Пепел и Прах

– Ты добрая, Мэти. По – настоящему добрая.

Он двинулся дальше, оставляя ее с пылающими щеками и новым, опасным обещанием, данным самой себе. Еще один трофей был почти у него в руках. В этой одежде он выглядел бы не слугой, а скорее юным писцом из свиты какого – нибудь мелкого дворянина или даже обедневшим отпрыском знатного рода, вынужденным зарабатывать на хлеб. Образ, который он тщательно культивировал.

Следующей точкой на его карте был замковая кухня. Царство Марты. Уже на подходе его обдавало волной жара, густыми ароматами тушеного мяса, свежеиспеченного хлеба и пряностей. Кухня была сердцем Акраганта, а Хильда – его суровой, но справедливой хозяйкой. Тучная, с лицом, покрасневшим от жара печей, и навсегда поджатыми губами, она правила своим персоналом железной рукой.

Терон скользнул внутрь, стараясь не попадаться под ноги суетящимся поварятам. Хильда, стоя у огромного котла, с занесенной над ним поварешкой, заметила его мгновенно.

– А, паук ядовитый приполз! – крикнула она, и кухня на мгновение затихла, чтобы посмеяться. – Пришел свою дань собирать?

Терон лишь склонил голову, сделав вид, что смущен.

– Просто заглянул поздороваться, матушка Хильда. Воздух здесь такой… сытный после моих ароматов.

Она фыркнула, но в ее глазах мелькнула искорка привычного озорства. Она что – то бормотала себе под нос, ворча про «иссохшего паука, который по чужим углам шныряет», но жестом подозвала его к небольшой кадке с похлебкой. Миску, которую она ему наложила, была глубже, чем у других, а ложка погружалась в нее так, что на поверхности появлялись не только овощи, но и солидные куски баранины. Она налила ему из кувшина не жидкого пива, что пила челядь, а темного, густого эля.

– Чтобы не сдох по дороге, – сурово пояснила она, следя, чтобы никто из других слуг не видел размеров его порции. – Мне потом убирать за тобой будет.

Он ел стоя, у стены, стараясь делать это быстро, но с достоинством. Когда он вернул ей пустую миску, их пальцы ненадолго встретились. И в этот миг ее грубая, покрытая ожогами и мозолями рука сунула ему в ладонь маленький, но плотный и обжигающе горячий сверток, завернутый в грубую ткань. Он уловил запах жареного на сале мяса – неслыханная роскошь для его статуса. Не говоря ни слова, он сунул его за пазуху, кивком поблагодарил и вышел обратно в коридор. Его сердце билось ровно. Еще один шаг к тому, чтобы выжить. Хильда была добра к нему не из – за его красоты – она была слишком стара и мудра для таких глупостей. Ей, он чувствовал, было жаль его. И в этом жалости была странная, почти материнская строгость.

Но главной его добычей, истинной жемчужиной в дворцовой клоаке, была Лора Грейс, ключница замка. Едва перешагнувшая тридцать пятый год рождения, она была вдовой старого оружейника, оставшейся с целой связкой ключей от сотен дверей Акраганта и с холодной, одинокой постелью в комнатке при кладовой белья.

Их знакомство началось с прачечной. Терон подошел к ней как – то вечером, с самым невинным и растерянным видом попросив заменить сломанный замок на сундуке, где хранились его жалкие пожитки. Его взгляд, полный наивного восхищения ее компетентностью и мудростью старшей женщины, сработал лучше любой отмычки. Он смотрел на нее так, словно она была не просто служанкой, а хранительницей великих тайн замка.

Теперь он навещал ее раз или два в неделю, всегда после завершения обходов, когда ночь уже плотно укрывала каменные громады. Ее комната пахла сушеными травами, которые она раскладывала против моли, воском для мебели, старым деревом и одиночеством – острым, почти осязаемым запахом невостребованной женственности.

Сегодня была его очередь. Он постучал особым образом – три коротких, один долгий. Засов щелкнул, дверь приоткрылась. Лора стояла на пороге в простом шерстяном платье, ее волосы, тронутые проседью, были убраны в строгую косу, но на щеках играл нервный румянец.

– Входи, – прошептала она, отступая вглубь.

Он вошел, и дверь закрылась. Ритуал начинался. Он вступал с ней в половую связь без страсти, но с показной, тщательно отрепетированной нежностью. Его руки скользили по ее телу, еще упругому, но уже поддающемуся возрасту и тяжелой работе, находя знакомые изгибы. Он целовал ее шею, шептал банальные комплименты о мягкости ее кожи, о запахе ее волос. Она, зажмурившись, тихо стонала в подушку, ее пальцы впивались в его спину, цепляясь за призрак близости, который он ей продавал.

После, лежа рядом и глядя в закопченный потолок, он вздыхал – искусно, с легкой дрожью в голосе.

– В общей каморке сегодня с утра – потоп. Сводный брат управителя, тот рыжий детина с третьего этажа, снова вернулся пьяным в стельку. Не дойдя до своей постели, рухнул в коридоре и всю лестницу облевал. Ведра три воды пришлось таскать, чтобы смыть эту вонь. Теперь и у нас сырость, и солома промокла насквозь. Ноги стынут, будто в ледяной воде.

Он не просил. Он просто констатировал. Жаловался миру, частью которого была и она.

Лора молчала, проводя рукой по его плечу. Ее прикосновение было неуверенным, виноватым.

– Я говорила с управителем, – сказала она вдруг, ее голос прозвучал глухо в темноте. – В башне Часового… там есть одна каморка. Маленькая. Для хранения старых счетных книг. Но книги эти вывезли еще прошлой зимой.

Терон замер, не дыша. Он сделал это.

– И? – выдавил он, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало лишнего ожидания.

– Ключ теперь у меня, – она повернулась к нему. В ее глазах читалась странная смесь – жалость, власть, желание быть его благодетельницей. – Она маленькая. И холодная. Но дверь есть. И окно.

Окно. Стекло. Настоящее, пусть и мутное, стекло в раме. Для слуги это была непозволительная, почти королевская роскошь. Комната. С дверью. И окном.

Он поцеловал ее руку – не жадными губами любовника, а почтительно, с такой искренней, сияющей благодарностью, что Лора смущенно потупилась, и ее лицо озарила счастливая, почти девичья улыбка.

– Ты… ты не должен никому говорить, – прошептала она. – И… приходи. Когда захочешь.

Он победил. Еще одна крепость пала.

Теперь эта комната была его. Вернувшись с утреннего обхода, Терон запер за собой дверь на единственный, доверенный ему ключ и прислонился спиной к грубым, холодным камням. Он сделал это. Он заслужил это. Нечеловеческим трудом, грязью, унижением и проституированием собственного тела. Он заслужил право на четыре стены, потолок и узкую щель окна, в которую лился бледный свет антарктического утра.

Он сбросил вонючий передник, скинул грубые башмаки и опустился на соломенный тюфяк, стоявший в углу на деревянных козлах. Это была его кровать. Его. Больше не нужно было прислушиваться к храпу, бормотанию и запахам других. Тишина была оглушительной и пьянящей.

Лежа, он смотрел в щель окна на бледное, размытое стекло, за которым проплывали клочья тумана, вечно окутывавшего Акрагант. И его мысли, как всегда, уносились не к Лоре, не к Марте, не к Элис. Они улетали к ней.

Одетте.

Они родились на острове Харбор, в семье псаря лорда – наместника и прачки. Их мир с самого первого вздоха был ограничен: запах псины, впитанный в кожу отца, резкий дух дегтярного мыла от рук матери и вечная, пронизывающая кости сырость, поднимавшаяся от моря. Если бы не она, его сестра – близнец, его вторая половина, его живое зеркало. Их схожесть была пугающе абсолютной: те же спелые пшеничные кудри, те же широкие серые глаза, тот же вздернутый нос, тот же острый, цепкий ум. Без нее его судьба была бы предрешена: либо вонючие, кишащие крысами трюма китобойного судна, где его красоту быстро сломали бы тяжестью труда и грубостью матросов, либо служба в королевской армии на границе с дикими землями, где его лицо исковеркали бы грязью, рубцами от стрел и похабными шутками сослуживцев. Ни то, ни другое не было его призванием. Море, это соленое чудовище, делало его слабым, вызывая тошноту при одной мысли о качке, а вид алой, липкой крови, струящейся из перерезанного горла свиньи на скотном дворе, кружил ему голову и вызывал черные пятна перед глазами.

В их убогой хижине, пропитанной запахами влажной шерсти, щенячьего помета и кислого молока, их мечты расцветали буйным, ядовитым цветком. Забившись в самый темный угол, на жесткую колючую солому, они шептались, обжигая спертый воздух фантазиями, такими же яркими и недостижимыми, как северное сияние над ледяными полями. Одетта, ее тонкие, уже тогда удивительно изящные пальцы впиваясь в грубую рубаху брата, глаза горели лихорадочным блеском:

«Я буду носить платья из звездной парчи, Терон! Не из этой грубой мешковины! И корону… тяжелую, из настоящего золота и сапфиров, таких же синих, как твои глаза! Люди будут падать ниц, когда я буду проходить! Все! И отец тоже!»

Ее голос звенел, как хрупкий стеклянный колокольчик, готовый разбиться о суровую реальность их мира.

Реальность ворвалась в их мир однажды вечером грубым сапогом и пьяным дыханием отца. Тот, вернувшись с псарни, откуда его чуть не выгнали за пьянство, услышал последние слова дочери. Он замер на пороге, его маленькие, колючие глазки, похожие на свиные, сверкнули свинцовой яростью. Он плюнул на грязный пол, густой, мутный плевок лег рядом с босой, исцарапанной ногой Одетты.

– Королева? – зашипел он, и его голос сорвался на пьяный, гневный хрип. – Королева вшей, больше! Простолюдинка! Грязь под ногтями, вечный запах щенячьей мочи от тебя! – Он ткнул грязным, обкуренным табаком пальцем ей в грудь, заставив ее отшатнуться. – Твоя корона – вшивая тряпка на голове! Твой трон – куча соломы в углу! Никогда не станешь леди, слышишь, никогда! Разве что тенью в залах какого – нибудь пьяного лорда, которую все будут тихо ненавидеть, или служанкой, вытирающей задницы его оравы детей! Вот твоя судьба, дурочка! Выплеснул он слова, как выплескивают ушат помоев, брызгая на нее своей желчью и ненавистью.

Слова ударили Одетту не как кулак, а как плеть – остро, больно, унизительно. Она согнулась, будто от удара в живот. Резкий, горловой вопль, полный обиды и ярости, вырвался наружу и тут же сменился глухими, разрывающими душу рыданиями. Она забилась лицом в солому, ее худенькие плечики тряслись. Терон, сам побелевший от бессильной ярости, от ненависти, которая была ему не по годам, мгновенно оказался рядом. Обвил ее дрожащие плечи, прижал к себе, заслоняя своим телом от отца. Его шепот был горячим, сдавленным от злости, но твердым, как сталь клинка:

– Не слушай его, Отти! Он ничего не понимает! Клянусь звездами и тьмой под этим полом! Клянусь льдами Антарты! Ты будешь королевой! Настоящей! И весь этот гнилой мир прогнется у наших ног! Я сделаю это! Я!

БЕРЕГ ЧУЖИХ РЕК

Словно вынырнув из чрева земли, лодка вырвалась из сырого мрака тоннеля в ослепительное утро. Даже сквозь сомкнутые веки Элисфию пронзил резкий свет. Она глубже вжалась в грубую волчью шкуру. Скрип уключин, тяжкое, прерывистое дыхание Борея Балитера у весел – звуки доносились сквозь туман сознания. Открывать глаза она боялась. Страх цепко держал: а вдруг за веками вновь встанут кошмары Элимии? Стены, залитые багрянцем пожарищ, перекошенные ужасом лица… Пока что безопаснее притворяться беспомощной.

Закутавшись плотнее в шкуру, она попыталась отогнать тени минувшей ночи. Но они настигали, леденя душу: лицо Рамона, искаженное яростью, и мгновенная вспышка лезвия… Воспоминание вырвало тихий стон, заставило поежиться. Затем: смерть Рьяны и Грира… Картина всплыла, обжигая. Странная смесь чувств охватила: облегчение, страх и едкий стыд. Мари… Единственная, чья рука хоть изредка касалась ее с подобием ласки… превратилась в убийцу. А теперь и шрам на плече будет вечно напоминать о лжи и предательстве.

«Что ж, прятаться в воспоминаниях смысла нет, – пронеслось в голове. – Рано или поздно все равно придется отвечать за свой выбор.»

С этим горьким осознанием она сделала два глубоких, дрожащих вдоха и открыла глаза. Мир на миг погрузился в слепящую белую муть, и она зажмурилась, ослепленная. Постепенно пятна и круги перед глазами рассеялись, уступая место картине, от которой перехватило дух.

Она видела небо. Тот привычный клочок свинцового неба, что она знала с детства, всегда имел границы – его можно было измерить промежутком между тронным залом и гигантской аркой. Здесь же у неба не было ни конца, ни края. Оно было пугающе, всепоглощающе бездонным, уходя в бескрайнюю, мутную высь. Его заполняли тяжелые, набухшие снегом тучи, плывущие куда – то вдаль, в неизвестные ей края.

Пальцы, в ногтях которых засохла чужая кровь, впились в грубый, обледеневший борт. Она медленно приподнялась, опасаясь, что видение рассыплется, – мир качнулся, и ее взгляд упал на воду. Морянова река была здесь шире, чем в тоннеле, темная, почти черная, подернутая редкими, хрупкими льдинками, что тихо звенели, сталкиваясь друг с другом. Она дышала морозным паром, и этот легкий, стелющийся туман колыхался над ее поверхностью, придавая и без того мрачному пейзажу зловещий вид.

Берега вставали стенами, поросшими искривленными, почерневшими от времени и стужи соснами. Их голые, обледеневшие ветви, похожие на костяные руки, тяжело скрипели и стонали на порывистом ветру, словно оплакивая кого – то. Снег лежал неровными одеялами – где – то белый и нетронутый, где – то прорезанный заячьими следами и утоптанный в грязную, серую кашу. Черные, обнаженные скалы прорывались сквозь снежный покров, как ребра великана.

Где – то высоко в небе, почти растворяясь в серой пелене, прокричала стая каких – то птиц. Звук был одиноким и тоскливым. Элисфия никогда не видела таких птиц и не слышала такого грустного крика. Воздух, холодный и острый, как лезвие, обжигал ее легкие, вымотанные дымом и гарью, но он был на удивление чистым и пьянящим. Он пах хвоей, мокрым камнем и снегом – дикими, непривычными запахами свободы, которая пугала своей безжалостной, первозданной красотой.

Все это – и ширь неба, и угрюмая мощь леса, и леденящая стужа реки – было таким огромным, подавляющим. В Элимии все было обустроено, предсказуемо, заключено в каменные рамки. Здесь же царил хаос дикой, необузданной природы, и от этого становилось одновременно и страшно, и странно трепетно. Она была никем в этом огромном, безразличном к ее горю мире.

Борей Балитер, склонившийся над веслами, напоминал загнанного зверя. Мужик лет сорока шести, могучий, но изможденный до предела. Рыжие, с проседью волосы слиплись от пота, испарина стекала по вискам, смешиваясь с копотью и грязью на грубом лице.

«Устал как пес», – подумала Элисфия.

Она наблюдала, как напряжены его руки, слышала его хриплое дыхание. И этот звук, этот вид человека, совершившего невозможное, наконец разбил оцепенение. Вопрос, который жег ее изнутри все это время, вырвался наружу сам, тихо и хрипло:

– Ты служил им?

Борей вздрогнул, весло чуть не выскользнуло из его рук. Он обернулся, уставшие глаза сузились.

– Что?

– Ты отдал ему копье. Тот воин. И он нас отпустил. Ты служил им все это время? Это был… план?

Он громко вздохнул, снова уставившись на воду, и сделал очередной взмах веслами.

– Нет, Элис. Я не служил им. Я служил тебе. Вытащить тебя – вот что было планом.

– И цена моей свободы – это копье? – голос ее окреп, в нем послышались стальные нотки. – Что это было? Почему он его взял? Почему это было так… важно?

– Это древняя вещь. Очень опасная. Он искал его. А я знал, где оно. Я предложил сделку, – его слова были отрывистыми, будто он выплевывал их. – Он получает то, что хочет. Мы получаем проход. Все.

– Все? – в ее голосе прорвалась истерика. – Ты отдал им какую – то силу, которая помогла им уничтожить мой город, убить всех, и говоришь «все»? Из – за этого они пришли? Из – за этого копья?

Борей резко повернулся, лодка опасно качнулась.

– Нет! Они пришли бы в любом случае. С копьем или без. Они пришли за Хранителями. А копье… копье просто стало ключом, который открыл мне дверь. Понимаешь? Я использовал их вторжение как прикрытие! Пока они сражались с Лалией и Борогом, я мог вывести тебя. Без этой сделки мы бы оба гнили сейчас в развалинах Элимии!

Он почти кричал, его слова эхом разнеслись по реке. Он умолк, снова схватился за весла, дыша тяжко и неровно.

Элисфия смотрела на него, и ледяная ясность наконец сменила шок.

– Ты знал. Ты знал, что они придут. Тот воин… ты ждал его на площади. Ты отдал ему копье заранее. Ты знал о резне и ничего не сделал.

Борей не стал отрицать. Его плечи сгорбились еще сильнее.

– Знал. Не все. Не в деталях. Но да… знал, что будет атака. И говорил тебе об этом. А ты отказывалась мне верить. Но сделать я мог только одно – спасти тебя. Один человек против армии – не воин. Он – труп. Я выбрал то, что мог выбрать.

Это признание повисло между ними тяжелым, ядовитым облаком. Оно не принесло облегчения, лишь придало страшному происходящему четкие, чудовищные очертания. Элисфия отвернулась, смотря на проплывающий берег. Ее рука непроизвольно легла на живот.

– И куда мы плывем теперь? – спросила она уже без надежды. – Кому ты нас снова продал?

– Юдора. Старая… знакомая. Она поможет. Дальше будет видно.

– Она поможет… А что она захочет взамен? Ничего не бывает просто так. Как и это копье.

Борей снова напрягся. Это был тот вопрос, на который он не мог ответить честно.

– Не твоя забота. Это мой долг. Ты просто должна жить. Выжить. Для начала – просто выжить. Остальное… потом.

Наступило тягостное молчание, прерываемое лишь плеском воды о борт лодки. Элисфия почувствовала, как ядовитый жар в плече разгорается с новой силой, и невольно поежилась. Дыхание сперлось от боли.

Борей заметил это. Он на мгновение замер, его взгляд скользнул по ее сжатому от боли лицу, задержался на темном пятне, проступающем на ткани плеча.

– Дай посмотреть, – его голос не терпел возражений.

Элисфия, не говоря ни слова, пальцами дрогнувшей руки отстегнула пряжку на плече и приспустила ворот платья, обнажив рану. Кожа вокруг была воспаленной и багровой, а сам порез – глубоким и зловещим.

Мужчина хмуро сжал губы, оценивая повреждение кивком, и лишь тогда принялся за дело. Он нащупал внутри своего плаща лоскут холщовой ткани, швырнул его в темную воду, выдернул обратно и с силой отжал, так что ледяные струйки побежали по его загрубевшим пальцам.

– Держи. Приложи прямо к краям. Хоть как – то, пока не доплывем до пристанища, – бросил он, протягивая ей холодный комок.

Элисфия молча приняла тряпицу. Ледяной холод обжег кожу, но она лишь сжала зубы и прижала мокрый холст к ране. Острая, пронзительная боль заставила ее вздрогнуть, но почти сразу же леденящий холод начал притуплять жар, даря мимолетное облегчение.

– Спасибо, – тихо выдохнула она, не глядя на него.

Он лишь кивнул, коротко и деловито, убедившись, что она держит компресс, и снова взялся за весла. Лодка плавно заскользила вперед, разрезая черную гладь. Элисфия сидела, сжавшись, стараясь не двигать поврежденным плечом, и безучастно смотрела на проплывающие мимо берега, на темные очертания спящего леса.

Холод от влажного холста постепенно притуплял жгучую боль, но не мог победить пронизывающий холод утра. Внезапный порыв колючего ветра вонзился в легкие иглами, вырвав у нее сухой, надсадный кашель. Спазм стрельнул в плечо, заставив ее сжаться и чуть не выронить спасительный компресс.

Она стиснула влажный край лодки, пытаясь подавить дрожь, и набралась достаточно смелости, чтобы нарушить тишину, которую нарушал лишь плеск весел.

– А там… – голос ее сорвался на шепот. – За нами не будет погони?

– Нет, – рыжий усмехнулся сухо, как треск ломающейся ветки.

– Откуда такая уверенность? – Элисфия наклонилась вперед, пытаясь поймать его взгляд.

Весла замерли. Борей повернулся медленно. На лбу выступили капли пота.

– Потому что место, куда мы направляемся – пробормотал он – не представляет для них никакого интереса. Армии Эпперли в Тебризе делать не чего.

– Ты знаешь как зовут командира? – удивилась Элисфия.

– Не слишком ли много вопросов для одной, измученной души? – ответил Борей, подняв весла. – Ты ранена, беременна, вся в крови… Разве не хочется отдохнуть, забыть обо всем хоть на миг?

«Беременна…»

Слово вонзилось в сознание, как клинок под ребро. Элисфия едва не вскрикнула, схватившись за живот – будто хотела вырвать из себя эту весть, это живое напоминание о Фотсменах. Глухая пульсация под пальцами казалась насмешкой: «ты носишь их клеймо». Пепел Элимии навсегда останется в ее жилах. Мир сузился до боли в плече и тяжести в утробе, а плеск воды и скрип весел превратились в монотонный фон для ее отчаяния.

– Долго еще плыть? – голос ее прозвучал хрупко, как первый ледок на весенней реке. Она сжала окровавленный подол платья, чтобы пальцы не дрожали, пытаясь хоть как – то вернуть себе контроль.

Борей не ответил. Лишь раздался тихий, сдавленный щелчок – его челюсть сдвинулась, сжавшись от немой досады. Он лишь сильнее налег на весла, и лодка рванулась вперед, будто торопясь оставить позади и этот неудобный вопрос, и молчаливую боль своей пассажирки.

Мысли Элисфии, утомленные болью и страхом, начали было обрываться, превращаясь в тяжелый, беспокойный туман. Но внезапно дно лодки с глухим скрежетом ткнулось во что – то твердое, швырнув ее всем телом вперед. Удар о борт вновь вырвал из горла сдавленный стон. Она инстинктивно вскинула голову, чтобы понять, что произошло, – и сердце ее провалилось в ледяную бездну.

Лодка замерла на илистом берегу. И прямо перед ними, на прибрежных камнях, окутанный клочьями морозного тумана, замер недвижный силуэт.

Сначала Элисфия подумала, что это видение, порождение изможденного ума. Фигура казалась почти хрупкой. Длинный плащ ниспадал мягкими складками, скрывая очертания. И тогда она увидела лицо, на которое упал луч зимнего солнца.

Ей на вид было года двадцать четыре. Волосы, темные, как голые ветви деревьев в безлистный сезон, были сплетены в необычную, сложную косу, уложенную вокруг головы наподобие венца. Лицо с нежным овалом и легким румянцем на высоких скулах напоминало расцветающий бутон. Глубокие, пронзительные глаза, словно два темных озера, смотрели на них с холодным любопытством. Она была облачена в простую, но ловко сшитую одежду из грубой холщовой ткани, и – Элисфия протерла глаза, думая, что ей мерещится – на ней были штаны, облегающие стройные ноги, заправленные в прочные, хоть и изношенные ботинки. В этой дикой местности она казалась порождением самой природы – суровой, но прекрасной.

– Юдора! – Борей бухнулся в воду, шлепая сапогами по жидкой грязи, разрушая хрупкое очарование. – Давно не виделись!

Женщина не ответила. Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Борею, а затем уставился на Элисфию. И в этот момент что – то в ней переменилось. Нежность черт куда – то испарилась, уступив место жесткой, почти хищной отстраненности.

– Еще бы не видеться столько, – ответила она наконец. Голос низкий, хрипловатый, как скрип ржавых петель, никак не соответствовал ее цветущему виду. – Это из – за нее весь сыр – бор? – резко ткнула она подбородком в сторону Элисфии. Ее взгляд скользнул по девушке, словно лезвие, сдирая с нее последние покровы.

Элисфия инстинктивно отшатнулась, бросив немой, полный тревоги взгляд на Балитера. Контраст между внешностью и сущностью этой женщины был настолько разительным, что вызывал головокружение.

– Она друг, – тут же, словно прочитав ее мысли, отозвался Борей, вытирая мокрые руки о плащ. Его движения были резкими, нервозными под пристальным взглядом Юдоры. – Элисфия, это Юдора Миствуд. Юдора, это Элисфия Фотсмен…

– Балитер… – внезапно, резко, перебила его девушка. Голос дрожал от слабости, но в нем звучала сталь. – Я Элисфия Балитер.

Борей замер на миг, затем уголок его губ дрогнул в смущенной ухмылке. Он потупился.

– Балитер… – голос Юдоры прозвучал тихо, но с такой силой, что Борей вздрогнул. – Да она же щенок слепой! – рваным движением она сбросила капюшон полностью, и Элисфия увидела, что в тех самых «озерах» – глазах плещется ледяная, не знающая пощада вода.

– Крадешь знатную леди, значит? – ехидно бросила Юдора, плюнув в воду. – Жаркая ночка выдалась? – Не дожидаясь ответа, она рванулась вперед.

Ее движения были резкими, но точными. Пальцы уверенно отдернули ткань на плече Элисфии, осматривая рану. Девушка резко вскрикнула от неожиданности и боли. От Юдоры ударило дымом, конской сбруей и чем – то лекарственным.

– Откуда рана? Ты же говорил, что все пройдет гладко! – ее слова били, как молот. Борей под этим напором скукожился, беспомощно развел руками.

– План, знаешь ли, редко переживает первую стычку с врагом, – пробурчал он в оправдание.

– Ладно, к черту разговоры! – бросила Юдора, развернулась и засеменила к телеге. Взяв мешок, вернулась. – Я – Юдора Миствуд – ткнула она себя в грудь. – Здесь я закон. Ты выживешь – расскажешь сказки. Не выживешь – сэкономишь мне время.