Русь милая, люблю тебя: Донбасс накануне спецоперации

За время войны на Донбассе люди там выработали неписаное правило: полного доверия заслуживает только то, чему ты сам был свидетелем. Украинская пропаганда работает как бесперебойный фейкомет; прореспубликанские и пророссийские СМИ также о многом, как минимум, умалчивают; это ситуация войны в том числе информационной. Прифронтовые города насыщены самыми разнообразными слухами, и даже человек, заслуживающий исключительного доверия, может быть попросту дезинформирован. Составить хоть сколько-нибудь достоверную картину из разрозненных сведений – задача чрезвычайно непростая.

Границы

На пути следования автобус Санкт-Петербург – Донецк проходит две таможни – федеральную и республиканскую. Российский пограничный пункт в Новошахтинске по-прежнему укреплен от обстрелов – в самую горячую фазу войны сюда не раз прилетало, но всё равно производит впечатление форпоста цивилизации с присущей ей здоровой бюрократией: стандартная процедура досмотра, опрос подозрительных лиц; также вам (гражданину РФ) скорее всего дополнительно сообщат, что вы въезжаете в нестабильный регион. На таможне ЛНР ограничиваются проверкой паспортов и багажника, но вместо дам-пограничниц на вас смотрит боец в камуфляже; на долю секунды задерживает взгляд на каждом лице: с чем пожаловали?.. Ясно, что если вызовешь подозрения, то разговоры будут вестись уже в совершенно другой обстановке. Там же возникает удивительное словечко – «краснопаспортные»; касается оно россиян – людей с красной корочкой и двуглавым орлом на ее обложке. Доставая его, ты моментально ловишь на себе взгляды, в которых уважение мешается с завистью. Действительно, здесь трудно отделаться от ощущения, будто ты какой-то долбанный американец, приехавший в Мексику со своими кредитными картами и орлиным паспортом, со своей огромной и, как ни крути, в неплохом тонусе страной за спиной, – на территорию, где у людей совершенно иного порядка проблемы.

После пересечения границы пассажиры автобуса, в основном местные с Донбасса, что едут на побывку с заработков или возвращаются домой насовсем, оживляются как по волшебству. Молчавшие более суток дороги от Петербурга до Новошахтинска, дончане начинают разговаривать – и по мобильникам, и друг с другом; салон наполняется глуховато-мягким донецким говором, в котором не только южное фрикативное «г», но и вообще большинство согласных звучат слегка хрипловато. Наконец, узнаю́, что сосед едет домой в город Красный Луч, что он по специальности монтер подземных коммуникаций, на родине работал в шахте, в Петербурге нашел работу в метро, но повздорил с начальницей. Одно время в России активно обсуждали (и осуждали) молодых дончан, которые уезжали на заработки, вместо того чтобы взять в руки оружие. Немного иначе смотришь на ситуацию, когда узнаёшь, что при ценах на еду и лекарства, сравнимых с московскими и питерскими, средняя зарплата в республиках составляет 5–7 тысяч рублей; на одну российскую зарплату здесь зачастую кормится целая семья.

На пропускном пункте Снежное – граница ЛНР и ДНР – пассажиров встречают два рыжих приветливых бобика. Они улыбаются и яростно молотят хвостами – пушистым и гладкошерстным, в то время как водитель автобуса предупреждает, что за брошенный здесь окурок можно уехать на яму на пару суток. Не вполне ясно, шутит он или нет – бобики улыбаются, боец-пограничник расслабленно прохаживается вдоль бетонного заграждения, но все мужики на всякий случай педантично гасят бычки в жерле металлической урны, похожей на те, что стоят на входе в какой-нибудь петербургский хипстерский бар. Попутно брюзжат на тему, что понаставили мол, границ – все мечтали о Новороссии в теснейшем альянсе с метрополией, а получили две маленькие республики, границы и надолбы, остров Свободы среди степей. Это первое мое столкновение с господствующим умонастроением, и не только среди гражданских.

Гостиница «На семи ветрах»

Маленькая гостиница, которую мне рекомендовали друзья, – по российским меркам сверхбюджетная: одноместный номер, пусть и с удобствами на этаже, ниже цены за койку в питерском хостеле; по местным же – не самая дешевая, поскольку находится в самом центре Донецка. У неё, помимо очевидных плюсов вроде транспортной доступности, близости гражданских, культурных и коммерческих объектов, есть и дополнительный: в этот район последние два года не прилетает.

Контингент постояльцев обычен для прифронтового города: журналисты со всех концов света (моим соседом по коридору был высокий норвежец, разгуливавший после душа в полотенце и босиком), русские добровольцы, ждущие определения в воинскую часть, местные из городков донецкой агломерации, приехавшие в столицу по делам и из-за комендантского часа не успевающие обернуться в один день.

В смене персонала – две женщины: администратор и горничная, обе средних лет, с печатью многомесячной усталости, обе – с обстреливаемых окраин города. Угостила их тульским пряником, купленным по дороге; приняли радостно и с достоинством. Дончане вообще довольно сдержаны, самолюбивы, немногословны; эти черты удивительно роднят их с петербуржцами – и отличают не только от украинцев, но и от южных русских, например, с Кубани.

Центр и фронт

– Жизнь у нас очень тяжелая. Хочется, чтобы было как до войны. И жили хорошо, и была законность.

– Хотите обратно под Украину? – не веря своим ушам, спрашиваю я.

– Да хоть бы и под Украину, раз России мы не нужны. Жили неплохо, была законность…

После я узнаю, что это не самая распространенная, но встречающаяся точка зрения, характерная особенно для донецких обывателей из центра города, который обстрелы затронули мало, к тому же значительная часть его жителей среднего класса на время активных боевых действий выезжала кто на Украину, кто в Россию.

– Живем очень скудно, появились новые элиты, старый бизнес прижимают. При Ринате Леонидовиче лучше было. Зря Россия сюда влезла, – сообщает мне уже другая собеседница, женщина средних лет, муж которой, по ее словам, зарабатывал тем, что возил «титушек» в майданное время. – Сейчас я его пилю за это. Нам это всё воодушевление было чуждо, мы митинги 2014-го в Донецке смотрели по телевизору – и офигевали. Тогда как раз поняли, что нормальная жизнь закончилась. Посмотрели на эти залпы со своего балкона – пришлось с детьми уехать. Потом вернулись – не оставлять же квартиру, хорошая квартира, наш дом, зарабатывали на нее годами, а теперь она копейки стоит, если ее продать, то на Украине, например, и не купишь ничего. Напиши, пожалуйста, правду, – всхлипывает она, когда мы расстаемся.

Вот, пишу. Но есть и другая правда.

В один из вечеров после комендантского часа мы курим на лестнице с дончанкой с гостиничного ресепшна. Я делюсь с нею озадаченностью по поводу настроений обычных жителей, среди которых встречаются «хоть бы кто нас забрал, даже Украина, раз России мы не нужны», и «да пусть бы зашли уже хохлы и всех на фонарях перевешали – лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Собеседница отвечает, аккуратно подбирая выражения:

– Понимаешь, первые – это скорее всего центровые или те, кто вовсе уезжал на Украину: они не видели обстрелов, не теряли друзей и близких, поэтому им всё более-менее пофигу. Вторые – ну, нервы сдают у людей. Я вот живу на окраине, с нашего дома восемь ребят молодых ушли в ополчение, трое – погибли. Я их знала всех. По нашему району стреляли, как-то попали в газопровод, счастье, что не рвануло… Нет, я не хочу в Украину… – спокойно говорит она.

В этот момент в гостинице начинается скандал – и моя визави срывается его разрешать. Это хрупкая женщина лет пятьдесяти, с обычным здесь ахматовским профилем – то ли греческая, то ли армянская кровь. В гостинице есть два крыла – «приличное», подороже, с номерами на одно-два места, в котором живу я, и комнаты размещения типа хостел, куда заселяются жители области, приехавшие в Донецк по делам и не успевающие отбыть из-за комендантского часа, а также гуманитарные волонтеры и добровольцы из России, свалившиеся на Донбасс, в отличие от того моего знакомого из Ижевска, «дикарями». Я пару раз встречала этих ребят на лестнице: неформалы с пирсингом и в камуфляже, с горящими глазами; идейности и экстремального туризма в них примерно поровну.

Очевидно, что люди, непосредственно столкнувшиеся с войной, настроены наиболее прореспубликански и не готовы к воссоединению с Украиной категорически, даже на условиях федерализации. Существует также барьер между «фронтовиками» и людьми, в самый горячий период боевых действий (2014–2015 гг.) покидавшими Донбасс; первые относятся ко вторым с долей подозрительности. Особенно недолюбливают гаишников: «Где они были в четырнадцатом? Все слиняли! А теперь появились обратно, как по волшебству», – говорит шофер, проработавший в городе всю войну.

– Было время, когда город настолько опустел, что по улице Артема[11] можно было пройти в одних трусах, и никто не обратил бы внимания. Да и без трусов можно было бы, – рассказывает один из жителей, не выезжавший с Донбасса ни на день. – Я никуда не уехал даже не по идейным соображениям, а потому что здесь мой дом, а где меня еще ждут-то? Пасынка, правда, отправили мы в Таганрог. Была еще история – парня молодого с территории, которая под ВСУ, вывезли родители в Ростов, чтобы в армию не загребли. Так вот его на второй день там такой же малолетка сбил на машине, насмерть. От судьбы не убежишь.

Подобный фатализм сложно понять жителям мирных территорий; наверное, он попросту помогает не сойти с ума.

Ополчение

На кладбище Донецкое море сегодня сороковины Михаила «Гиви» Толстых.

Обратный таксист, сообразив, откуда я еду, долго рассказывает про то, как ополченцы отжимали у людей квартиры и машины. «А у вас, – заметил он, – они бы могли отобрать, как минимум, мобильный телефон! А то, и…», – протянул он, перед этим оценивающе глянув на меня в зеркало заднего вида.

– Оля, – обратилась я вечером к новой донецкой приятельнице. – Правда ли, что ополченцы отжимали квартиры-машины, вообще именно для этого многие туда и шли?

– Ты знаешь, я массу таких разговоров слышала, – но именно слышала; сама и мои знакомые с подобным не сталкивались. Но, думаю, в 14-м всякое бывало, потому и начали кое-кого потом закрывать. А насчет того, что для этого туда и шли, – люди, которые такое говорят, они, мне кажется, просто очень любят денежки, но при этом у них кишка тонка пойти в ополчение и проверить, можно ли там отжать квартиру…

Оля начинает смеяться, представляя, видимо, какого-нибудь знакомого куркуля, который идет в ополчение отжимать квартиру или бизнес у соседа.

– …В четырнадцатом был удивительный народный подъем, но и много бывало гамна, – говорит мне офицер одного из подразделений армии ДНР; «гамна» – это региональная норма, как и «ложить» в значении «класть»; за прошедшие здесь дни мне даже перестало царапать ухо. – Практически у каждого соединения была своя яма, которую использовали в соответствии с собственными представлениями о прекрасном… Кто-то диверсантов ловил, а кто-то… Вот, например, было знакомое мне «казачье» подразделение, которое занималось откровенным бандитизмом, таскало коммерсантов на подвал и прочее. Подразделения этого больше нет, но много они натворили и многое испоганили… Раньше мы тут кубанки носили, и я тоже, я же донец потомственный. Этих «казакующих» я за казаков и не считал, но пришлось от кубанки отказаться – просто чтобы не ассоциироваться. Наша паранойя нынешняя – она отчасти от этого; слишком многое приходится вычищать. К тому же националистическое украинское, да и просто правое подполье – вовсе не миф. В этом плане мы в русле европейских тенденций: у нас есть тут и нипстеры (наци-хипстеры), и Misanthropic Division, вся эта модная зараза общеевропейская из Украины, да и из России отчасти заползла – это, конечно, щенята еще, пусть и правее них только стенка. Но есть и настоящие боевые группы.

Что бы ни говорили ополченцы о себе и друг о друге – а говорят они всякое, помимо действительных грехов войны дают о себе знать и противоречия между батальонами-ватагами первого периода боевых действий, снять которые как раз и призвана военная реформа, перетасовка бойцов между подразделениями и формирование новых частей, – но столько цельных и прямодушных людей примерно в одном месте я до этого не встречала ни разу.

Удивительно отношение к противнику: жесткость до жестокости, но зачастую с долей уважения за отвагу и безбашенность – к добровольческим «нацистским» батальонам, и сочувствие с ноткой презрения – к призывникам из ВСУ.

– Мы их часто даже и не меняли, если наших пленных на той стороне не было… Накормим и отпускаем. Это ж пацаны еще, какой с них спрос.

От разных людей разного настроя приходилось слышать о том, что добробаты зачастую выполняли функцию заградотрядов по отношению к частям ВСУ. И это, по-видимому, не легенда, а одно из многочисленных преступлений постмайданных властей по отношению к собственному народу.

Легенда

В кафе «Легенда» близ главной площади Донецка собираются те, для кого нынешняя война – не только часть жизни, но и работа, как бы цинично это ни звучало: журналисты, наблюдатели, правозащитники: всякий адреналиновый люд. Заходят и ополченцы – то есть, теперь уже офицеры Народной Милиции ДНР. Кому положено – при оружии, на столах стоят пепельницы; попробуй тут не закури.

Журналисты на этой войне де-факто воспринимаются как комбатанты: их брали в плен и увозили на подвал, убивали, за ними специально охотились. Донецкий таксист, который возил несколько групп российских телекорреспондентов, рассказал, как попал под обстрел вместе с одной из них: источник сообщил, что в условленном месте в условленный час произойдет обмен важных пленных. Журналисты вскочили в машину, помчались, но подъехали с небольшим опозданием – и увидели, как по группе уже собравшихся коллег с украинских позиций отработал миномет.