Качупелла

«1»

Вдоль грунтовой дороги шла девушка. Тихо бежали слёзы по щекам. Ведь она поняла, что умерла минут десять назад.

Её сбила машина. И, постояв минуту, та, обогнув бледное тело, скрылась в ночи. Никто из машины не вышел, даже посмотреть – а может, жива? Сначала девушка стояла и смотрела на себя со стороны: на восковое лицо, волосы, разлетевшиеся по грязному снегу тёмным ореолом, на беспомощно раскинутые конечности, заломленные под такими углами, что казалось – это не человек, а груда сломанных прутьев, на алое пятно, медленно расползавшееся из-под её спины. Рядом валялась испачканная сумка, из которой высыпалась мелочь и документы – свидетельства чужой, оборвавшейся жизни. «Так похоже на сон…» – промелькнуло в голове, последняя попытка ухватиться за привычную реальность. Но снег под ногами не таял, а тело на дороге не двигалось. На этом всё и закончилось.

Она развернулась и, повинуясь смутному внутреннему зову, пошла – через дорогу, в темноту поля. Она не ругала водителя или несправедливость жизни. Ей было не больно. Ей было печально. Она ушла не оставив после себя ничего, кроме этой кляксы на снегу. Её история оборвалась на самой первой странице, где ещё не было ни любви, ни дома – только одно большое «может быть». Поэтому это были печальные слёзы.

Снег падал медленно, пушистыми хлопьями, застилая белой пеленой бескрайние запорошенные поля. Она подняла руку и подставила ладонь. Увидела, как снежинка, не встретив сопротивления, пролетела насквозь и мягко приземлилась на другие такие же снежинки. Ей было не холодно и даже почему-то не страшно. Она что-то ждала. Или кого-то? В памяти мелькали лица… Но они не отзывались. Все угасло и отпустило. Кроме одного. Кроме этого желания любить и быть любимой – то самое, неутолённое, острое. И теперь, когда всё остальное исчезло, оно жило в ней глухим, назойливым голодом.

И, словно в ответ на этот голод, вдали, в белой мути, мелькнуло белое пятно. Странно, что она его заметила, ведь снега нападало столько, что всё вокруг сливалось в однородную пелену. Пятно было небольшим, но всё приближалось. И девушка, повинуясь беззвучному зову, шла ему навстречу.

И вот они стоят друг напротив друга – девушка-призрак и страшное, восхитительное нечто.

Существо, чей облик был воплощением противоречия. Его тело, размером с собаку, доходило ей до колена и казалось хрупким, почти невесомым, но при каждом движении под кожей играли упругие, жилистые мышцы. Кожа – фарфорово-белая, бархатистая – на вид казалась невероятно прочной, собранной на сгибах в лёгкие, изящные складки, напоминающие древний папирус. Существо подняло голову, и девушка увидела его морду, напоминающую кошачью. Огромные, широко распахнутые глаза были полностью черны, включая белок, и похожи на отполированные обсидиановые камни. Длинные, неестественно чёрные ресницы обрамляли их, создавая жутковатый контраст с белизной кожи. Усы-вибриссы, тонкие и угольные, подрагивали, улавливая вибрации воздуха, которого не чувствовала она сама.

Они молча смотрели друг на друга – живая смерть и мёртвая жизнь.

В груди девушки, где раньше билось сердце, затрепетала последняя искра паники. «Кто ты? Что ты такое? Смерть?» – пронеслось в расплывающемся сознании. Губы не шевельнулись.

Существо будто услышало эти беззвучные вопросы. Оно плавно склонило голову набок, и в его черных, бездонных глазах что-то мелькнуло – похожее на понимание.

«Почему я?..» – безнадёжно подумала она.

И тогда существо нарушило тишину. Его голос не донёсся до слуха, он возник прямо в её сознании, обжигая ясностью. Это был не звук, а чистая суть звука – скрип двери в вечность и ржавых колёс судьбы.

«Ты никому не нужна», – прозвучало у неё в голове. Слова были жестоки, но в них не было злобы, лишь констатация факта, холодная и точная, как лезвие. «Твоя плоть остывает в грязи. Твоя история закончена. Но я вижу не это. Я вижу желание, которое пережило сердцебиение. Оно одно не хочет рассеиваться в небытии. Ты даже не успела понять, что такое жизнь, – зазвучал в её разуме голос, в котором скрипела вся горечь мира. – Ты лишь краем сознания успела ощутить её вкус, и вот уже он выветрился, растворился, как эти твои бесполезные слёзы. Твои мысли, твои воспоминания – они сейчас тают, как снег на ладони. Лица стираются, голоса затихают. Всё, что ты считала своей жизнью, оказалось мишурой, которая так легко отпускает тебя».

Существо вальяжно обошло её вокруг, и его смоляные провалы, казалось, видели каждый распадающийся момент её прошлого.

«Но это… это одно-единственное чувство. Это щемящее, навязчивое желание… взаимности. Одно оно не уходит. Оно цепляется за тебя, как крюк. Оно сильнее смерти, потому что сама смерть не знает, что с ним делать. Ты не жила, но ты успела захотеть. И теперь это желание – единственная правда, оставшаяся от тебя». Оно остановилось перед ней, и его безжалостная речь наполнилась странной, нечеловеческой нежностью.

«Я не верну тебя к той жизни, которую ты не успела познать. Но я могу предложить иную. Ты будешь жить в мире, который невидим для тех, кто ходит по этой земле. Ты будешь видеть самые потаённые мысли, как свои собственные, и в них ты найдёшь тысячи таких же одиноких, невысказанных желаний. Ты отправишься туда, где найдёшь отражение своей тоски. Ты найдёшь тех, чьё одиночество звучит в унисон с твоим, и ваши желания сплетутся в одно. Ты будешь страшна и прекрасна. Тебя будут бояться, и в этом страхе будет твоя сила. Твой старый мир растворяется прямо сейчас. Позволь ему уйти. Дай мне ту единственную часть себя, что отказывается умирать, и я превращу её во что-то прекрасное».

Девушка слушала и понимала. Её воспоминания рассыпались, как песок. Её тело было лишь холодным пятном на снегу. Но в центре этой распадающейся вселенной пульсировала одна невыносимо живая точка – то самое «хочу». И единственный способ сохранить её – отдать этому существу.

Существо коснулось её призрачной груди. И мир взорвался. Боль была не физической – той боли больше не существовало. Это была боль рождения, разрыва, переплавки. Её эфирная субстанция, её «я», сжалось в раскалённый шар, а потом стало растягиваться, наполняться, обретать новые, невероятные формы. Она чувствовала, как появляется кожа – алебастровая и прочная. Как вырастают уши, улавливающие не звук, а сами мысли. Как из спины выходят, расправляясь, кожистые крылья. По её новому лысому телу пробежала дрожь, когда оформился длинный, чувствительный хвост. Она стала тяжёлой, плотной, реальной. Снег больше не пролетал сквозь неё – он таял на её горячей коже. Она упала на колени, опершись на передние лапы, и издала первый звук. Это был тот самый скрип – скрип ржавых петель, скрежет ломающейся судьбы. Но в нём уже слышалась сила.

Она подняла голову и посмотрела на мир новыми глазами – глазами-безднами, которые видели не свет, а пульсирующие токи мыслей, сплетения страхов и сгустки невысказанных желаний. Поля теперь были пронизаны сверкающими нитями неведомых снов, а на дороге, помимо её старого тела, она различала тени грядущих аварий или призрачные отголоски прошлых жертв этого места. Она была ужасающе живая в своей белизне. Она не была больше человеком. И в этом новом мире, среди вихрей чужих душ, она найдёт тех, чьё одиночество будет резонировать с её собственным.

А потом… потом её сознание отступило, сжалось в тёплый комок.

«2»

Качупелла проснулась.

Не сразу. Сначала пришло ощущение: теснота, влажная прохлада земли, обнимающая её со всех сторон. Пахло мхом, корнями и чем-то неуловимо знакомым – как на чердаке, где хранится история. Белая тень лежала, свернувшись калачиком на мягком ложе из сухих листьев и собственного тепла, в тесной, уютной норе.

Мысли плыли лениво и обрывочно. Дорога… снег… слёзы… Белое пятно в метели. Скрип в сознании.

Ее глаза открывались медленно. Это были не глаза, привыкшие к утреннему свету, а две пары идеально чёрных озёр, видевших самую ткань мира: трепещущие призрачные нити мыслей зверьков в земле и тёплые, сонные сны птиц в гнёздах над ней.

Хищница потянулась, и её тело отозвалось не привычным напряжением мышц, а плавным движением упругой кожи, скольжением складок по бокам. Длинный гладкий хвост выпрямился, чуть шевеля кончиком. Спина почувствовала тяжесть сложенных, но готовых расправиться крыльев.

Существо из легенд в этом мире лежало в своем логове, страшно-восхитительное, и первый луч утреннего солнца, едва задевавший край входа, казался ей обещанием. Обещанием жизни, в которой наконец-то найдётся место для ее чувств. Но чтобы принять этот дар, нужно было сначала выбраться.

Инстинкт подсказал движение вверх. Нора была не пещерой, а тесным туннелем, уходящим под крутым углом. Стены его были сплетены из живых, скользких от влаги корней, между которыми копошились бесчисленные насекомые – многоножки, жуки, слепые белые существа, шевелящиеся под её телом.

Вцепившись в сплетение корней, из подушечек её лап с тихим щелчком выдвинулись когти – длинные, острые, отливавшие стальным блеском. Впиваясь ими в древесину, чувствуя, как та поддаётся, сочится соком. Мышцы, незнакомые ей, но сильные до дрожи, напряглись. Это был не подъём, а настоящее карабканье, борьба с землёй, которая не хотела её отпускать.

Зверюга ползла, отталкиваясь мощными задними лапами, её тело протискивалось в узких местах, кожа собиралась в складки, цепляясь за шершавые корни. Из её горла вырывалось низкое, истошное рычание – не ярости, а чистой, животной натуги. Этот скрипучий, рвущийся звук эхом отражался в тесном пространстве.

И вот выход. Но он зарос, сузился до почти непроходимой дыры, заплетённой упругими стеблями трав и молодыми побегами. Собравшись с силой, от которой хрустнули кости в её плечах, тело рванулось вперёд, разрывая зелёную пелену.

И вывалилась наружу.

Свет. Не тот, приглушённый, что пробивался в нору, а ослепительный, обжигающий её чёрные зрачки. Новорожденная рухнула на сырую землю, грудь вздымалась, из пасти капала слюна, смешанная с землёй и соком растений.

Вскинула морду. И в её ошалевших глазах, словно в зеркалах, отразилась не картина мира, а вся ситуация, весь ужас и недоумение пробудившегося сознания. Это был взгляд всё ещё той девушки, которая поняла, что провалилась в кошмар, и лишь теперь до неё начали доходить масштабы произошедшего.

Чувства, дремавшие в тесной норе, навалились разом, заторможенные и оглушающие. Запахи – тысячи запахов! – врезались в сознание: сладковатая вонь гниющих листьев, пряная пыльца цветов, металлический дух далёкого ручья, тёплый аромат шерсти какого-то зверя, пробежавшего полчаса назад. Звуки сложились в оглушительный хор: шёпот листьев был похож на крик, пение птиц резало, как стекло, а под ним, фоном, гудел низкочастотный гул самой жизни – соков в деревьях, биения крошечных сердец.

Адская Красавица сидела, опершись на передние лапы, вся в грязи и обрывках травы, и смотрела на новый мир. Мир, который был слишком ярок, слишком громок, слишком пахуч. Мир, в котором она была чудовищем. Чёрные глаза медленно тускнели, вытесняемые звериным принятием. Она была здесь. Она была жива. Её имя ещё не было произнесено. Оно ждало своего часа в первом испуганном вздохе, первом крике узнавания. А пока она была лишь тенью с глазами смерти.

Выгнув шею на проплывающий в воздухе коктейль из запахов – сладкую гнильцу перезрелых ягод, едкую горчинку дыма из далекого костра и что-то ещё, тёплое, солёное, живое, хищница наткнулась взглядом на направленный на себя взгляд чистого, животного ужаса.

В кустах, в паре шагов от неё, застыл парень. Он стоял к ней в пол-оборота, со спущенными до колен штанами, и его лицо было искажено гримасой такого первобытного страха, что оно стало почти карикатурным. Сквозь редкую листву откровенно виднелась его бледная, уязвимая филейная часть.

Наверное, вид её внимательных черных глазок, пристально изучающих столь интимную сцену, довершил дело. Мозг парня, и без того перегруженный встречей с неведомым чудовищем, окончательно отключился. Вместо крика у него вырвался тонкий, истошный, почти свистящий визг. И инстинктивно рванулся бежать, забыв про всё на свете, и тут же, запутавшись в спущенных штанах, тяжело рухнул лицом в землю.

Началась нелепая, судорожная пляска. Кустарный натуралист отчаянно пытался встать, но его ноги, связанные тканью, подкашивались, он снова падал, отползал, хватая ртом воздух. Его кожа моментально меняла цвета: от мертвенной бледности до густого, постыдного алого румянца, и снова обратно. Это была паника в её самом чистом, унизительном проявлении.

И тут справа, чуть впереди, послышались встревоженные голоса, быстро приближающиеся.

– Сань, ты чё, охренел там? – донёсся молодой голос.

– Кричишь, как резаный! На привидение наткнулся? – добавил другой.

Этот звук, казалось, влил в «Санины» дрожащие конечности последние силы. С отчаянным всхлипом и каким-то невероятным прыжком, одновременно натягивая штаны, парень допрыгал до своих друзей. Его лицо было залито слезами, слюной и грязью, а палец, вытянутый в сторону кустов, трясся, как в лихорадке.

– Т-т-там! – только и смог выдавить он.

Те двое, проследив за направлением его трясущегося пальца, замерли на секунду. Их лица изменились мгновенно – вся бравада слетела, уступив место такому же дикому, животному ужасу. Они увидели не просто зверя. Они увидели нечто – фарфоровую кожу, огромные чёрные провалы, крылья летучей смерти, сложенные на спине.

Дальнейшие события заняли меньше трёх секунд. Друзья резко сорвались с места, как по команде, рванув в сторону, откуда пришли. Один на бегу схватил Саню под руку, почти отрывая его от земли. Лес огласился нецензурной бранью, в которой страх смешивался с адреналином.

…Троица побросала свои вещи – банку с какой-то приманкой, удочку, рюкзак, свисающий с ветки. Они не бежали – они улепётывали, и один из них, запнувшись, дико крикнул другому:

– Это же она! Качупелла, из баек! Живая!

Слово прозвучало как удар хлыста. «Качупелла». Оно висело в воздухе, знакомое и чужое одновременно. И в этот миг в её сознании, в том уголке, где ещё теплилась память о том, что она девушка, случился короткий сбой. Услышав слово, обозначающее её, и увидев убегающих людей, и, повинуясь старой, социальной привычке, попыталась установить контакт. Сделав шаг вперёд, морда оскалилась клыкастой улыбкой, стараясь придать ей безобидное выражение. Она открыла пасть, чтобы сказать самые простые, человеческие слова, которые просились наружу:

«Привет, не подскажете, где я? Меня Любовь зовут. Можно просто Люба».

Но из её глотки не вырвалось ни единого членораздельного звука. Вместо этого поляну заполнило низкое, вибрирующее шипение, переходящее в гортанный, полный угрозы рёв безвременья. Звук был грубым, инопланетным и пугающим до глубины души. Он не имел ничего общего с человеческой речью. Слушая это шипение, исходящее из неё самой, последние остатки иллюзий рассыпались в прах. Приветствие? Расспросы? Это было невозможно. Её голосовые связки были созданы для скрипа дверей в вечность и рычания, парализующего волю. Не для слов. Не произнеся ни слова, её ответ прозвучал красноречивее любых угроз. Парни, услышав этот утробный глас, испустили новый залп матерных криков и исчезли в чаще, как будто их и не было.

«Качупелла… из баек…» Рыбаки не просто испугались незнакомого чудовища. Они узнали её. Легенда опередила её, и теперь ей предстояло жить внутри мифа, который она не писала. Но сквозь этот гул чужого страха пробивалась тихая, непоколебимая уверенность, рождённая в самых глубинах её новой души, что эта форма – не окончательный приговор. Что плоть, изменившаяся, чтобы стать этим существом, может однажды измениться снова. Чтобы принять знакомые очертания – светлую кожу, длинные волосы, хрупкие пальцы. Но не сейчас. Сейчас она была Качупеллой, и ей предстояло пожить в этом облике.

Наступила тишина. Люба-Качупелла неподвижно сидела среди примятой травы, слушая, как затихают отзвуки человеческого страха. Воздух постепенно очищался от их панического запаха, возвращаясь к своим естественным ароматам – влажной земли, хвои и ягод.

Крылатая охотница сделала шаг вперёд, не шаг, а целая последовательность: припадание к земле, проверка её лапой, молниеносный рывок корпуса вперёд – и вот она уже над брошенными вещами. Её изучающий взгляд скользнул по рюкзаку, беспомощно болтавшемуся на суку. Кончик её хвоста метнулся вперёд, будто живой щуп, и небрежным ударом по боку вызвал сухой треск. Застёжка расстегнулась, и рюкзак с грохотом рухнул на землю. От костра остался лишь тлеющий пепел, да лежавшая на обгорелой дощечке ещё не тронутая жареная птица. Запах горячего жира и мяса, дразняще-аппетитный и навязчивый, ударил в ноздри – от него свело скулы.

Ловким, точным движением лапы с выдвинутыми на миллиметр когтями хищница подцепила добычу и переложила её на чистую траву. В её животе отозвалось глухое, требовательное урчание – не привычное щемящее чувство голода, а низкий гул, вибрация, исходившая из самой глубины. Без угрызений совести, без мыслей о чужой собственности, дичь была разорвана, разгрызена и съедена за несколько мгновений. Кости хрустели под давлением челюстей не вызывая отвращение, а лишь восторг и удовлетворение простой, базовой нужды.

Покопавшись лапами в опрокинутом рюкзаке, перебрала его содержимое. Бумажки, свёрнутые в трубочку (деньги?), не пахли едой и не походили на оружие, – бесполезны. Металлический стержень с лезвием (нож?), приставила лапу к острию. Её собственные когти, которые она выпустила теперь полностью – длинные, изогнутые кинжалы, – были и острее, и надёжнее. Ничего для себя полезного она не нашла.

Люба оттолкнула рюкзак, облизнулась, слизнув последние капли с бархатной кожи вокруг пасти, и неторопливо скрылась в чаще, оставив за собой лишь следы мощных лап и развороченный рюкзак как свидетельство её нового, неоспоримого существования.

«3»

Осторожно пробираясь приблизительно в сторону бегства людей, Люба-Качупелла познавала свои возможности и ловила смутные отголоски в памяти. Её прежний мир почти стёрся, оставив лишь ощущение «правильности» некоторых форм. Да, эти хвойные… их смолистый запах отзывался чем-то глубоким и почти забытым. Но многие растения слишком выделялись своей причудливостью и цветовой гаммой: фиолетовые, жёлтые, синие, и даже разноцветные деревья и кустарники – одни стояли спокойно, другие тряслись, обсыпая проходивших рядом существ облаками пыльцы, а иные и вовсе пытались охотиться, медленно скручивая ветви-щупальца. Бледная исследовательница прошла мимо дерева, полностью покрытого пищащими, розовыми рогатыми гусеницами, чей хитиновый шелест отдавался эхом в её обострённом слухе.

Но её новый нюх и интуиция, подобно встроенному компасу, чётко помогали понять, насколько та или иная растительность ядовита и опасна. Одни испускали запах гнилого мяса, другие – сладкий, удушливый аромат, за которым следовало головокружение. Это знание приходило не из памяти, а из самого тела, давая возможность беспрепятственно обходить сею смертоносную красоту.

На очередном прыжке, перемахивая через полянку с дурно пахнущими цветами, она неловко приземлилась прямиком на примятую траву, где дремала стая диких животных. Эти похожие на волков существа с мощными лапами и серебристой переливающейся шерстью, увидев внезапно свалившуюся с неба Качупеллу, мгновенно вскочили. Глухое рычание наполнило воздух, оскаленные пасти и вздыбленная шерсть ясно говорили об угрозе и готовности к расправе.

От неожиданности и испуга, которого не было видно на её закаменевшей морде, Древняя Ужасть сжалась в комок, и инстинктивно, по-человеческой привычке, пискнула.

Но то, что вырвалось из её глотки, не было писком. Это был рокот из самой преисподней. Низкочастотный, сокрушающий волю грохот, от которого задрожала земля и с деревьев посыпались листья. Он был наполнен такой древней, безраздельной мощью, что казалось, зарычал сам лес.

Серые хищники застыли на месте, их угрожающие позы сменились оцепенением. Им хватило этой секунды молчаливого осознания, чтобы оценить масштаб существа перед ними. Затем, не сговариваясь, стая бросилась наутек, скуля и поджимая хвосты, растворяясь в чаще.

Люба-Качупелла лишь вздохнула – странным, шипящим звуком, в котором смешались облегчение и удивление. Смотря на опустевшую поляну, осознала простую, но очень важную мысль: хищники ей не страшны, по крайней мере, средние и мелкие. Её новое тело обладало волей и силой, способной одним лишь звуком обратить в бегство целую стаю.

Это открытие было пугающим и восхитительным одновременно. Мир был полон опасностей, но оказывалось, и она сама была одной из самых грозных.

Так грозное существо провело в лесу неделю. Не оставаясь надолго в одном месте, а подчиняясь смутному внутреннему компасу или просто инстинкту движения, постоянно передвигаясь вперёд, оставляя за собой бескрайние чащи. Лысая Гроза ела ягоды и грибы, безошибочно определяя их съедобность по тончайшим ноткам в сложной симфонии лесных запахов.

«4»

Однажды Люба набрела на небольшое озерцо, вода в котором была такой прозрачной, что видно было каждый камешек на дне. Соблазн оказался сильнее осторожности. С наслаждением, которое заставило её забыть о бдительности, она искупалась, ощущая, как прохладная вода омывает её складчатую кожу, смывая пыль и напряжение. А после, движимая внезапным импульсом, занырнула в глубину и с поразительной ловкостью поймала крупную, серебристую рыбину.

Преодолев мгновенную брезгливость к сырой плоти, она вдруг поймала на языке мимолётное, забытое ощущение – из того мира, что почти исчез. Прохладная гладкость, тающая плотность. Сашими? Слово всплыло из ниоткуда и так же быстро утонуло. С этим странным, почти ритуальным оправданием, съев добычу, она довольная, растянулась на солнечной полянке у воды, блаженно принимая солнечные ванны. Лучи согревали её призрачную кожу, рождая приятную, дремотную лень.

«Качупеллой быть не так уж и плохо», – лениво подумала Люба, переваривая обед. Сила, свобода, отсутствие боли… Но одной всё же скучно. Прежняя жизнь оставила в её сознании странное наследство: всплывали абстракции, понятия, названия вещей – но почти не осталось лиц, имён, личных историй. Был вкус шоколада, но не было человека, с которым бы его делили. Ощущение праздника – но без гостей. И, черт возьми, как же хочется чего-то жареного, с хрустящей корочкой! Или тушёного, с ароматным соусом… И сладенького, в конце концов. Медовых пряников или мороженое.

Потянувшись, отклячив зад и попеременно вытягивая задние лапки с грацией гимнастки, Первородная Погибель неожиданно зевнула, смачно и широко, обнажив внушительные клыки. Потом встряхнулась, сбрасывая остатки влаги и лени, и бодро двинулась дальше, вглубь незнакомого мира. Она была сытой, отдохнувшей и… почти счастливой. Впереди был путь, а в глубине души – тихая надежда, что однажды она найдёт не только пищу и кров, но и того, с кем можно будет разделить и жареное мясо, и одиночество.

После того случая, когда натурщик стал неожиданным свидетелем вылезания из норы, больше ей не встретился ни один человек. Лес, казалось, поглотил все следы их присутствия, оставив её наедине с собой и его дикими обитателями.

Встречались только животные, которые, учуяв её за версту, моментально исчезали из поля зрения. Птицы замолкали и замирали на ветках, грызуны прятались в норы, а более крупные звери бросались в чащу, неистово ломая сучья в тщетной надежде скрыться. По их мнению, они скрылись. Но для Качупеллы эти попытки были смешны и трогательны одновременно.

Ибо, только захотев, она могла моментально их найти. И не только по запаху, который был для неё густым, цветным шлейфом в воздухе. И не только по слуху, улавливавшему каждый прерывистый вздох и стучащее от страха сердце. Главным был взор – её затягивающие глаза, видевшие саму жизнь.

Люба видела их ауры – сияющие, пульсирующие клубки страха, любопытства, голода. Каждое существо оставляло за собой яркий, невидимый для них самих след, словно светящуюся нить в паутине мира. Пустотный взгляд мог проследить за этой нитью куда угодно – в самую глубокую нору, на верхушку самого высокого дерева.

В этом была странная, одинокая мощь. Её призрачная тень была невидимым центром этого мира, его скрытым полюсом. Всё вращалось вокруг неё, всё ощущало её присутствие и расступалось, как вода перед носом корабля. Не из уважения, а из страха.

И Скрытая Угроза не преследовала. Не нарушала этот хрупкий порядок, но позволяла им думать, что у них получилось спрятаться. Позволяла им жить в их иллюзии безопасности. В этом было некое подобие милосердия, рождённое не из мягкости, а из превосходства, которое не нуждалось в постоянном подтверждении.