчонки оккупировали диван и кресла в комнате отдыха, мальчишки растянулись прямо на полу, на ковре. Сериал им не сдался, конечно... но это единственное место, где можно пообщаться с противоположным полом. Я как-то посмотрела одну серию с ними. Ничего интересного. Хихикают, жеманничают и отпускают сальные шуточки.
Сквозь двойное стекло я смотрела вниз, на асфальтовую тропинку, усыпанную листьями, на два мусорных бака, на забор вдалеке. За тем забором, если сесть на вторую маршрутку и проехать семь остановок, мой дом.
***
Вообще-то в том, что я оказалась в больнице, виноват папа. Мама говорит: "Влад, нельзя допускать такую вседозволенность!"
На самом деле, она тоже редко меня ругает.
Но неделю назад, когда она пришла домой, я сразу поняла — мама просто в бешенстве. Когда мама рассержена, квартира начинает суетиться и приводить себя в порядок. Вот и сейчас — не успела хлопнуть входная дверь, как в кухне зашипела вода — посуда принялась судорожно мыться, вытираться и расставляться на сушилке. Чайник с раззявленой крышечкой нырнул под струю, наполнился, приземлившись на подставку, щелкнул кнопкой — вскоре чашка чая с чабрецом и шиповником сама поплыла за мамой, ожидая, когда ее заметят.
- Маргарита! Быстро сюда! - рявкнула мама.
Я вошла в большую комнату. Папа сидел за компьютером и писал статью про цифровые технологии.
Чашка мягко приземлилась на кофейный столик.
- Меня! Вызывали! В школу! - сердито сказала мама. Папа отодвинул монитор.
- Что случилось, Тамара?
- Мне пришлось устранять последствия непрофессиональных любовных чар, вот что случилось, - фыркнула мама, - восьмиклассник Дима Мельников провел несколько дней глядя на фотографию нашей дочери. После третьей записи в дневнике "Мечтательно вздыхал на уроке алгебры" учительница заподозрила неладное. Время от времени у бедного ребенка из ушей вылетают розовые бумажные сердечки! Сердечки, Влад!
- А что это за мальчик? - заинтересовался папа.
- Просто мальчик, - промямлила я, ковыряя ковер носком тапочки, - ну, симпатичный... На гитаре играл на концерте для мам и бабушек седьмого марта...
- И он нравится Марго. Настолько, что она решилась применить заклятие.
- Любовное зелье, вообще-то, - уточнила я, - из твоей книги рецептов.
- Любовное зелье! - саркастически воскликнула мама, - это так ты представляешь себе любовь? Розовые сердечки из ушей?
- Я не думала про уши... - промямлила я, отчаянно надеясь, что вид у меня виноватый.
Мама смягчилась.
- Но это же просто мальчик! - сказала мама, - Я проверила. Человек. Был бы хоть потомок магов или вампир...
- А вот это поправимо, - весело сказал папа, и подмигнул мне, - если Марго решит, что этот самый Дима — ее судьба, один мааааленький укус — и вот уже юный кровосос присоединился к нашей семье и порхает вокруг люстры...
Мама сверкнула глазами, из кладовки прилетел веник и впихнулся папе в руки. Папа вскочил с кресла и бросился подметать, как ненормальный. Пыль взвилась столбом!
- Тамара! - взмолился папа, - Я же все-таки не чайник какой-нибудь! Не дрессированный этот.. как его... интерьер! Я не хочу подметать! - Но он продолжал яростно махать веником.
- И кстати. Пусть наша дочь объяснит, кто такие Анна Жукова и Светлана Моргунова, - маминым голосом можно было за секунду заморозить триста пельменей, - и почему эти бедные девочки уже два дня в школу не приходят, а приползают?
Я, изо всех сил преодолевая желание схватить влажную тряпку и начать протирать столик, нашла в себе силы проговорить:
- Они хотели рассказать Мельникову, что я в него влюбилась... а там, в твоей книге, я нашла, как превратить кости врагов в желе.
- Прямо в разделе "Закуски". Отличный ход! - одобрил папа, орудуя веником, - унизительно и безболезненно!
- Влад! - рявкнула мама и папа с энтузиазмом полез под диван. Оттуда полетели клочья пыли, мой старый мячик и непарная розовая тапочка. В соседней комнате что-то захлопало — не иначе, утюг тоже принялся за дело и начал отглаживать постираное белье.
- С меня хватит! - сказала мама. Со шкафа свалился чемодан, распахнулся, и в него влетела стопка отглаженных платьев, несколько книг и сундучок с готовыми зельями, - Мне надо развеяться. Улетаю на Лысую гору. Две недели меня не трогать, не звонить, не писать, посланий в бутылках в водоемы не выкидывать, флажками в пределах видимости не семафорить. Мои нервы нуждаются в женском обществе, стаканчике грога перед сном и сплетнях. Чтоб вели себя прилично! Ясно?
Веник смел мусор в совок и они оба унеслись на кухню. Папа, свободный от уборки, поторопился вернуться к статье.
- Не слышу! - мама повысила голос.
- Ясно, - пробурчали мы с папой.
- Влад, тебя особенно касается! Нельзя допускать вседозволенность!
- Хорошо, Тамара, - кивнул папа.
- И если Марго скажет "Хочу пойти на крышу и танцевать там голышом", надо сказать "Нет, Марго, ты простудишься". Ясно?
Папа невнятно пробурчал что-то из-за компьютера.
- Книги я забираю. Снадобья тоже. Проведете две недели как нормальная семья.
За мамой захлопнулась дверь.
Когда через полчаса я спросила "Пап, можно мне пойти ночью на крышу и танцевать там голышом?", он ответил:
- Нет, дочка, ты простудишься. Надень хоть тапочки.
До двух ночи я носилась по крыше, распугивая спящих голубей, кружилась, прыгала, размахивала руками под октябрьским небом. А наутро у меня поднялась температура, и папа вызвал скорую, потому что лечить он не умеет — только обращать в вампира, но это уж на совсем крайний случай. Неделю я лежала в боксе, отдельно от всех, а потом, когда температура упала, меня перевели в пятую палату, на кровать около окна.
***
Больничная еда — фантастическая дрянь.
В столовой я сижу за шестым столом. Со мной Аня Коваленко, девочка из моей палаты. Она худющая и светловолосая. Обожает розовый цвет. Вот сейчас на ней футболка в розовую полоску, малиновые лосины, блестящие розовые пластиковые часы. Ногти в розовом лаке — Инка ей накрасила в обмен на яблоко.
На мне черное платье.
- Овсянка похожа на сопли, - говорю я, - не удивлюсь, если медсестры сморкаются в кастрюлю, пока никто не видит.
Аня с сомнением опускает ложку в маслянистую бежевую поверхность каши, а когда поднимает — за ложкой тянутся белесые нити. Очень подозрительные.
- Ты можешь есть, - беспечно говорю я, отодвигая кашу подальше, на середину стола, и корчу рожу, - если еще хочешь.
Анька качает головой:
- Вообще-то уже нет. Ты испортила мне аппетит.
- Это не я. Это сопли.
- А сейчас ты скажешь, что в чай они доливают из баночек с анализами... - вздыхает Анька.
Я смотрю на стакан.
- Цвет похож, - соглашаюсь я.
Чай мы тоже отодвигаем подальше.
Ведьмы обожают портить аппетит.
Вокруг стучат ложками. Анька с сомнением смотрит на положенный к чаю бутерброд с сыром.
- Сыр нормальный, - разрешаю я.
Манипулировать ведьмы тоже обожают.
Десять часов — время, когда поступают новички, если их не привозят на скорой.
У сестринского поста с растерянным видом стоит мальчишка, по виду мой ровесник. На нем серая фланелевая рубашка в клетку и черная футболка с черепом, на ногах — черные тренировочные штаны и резиновые шлепанцы. Носков нет. Кожа очень белая, совсем как у моего папы, и такие же черные волосы, как у папы, а глаза — карие и печальные. Красивый.
Анька смотрит и смотрит на него, пока я не затаскиваю ее в палату.
Днем тут тихо. Инка, самая старшая и самая противная, наверняка сидит в четырнадцатой. С Игорем из четырнадцатой у них "любовь" - это значит, что Инка торчит там все время, развалилась на Игоревой кровати и слушает, как старшие парни треплются про футбол и компьютерные игры. Будет сидеть там, пока одна из медсестер не заглянет туда и не прогонит — девчонкам нельзя ходить в мальчишеские палаты и наоборот.
Еще есть Алина. Двенадцать лет, постельный режим. Анька рассказывала, что сначала врач распорядилась поставить горшок у кровати, чтобы Алинке поменьше двигаться, но та закатила истерику. Я ее понимаю — двери в палатах наполовину застеклены, заглядывают все, кому не лень. Кому понравится писать на виду у всех, да еще и в младенческий горшок! Врач уступила, но теперь кто-то из нас должен провожать Алинку в туалет и в душевую и следить, чтоб она не упала по дороге. Мы с Анькой провожаем, нам не трудно.
Яна Гаврилова и Лена Пименова — еще совсем малявки. Янке девять, и любимое ее занятие — убираться. Просто маньячка какая-то. Не может видеть незаправленную кровать. Она и мою застилала несколько раз, и Анькину. Когда к нам вечером заходит уборщица, Янка отбирает швабру-лентяйку и сама моет полы. Лена все время проводит в игровой с воспитательницей и еще десятком малявок. Против горшка под кроватью она не возражает.
Через час Анька подсаживается ко мне на кровать.
- Его зовут Саша, - говорит она, - ему тринадцать. Он уже немного подрался с Ромкой Самойловым, но их быстро растащили. У него болит нога.
- Угу, - я пожимаю плечами. После истории с Мельниковым и фонтанчиками розовых сердечек из ушей я решила не интересоваться мальчиками. По крайней мере, некоторое время.
- Он спрашивал про тебя, - обиженно говорит Анька.
- Да?
- Да. Чем ты болеешь, и все такое.
- Да? - я не смотрю на нее, - и что ты сказала?
- Что у тебя бешенство...
Я замахнулась книжкой, Анька пригнулась, и ее длинные тонкие пальцы потянулись к моим подмышкам... позади нас кашлянула Алинка.
- Девочки... меня тошнит.. - выдавила она, прижав руку ко рту. Черные волосы ее свесились и кольцами легли на пол.
Все-таки Янка — удивительный человек. Мы с Анькой еще пытаемс
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.