- -
- 100%
- +
Через некоторое время они поменялись ролями. Уже человек со шрамом исчез в подлеске, сделав широкий круг, чтобы зайти потенциальному преследователю в тыл. Охотнице пришлось забраться выше и вжаться в неудобную развилку ветвей, чувствуя, как её кожа сливается с цветом старого мха. Она слышала его осторожные шаги внизу, слышала, как он задержался, принюхиваясь к воздуху, и ушёл ни с чем.
Это повторялось несколько раз за утро. Они проверяли тропы, искали следы, прислушивались к малейшему шуму – и всякий раз терпели неудачу. Их преследовало нечто – не звук и не запах, а сама тишина. Ощущение, словно сон наяву, который нельзя ни поймать, ни отогнать.
А в это время высоко над ними, в звенящей вышине, животное парило в потоках ветра, и его взгляд, способный, казалось, поглотить дневной свет, сейчас искрился тихим, почти весёлым свечением. Эта игра в кошки-мышки забавляло его. И в то же время оно начинало испытывать к этим двоим всё большее уважение. Они были умны, осторожны и опасны. Идеальные…
***Перед ними раскинулось поле. Оно напоминало праздничный луг, такой яркий и нарядный, будто сама природа готовилась к торжеству. И этот образ дополнял густой, сладковатый аромат незнакомых трав, висевший в воздухе. Всё это великолепие было бережно окружено кольцом древнего леса. Вдоль его края теснились многочисленные шатры всех цветов радуги. Место напоминало пестрый праздничный базар: повсюду суетились, беседовали и смеялись люди, эльфы, оборотни и прочий разношёрстный народ. Напротив шатров на длинных столах, громоздились яства – казалось, каждый хозяин стремился перещеголять соседа изобилием. Воздух был густ от ароматов жареного мяса, закусок, свежей выпечки и пряностей. Любе пришлось приложить усилия, чтобы игнорировать урчание в собственном животе – еда была так близко, что стоило лишь протянуть лапу.
Качупелла внимательно наблюдала из-за пышных кустов с другой стороны поля, стараясь не потерять из виду своих мужчин. Пару раз ей приходилось менять позицию, бесшумно перебегая по окружным тропам и немного углубляясь в лес. Во время последней перебежки она неожиданно оказалась позади группы животных. Их сразу можно было отличить от обычных зверей: всех объединяла лёгкая, мерцающая аура, светящийся взгляд и призрачный перламутровый отсвет на шкуре, перьях или чешуе. Среди них мелькали зайцы, лисы, медведи, рыси, кабаны, а на ветках разместились птицы и змеи. Все они мирно беседовали, и Люба с удивлением осознала, что понимает их речь.
Шоколадный заяц нервно переминался с лапы на лапу, подёргивая носом в тщетной попытке заглянуть за широкую спину кабанихи, отливавшую смоляным глянцем вдоль хребта. Слова слетали с его языка торопливо и визгливо:
– Ну что там? Готовятся? Скорее бы! Чего они медлят?
С ветки над ним хохлатая птица каркнула отрывисто и свысока:
– Тащат большой свёрток, бросили на землю. О, вижу! Уже собрали на поднос кристаллы с претендентов! Осталось совсем чуть-чуть, и мы обретём верных хозяев!
По толпе прокатился взволнованный гул – повизгивания, поскуливания, шипение слились в нетерпеливый хор.
– Наконец-то! Как я ждал!
– Лишь бы не попались глупые хозяева, ну хоть один смышлёный!
– Я буду с ними везде! Всегда!
– А как выбирать? Вдруг ошибусь? – прошептала с лёгким шипением юная синяя змейка, и её чешуйки, словно влажные сапфиры, задрожали.
Могучий медведь-седоспин впереди прорычал, не оборачиваясь. Голос его звучал низко, тягуче и не допускал возражений:
– Не ошибёшься. Кристалл позовёт. Главное – слушай. Внимательно.
Змейка не унималась:
– А если… не позовёт?
Медведь тяжело вздохнул:
– Тогда жди следующего раза. Через пять лет. А то и больше. Может, твои ещё и не родились.
– Смотрите! – внезапно прохрюкала кабаниха. – Белую лежанку расстилают! Сейчас кристаллы высыплют!
Медведь тут же зарычал, приподнимаясь на задних лапах, и его грохот заставил ближайших зверьков отшатнуться:
– Я – первый! Не мешать! Всем понятно?
Кабаниха властно фыркнула, брыкнув копытцем:
– Я – следом! И не толкаться!
Любовь не выдержала и врезалась в мысленный диалог, и её холодный, режущий мыслеобраз повис в воздухе:
– Мне безразлично, кто первый, а кто последний. Но тусклый кристалл с трещиной на чёрном шнурке – мой. Кто на него покусится, того я порву в клочья и высушу душу до последней искры.
Воцарилась мёртвая тишина, такая густая, что слышно стало, как шелестит лист, падая с дерева. Медведь замер, а затем начал разворачиваться – нехотя, очень медленно, с тяжёлым скрипом суставов и низким, нарастающим рокотом где-то в глубине груди. Его голос, когда он заговорил, вибрировал от сдерживаемой ярости и внезапной осторожности:
– А это… кто тут у нас такой борзый объявился?
Когда все существа развернулись и увидели Любу, по рядам пробежал содрогающий трепет. Хвосты и уши прижались, кто-то свалился с ветки с тихим писком. Медведь, собрав всю свою храбрость, пробурчал, и его рык растаял, сменившись глухим почтением:
– Никто не посмеет претендовать на ваше, сильнейшая. Никто.
Он склонил огромную голову, почти касаясь мордой земли. Остальные, как по команде, последовали его примеру.
Любовь смягчила тон, и в её мысленном голосе появились лёгкие, почти непривычные ноты снисхождения:
– Я тоже не претендую на ваше. И зла не желаю. Я здесь, как и все, – чтобы обрести хозя… тьфу, то есть друзей. Не обращайте на меня внимания. Следуйте своим правилам.
Существа облегченно вздохнули и неторопливо, с оглядкой, вернулись к наблюдению. Напряжение спало, но лёгкая, почти звериная опаска так и витала в воздухе. Спины у некоторых всё ещё были слегка напряжены, а уши – настороженно подёргивались.
«8»
Тем временем двое ищеек направлялись к знакомому шатру. Их лица застыли в строгих масках, во взглядах не осталось и следа вчерашней расслабленности. По пути все расступались, кланялись – кто с подобострастием, кто с холодной почтительностью. Даже женщины, коротко кивнув, спешили отвести глаза. Их репутация работала без слов.
В шатре их уже ждали двое – побратимы Малекир и Рорик, коллеги-ищейки, тоже пришедшие на Выбор со своим общим кристаллом. Когти Малекира, чуть длиннее и острее человеческих, выдавали в нём оборотня. Рорик, широкоплечий следопыт-маг с цепким взглядом ищейки и вечной усмешкой дельца, хлопнул Келана по плечу.
На мгновение маски упали – дружеские похлопывания по плечам, тёплые, не для чужих ушей, слова. Но когда речь зашла о потухшем кристалле, атмосфера снова сгустилась. Храмовник, обходивший претендентов, принял их кулоны, а повреждённый камень с безмолвным, сочувственным кивком и, развернувшись, направился прочь – к центру поляны, где на белом полотне уже лежала груда сверкающих кристаллов.
Его путь от шатра к лежащему полотну стал сигналом для всех. Даже скрывающиеся в кустах магические животные, затаив дыхание, придвинулись к самой кромке зарослей, образуя из полумрака листвы напряжённый, невидимый для большинства полукруг. Прямо перед этим живым барьером, лицом к поляне, уже выстроились претенденты. Двое мужчин встали с краю; их замкнутые позы и отсутствующие взгляды говорили об абсолютной отстранённости от общего волнения. Этой отстранённости хватило на мгновение, пока по шеренге не пробежал сдержанный смешок – чей-то палец украдкой указал сначала на них, а затем на их безнадёжный камень. И этого оказалось достаточно: в ответ на смешок кто-то язвительно фыркнул, кто-то с явным облегчением отступил на полшага, будто боялся заразиться их неудачей, а чьи-то губы сложились в брезгливую усмешку – смутная, но уже вполне оформившаяся реакция презрения.
По сигналу старшего храмовника, церемония началась. Он обвёл взглядом собравшихся и произнёс голосом, не терпящим возражений:
– Помните! Кристаллы на этом покрывале – не безделушка, а дар богов. Они падают в руки лишь тем, кого избрали сами небеса. Бывает, что один камень избирает двоих, навеки связывая их узами крепче братских. А посланное свыше магическое животное – спутник обретает тогда двух хозяев. Для каждого из вас – это великая честь. Не запятнайте её.
Раздался низкий, чистый звук ритуальной песни, и воздух над полянкой задрожал. В ответ кристаллы на белом полотне вдруг замерцали изнутри, посылая в мир свой беззвучный призыв. Из-за кустов, с деревьев, из высокой травы потянулась вереница магических животных. Они подходили, подлетали, подползали к холмику кристаллов, принюхивались, водили над ними лапами или крыльями, и каждый находил свой, зовущий камень. Тот, чья аура резонировала с их собственной. Кому-то не везло, и они уходили с опущенной головой, чтобы ждать следующего раза.
Люба, наблюдая из укрытия, чувствовала, как в ней закипает смесь надежды и ярости. Она видела, как кристаллы тают, как их разбирают один за другим. Вот медведь ухватил свой и направился к грузному воину-оборотню и сухощавому парнишке. Вот лиса с аквамариновым мехом принесла свой камень хрупким на вид ученым-магам.
А тот, тусклый и потрескавшийся, всё лежал на краю полотна, никого не призывая.
«Ну же», – мысленно подбадривала Люба, впиваясь в него взглядом. – «Ну, позови меня!»
Но кулон молчал.
Вот уже последняя, юная синяя змейка, долго и неуверенно ползавшая между камнями, наконец, нашла свой – маленький, но ярко сверкающий – и счастливая устремилась к эльфу. На белом полотне остались лежать не откликнувшиеся на зов кристаллы и тот самый, нужный только ей.
Храмовник собрался объявить церемонию завершённой. Над двумя несостоявшимися избранниками повисло оглушающее молчание. Они стояли, не глядя друг на друга, сжав кулаки. Качупелла видела, как дрогнул мускул на скуле дроу и как побелели костяшки пальцев человека, сжимавшего рукоять меча. На их лицах читались унижение и горечь.
Именно в этот миг абсолютного поражения, когда все уже начали расходиться, Люба поняла – правила этой игры кончились. Если ритуал не привёл её к ним, значит, она пойдёт сама.
И ОНА вышла.
Её появление не было стремительным. Оно было медленным, величавым и оттого ещё более ужасающим. Даже её тень, павшая на траву, заставила присутствующих замолчать и отпрянуть – слишком густой и неестественно чёрной она была для этого существа. Потом послышался сухой шелест гладких крыльев, складывающихся за спиной. И вот она уже стояла на четырёх лапах – неестественно белая, как оживший призрак, облечённый в плоть невероятной мощи. И вся её стать дышала такой совершенной, отточенной хищностью, что казалось, будто на поляну сошёл сам дух божественной кары. Два озера непроглядной тьмы взирали на мир, а в оскале читалась невероятная, леденящая целеустремлённость. Само её присутствие, абсолютное и безупречное, внушало первобытный, животный страх – страх, который тут же находил жестокое подтверждение в памяти каждого: все здесь знали, что один лишь вибрирующий рык Качупеллы способен разорвать плоть и раскрошить кости.
Тишина, наступившая на поляне, была густой и звенящей, но её тут же нарушили звуки человеческого страха. Где-то звякнул, выпав из дрожащих рук, меч. Где-то раздался глухой стук падающего тела; кто-то потерял сознание. Кто-то, не в силах сдержаться, начал исповедоваться вслух, спешно перечисляя грехи, словно дух кары уже вёл последний учёт. Все замерли, глядя на существо из кошмаров и легенд, вышедшее к ним при свете дня.
Древняя Сила прошла мимо остолбеневшего храмовника, мимо отшатнувшихся претендентов. Её бездны-пустоты были прикованы только к одной точке – к потухшему кристаллу на белом полотне. Морда наклонилась. Длинный хвост-хлыст изящно изогнулся.
Она не стала принюхиваться или водить лапой, как другие, а просто ткнула кристалл носом, откатила его от остальных, затем запрокинула голову и уставилась прямо на двух ищеек, застывших в ступоре.
Голос, прозвучавший в головах у каждого на поляне, был низким, как скрежет камня, и полным безраздельной власти:
«МОЙ. МОИ».
И кристалл, словно этого и ждал, отозвался. Тусклая поверхность вздрогнула, и из её глубины хлынула живая, клубящаяся дымка цвета грозового неба. Внутри, словно зарницы в летнюю ночь, заплясали яростные искры-молнии. Трещина на поверхности стянулась и исчезла без следа, поглощённая самой бурей, разбуженной в сердцевине. И тогда камень вспыхнул – уже не тусклым мерцанием, а ровным, уверенным сиянием, которое будила к жизни воля, куда более древняя и могущественная, чем любая молния.
Мистическая Изящность, изогнув крючком хвост, ловко подцепила когтем шнурок и накинула его себе на шею. Кристалл, теперь сияющий и целый, прильнул к её коже у самого основания шеи, и по её телу разлилась приятная волна тепла и силы.
Завораживающий взгляд обвел замеревшую поляну. Её глаза, отражающие лишь страх смотрящих, и отливавшие теперь серым сиянием кристалла, с холодным превосходством скользнули по надвинутым капюшонам храмовников и по бледным от ужаса лицам в толпе. И, наконец, демонстративно задержались на тех, кто всего минуту назад так самоуверенно смеялся над сломанным амулетом и его владельцами. Последние следы их насмешливых ухмылок, и без того стёртые страхом, теперь сползли с лиц безвозвратно, сменяясь леденящим пониманием. Они осознали не просто свою глупость – они осознали, над кем именно смеялись. Под этим тяжёлым и неумолимым взглядом даже дыхание замерло в груди, а в глотках стоял ком стыда и животного ужаса.
Качупелла не издала ни звука. Не послала ни мысли. Её молчаливый, исполненный абсолютной власти взгляд говорил сам за себя: «Смотрите и запоминайте. Теперь они под моей защитой».
Развернувшись с королевской грацией, роковая Красотка направилась к своим избранникам, которые всё ещё не могли прийти в себя. Ритуал был завершен. Не так, как ожидали все остальные, но так, как того хотела она. И это было куда важнее.
Теперь их спутница, мистическая Хищница, подошла вплотную к ним. И тут произошло нечто, от чего у присутствующих отвисли челюсти. Грозное существо, только что провозгласившее себя их владычицей, вдруг… превратилось в кошку.
Нет, конечно, она не изменила свою форму. Но она прижала уши, сделала свои глаза-омуты максимально круглыми и, издав мягкий, хрипловато-мявкающий звук, принялась тереться бочком о их ноги. Её гибкое тело извивалось с кошачьей грацией, а подрагивающий хвост обвивал их голени, словно плющ. Адская кошечка привстала на задних лапах, упираясь передними в их бёдра, и тыкалась своей жутковатой мордой в их ладони, настойчиво требуя ласки.
И самое невероятное – у неё довольно сносно получилось поурчать. Правда, её урчание больше напоминало отдалённый грозовой гул или скрежет древних механизмов, но в нём явно читались те же вибрирующие нотки удовлетворения, что и у домашней мурки.
Со стороны зрелище было сюрреалистичным: двое опытных ищеек, видавших виды воинов, стояли как вкопанные, пока вокруг их ног вилась сама смерть, требующая, чтобы её почесали за ушком.
Человек со шрамом медленно, будто боясь спугнуть видение, опустил руку и кончиками пальцев коснулся складчатой кожи у неё за ухом. Люба тут же с громким, дребезжащим мурлыканьем прижалась к его ладони сильнее.
Дроу, не сводя с неё глаз, подобных сумеречным фиалкам, произнёс голосом, в котором смешались шок и невероятное облегчение:
– Ну что ж… Добро пожаловать в команду, ка… э-э-э… Милашка?
Их Милашка в ответ звонко щёлкнула зубами – без всякой угрозы – и продолжила свою кошачью пантомиму, начисто сметая остатки их страха абсурдностью и трогательностью своего поведения.
А потом, обнаглев до предела и почувствовав свою неоспоримую «принятость», она решила, что скромничать больше нечего. Вытянувшись в струнку и опираясь только на задние лапы, она протянула передние к дроу, когтями деликатно зацепившись за ткань его штанин. Вся её поза и выражение морды кричали одним требованием: «Ну, подними же меня! Руки! Немедленно!»
Дроу, всё ещё не верящий происходящему, фыркнул – короткий, сдержанный звук, в котором смешались неловкость и непроизвольная улыбка. Он был существом действия, а не сантиментов, но против кошачьих повадок мифического зверя устоять было невозможно. Он наклонился, замявшись на мгновение в нерешительности, потом одной рукой уверенно подхватил её под попу, а второй прижал к себе, стараясь не сдавить слишком сильно. Получилось немного неуклюже, но Качупелла, оказавшись на заветной высоте, тут же устроилась поудобнее, мурлыкая от удовольствия, и, прижавшись всем телом к его груди, принялась тереться мордой о его шею и ключицы, громко и довольно урча своим «скрипучим моторчиком». Люба вдыхала его запах – смесь кожи, стали, дорожной пыли и чего-то неуловимого.
Потом, с видом полного блаженства, она положила свою тяжёлую, жутковатую морду ему на плечо, прикрыв глаза с таким выражением, будто и не было на свете большего счастья. Но это было лишь впечатление. Её прищуренные глаза-щёлки, скрытые длинными ресницами, оставались зоркими. Наглая Складочка дышала запахом своего мужчины, но одновременно внимательно следила за обстановкой вокруг, сканируя толпу. Её хвост медленно раскачивался, а кончики ушей подрагивали, улавливая каждый шорох. Она и была счастливым обласканным питомцем, и оставалась безжалостной стражей.
А вокруг всё ещё стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь скрипучим дребезжанием Качупеллы и сдавленным смешком их друзей из шатра, которые уже понимали, что их жизнь только что стала гораздо, гораздо интереснее.
Воздух на поляне, ещё недавно разорванный магическим гулом призыва, постепенно сгущался вязким сиропом человеческих эмоций. Шок медленно отступал, уступая место шёпоту. Сначала робкому, ползущему из-за спин, словно тараканы из щелей: «Неужели, правда?..», «Качупелла…». Потом шепот набрал смелости, превратившись в гулкий ропот, где уже слышались едкие, пропитанные желчью нотки: «Поздравляю, конечно, но…», «Есть куда более достойные кандидаты, разумеется». Зависть, прикрытая тонким флером формальности, витала в воздухе, как болотный газ.
На их фоне безмолвная группа в длинных, скрывающих фигуры платьях и капюшонах, подпоясанных плетеным серебряным шнуром, казалась островком непоколебимого спокойствия. Лиц не было видно – лишь бледные, выбритые подбородки. Одна из фигур отделилась и поплыла в их сторону, будто не касаясь земли.
Его голос был сухим и монотонным, как шорох перетираемых древних пергаментов.
– Господа Зерил и Келан, поздравляем вас с таким необычным и редким событием. Многие века этот свиток лежал невостребованным.
Он сделал едва заметный знак. Один из помощников, до этого незаметно покинувший поляну, теперь возвращался из шатра, неся в руках невысокий архивный ларец из тёмного дерева, скреплённый потускневшими металлическими полосами и печатями. Ходили слухи, что за его скромной внешностью скрывается пространство неслыханной вместимости с целой сокровищницей древних рукописей и редкостных артефактов, а быть может, и сама сердцевина мировой библиотеки. Храмовник молча снял печати, открыл крышку и извлёк из глубин, выстланных бархатом, – свёрток из потемневшей кожи, с которого едва заметно струился холодок. – Сейчас мы его передаём вам. Мы надеемся на его сохранность и на дальнейшую… его передачу нам обратно, когда в нём отпадёт надобность.
– Также мы надеемся на сотрудничество, – раздавался из-под нависшего капюшона тоскливый голос. – То есть, вы расскажете нам о вашем взаимодействии со столь божественным животным. И всё, что касается столь ценного вели…
В этот момент Коварность, устроившаяся на руках у дроу, шумно распахнула пасть.
– …чества. Если вам нужна помощь в…
Она зевнула снова, еще громче, демонстративно.
– … или совет, то мы к вашим услугам.
Качупелла разразилась оглушительным, натужным ахом. Казалось, её пасть вывернется наизнанку, обнажая бархатисто-черные дёсны, ряды ослепительно-белых кинжалов-клыков и нелепо розовый, извивающийся язычок. Это была демонстрация скуки, доведенная до гротеска.
Храмовника это не задело. Он не дрогнул, не изменил интонации, словно был лишен не только лица, но и обычных человеческих реакций. И закончив свою заученную речь, совершил короткий, отточенный поклон и так же бесшумно отплыл обратно к своей группе призраков.
Келан, чей взгляд мог пригвоздить к стене, проводил его лишь усмешливым прищуром из-под полуприкрытых век. Шрам на его щеке дёрнулся.
– Кажется, нас только что вежливо предупредили, что за нами установят наблюдение, – тихо произнес он, уголок рта дрогнул.
Рука Зерила-дроу легла на голову милейшему созданию, которое, закончив свой спектакль, уткнулось мокрым носом в его ладонь. Божественное животное требовало внимания, и оно было куда ценнее, чем слова каких-то скрытных храмовых служителей.
***Когда неприятная формальность была окончена, они поспешили укрыться в своём шатре, ставшем в этот момент тихой гаванью, отгороженной от моря завистливых взглядов и навязчивых предложений. Воздух здесь был иным – пахло дымом, жареным мясом и спокойствием. Их друзья, побратимы Малекир и Рорик, действуя со слаженностью отточенного боевого отряда, успели перенести внутрь стол с яствами и расставить вокруг него мягкие кресла.
Атмосфера была почти домашней – несмотря на то, что собрал их здесь ритуал Выбора, который в древности величали Обретением. На спинке одного из кресел сидел совершенно белый воробей – магический спутник друзей. Люба-Качупелла, едва её спустили с рук, тут же заметила отсутствие кристалла у него на груди.
Птица, увидев Качупеллу, встревоженно взъерошила перья, от неожиданности качнулась, но удержалась, лишь тихо пискнув. Кристалл же, размером почти с самого воробья, спокойно поблескивал, подвешенный на широкой, как щит, груди Рорика. Внушительная фигура мужчины делала амулет игрушечным.
Любу устроили на мягком кресле, между сиденьем Зерила и местом, где расположился её новый «собрат». Остальные заняли свободные места. Чтобы успокоить нервничающую пернатость, ей на край стола поставили блюдце, полное отборного зерна. Воробей, приободрившись и радостно чирикнув, перелетел на стол и с головой погрузился в трапезу.
Милашка же, скривив мордочку при виде злаков, устремила весь свой интерес в центр стола, где дымилось жареное мясо. Приобретенные инстинкты взяли верх: она по привычке выдвинула свои кинжалы-когти, уже занося лапу для молниеносного удара, чтобы отчекрыжить вожделенный кусман.
Но движение оборвал спокойный голос Зерила:
– Так это ты, значит, половину птицы у нас свистнула?
Её лапа с растопыренными пальцами и обнажённым когтем застыла в воздухе. Аметистовый взгляд дроу был устремлён на неё.
– Оттуда за нами шла? Так ты ещё не завтракала, бедняжка.
Сам взяв нож, Зерил отрезал от туши кусок, который Люба в своих самых смелых планах сочла бы неподъёмным – чуть ли не половину. С ироничной торжественностью он положил его перед Качупеллой на блюдо. Та, мгновенно забыв о неудачной попытке воровства, довольным моторчиком погрузилась в пиршество, в то время как Зерил обменялся с Келаном и остальными взглядом, полным молчаливого понимания. Здесь, в кругу своих, даже божественные хищники были просто прожорливыми питомцами, а грозные ищейки – людьми, делящими хлеб и усталость после долгого дня.
Утолив голод, компания немного расслабилась. Атмосфера в шатре была тёплой и по-домашнему нестройной. Белое перо, насытившись, устроилось на плече у Малекира и с усердием чистило перышки. Несколько пушинок, подхваченные лёгким движением воздуха, мягко планировали вниз и ложились на пол. Оборотень, чьи ладони были способны ломать кости одним движением, сейчас лишь осторожно, подушечкой одного огромного пальца, водил по крошечному птичьему животику. Воробей заливался довольным чириканьем.
Келан, откинувшись в кресле, наблюдал за этой милотой с лёгкой усмешкой.
– Вы уже знаете, что за дар у вашего друга? – спросил он, кивая на воробья.
Рорик, поправляя на груди переливающийся кристалл, усмехнулся:
– Невидимое проникновение и взлом замков, – сказал тот, снова взглянув на их с Малекиром камень. – Только что поймал чёткий образ от нашего пернатого друга. Полезное свойство при нашей работе. А как у вас? Узнали уже что-нибудь?