Босоногое детство

Письмо

– Напиши бабе Шуре. Что тебе стоит?! – не унималась мама.

– Не хочу, – твёрдо упирался я.

– Ей будет приятно. Она старый человек. Любое внимание как солнце в непогожий день, – уговаривала меня мама.

– Ей всё неприятно! Всё! – я уже начинал злиться.

– Тебе что, сложно, что ли? Всё равно без дела слоняешься, – мама махнула рукой и вышла из комнаты.

Сложно… Хм, знали бы вы, чего стоит общение с этой женщиной, сварливой и заносчивой. Кажется, на её лице никогда не было улыбки, она не умеет радоваться. Откуда ей солнце в моём письме разглядеть?

Хотя нет, она радовалась, если был повод отругать соседского мальчишку за громкую игру во дворе или девчонок, которые тискают уличного котёнка.

–Дурёхи! Нашли с кем возиться. Ещё блох похватаете от этого негодника. А ну, брысь отсюда! – грубым голосом шумела баба Шура.

Вот тебе непогожий день среди ясного неба с самого утра: девчонки в слезах, котёнок под лавкой. Сжался и сидел, маскируясь в эту самую лавку от страха.

Да и как я ей напишу? С чего начать? Даже учитывая, что мама в своё время нашла подход к бабе Шуре и добрые пять лет моей жизни, пока мама лечила всех в окрестности, эта сварливая старушенция нянчила меня. Правильнее сказать – воспитывала солдата. Я не знаю, чем делиться и что бы ей было интересно узнать обо мне. Да и год назад она была у нас в гостях.

Письмо… Значит, как учили: «Всегда здоровайся, чтоб не подумали, что мы тебя плохо воспитали. Поинтересуйся, как здоровье, как дела. Про погоду спросить не забудь. Про погоду все любят. А потом уж и о себе черкни строку-другую».

«Здравствуйте, Александра Степановна! Вот пишу Вам письмо. Жаль, что телефон в вашей деревне отключили, а то бы созвонились».

Ну здесь я, конечно, неправду говорю. Облегчение, что в деревне, где мы с мамой жили до школы, стало мало народу и телефон невыгодно обслуживать. В каких-то случаях он необходим, но не в моём. Мне он мешал бы жить.

«Как у вас погода? У нас опять дожди. Мама говорит, если так дальше пойдёт, то все на карантин уйдём».

Это хорошая новость, прям солнце в непогожий день. Ну вот… Про здоровье-то спросить…

«Баба Шура, как Ваше здоровье? У нас все болеют. А мама лечит, как и в вашей деревне когда-то».

Хотя с деревней не сравнить. Мне уже по возрасту не положено сидеть под присмотром няни, коротаю время в одиночку. Только я, вечер и ненавистная математика.

«А Вы не болеете, баба Шура? Как Ваши дела? Как Васька? Уже, наверное, здоровым важным котом стал?»

Кот Васька переехал к бабе Шуре с улицы. Даже не переехал, а нагло был отобран старушкой в тот злосчастный день у девчонок.

Так, что там дальше? Про себя. Ну что здесь напишешь? Про математику, что ли? Ещё же математику делать. Ладно, письмо отложим. Никуда баба Шура не денется.

Ласточка

Бабы Шуры не стало внезапно. Мама говорит, что это всегда внезапно происходит, когда не ждёшь.

– Мам, что делать с письмом? Я… я его не дописал, – сказал я, уставившись в пол.

– Что уж теперь… – мама пожала плечами и строго посмотрела на меня.

Мне было неловко. Видеть это письмо было невыносимо. А выкинуть не поднималась рука. Мама искала попутку. Попутка – это когда кто-то едет в нужную тебе сторону и может взять с собой: и сам доедет, и немного заработает. Автобусы в деревню уже не ходили. Не-рен-та-бель-но. Во как.

– Ну всё, еду. Ты как без меня? Справишься? – с надеждой в голосе спросила мама.

– Справлюсь. Завтра же математика, – ответил я.

Мама быстро собрала вещи. Она в ночную смену так же быстро собирается. По её словам, это уже профессиональная привычка.

Я проводил маму, закрылся на оба замка и улёгся в кровать. Ночью не спалось. Было немного одиноко и грустно. Нелюбовь к бабе Шуре куда-то делась. Вспоминались её пироги и козье молоко с пенкой. В ладошке – земляника на всех ребятишек, сладкая. И «Куда вы, окаянные? Расшибётесь!»

В памяти всплыл совсем неожиданный момент. Это был июнь. Тогда все по очереди пасли коз. В деревне травы не было, выгорело всё. И стадо гнали на поля за деревней, к реке. В тот раз была очередь бабы Шуры. А так как она за мной приглядывала, то и меня взяла с собой. Пасла и коз, и меня.

Берег реки, на котором паслись козы, был обрывистым. В нём гнездовали ласточки.

Деревенские мальчишки. Старше меня. Они ловили рыбу, но клёва не было. Жара стояла нестерпимая. И они ждали, пока свечереет, слоняясь без дела. Вдруг один как закричит: «Нашёл! Смотри!» Звал он не меня, но мне так наскучили козы и мухи в поле, что один миг, и я уже стою на краю обрыва, осторожно выглядываю, кого там нашли.

Ребята не откликались, и парнишка, стащив меня под гору, сказал деловито: «Смотри! Ласточки!» Сунул руку в гнездо и достал птенца. Ничего подобного я раньше не видел.

– Ого! Откуда он здесь? – воскликнул я.

– Это же береговые ласточки. Вон они летают, – сказал парень и кивнул в сторону реки. Над рекой беспокойно кружили ласточки.

– А ну, положь обратно, чёрт! – это баба Шура увидела, что меня нет, решила, что я кубарем улетел в реку, побежала меня искать.

– Сейчас… – недовольно сказал парень и положил птенца в гнездо.

– Ошалел ты, что ли, Дениска? Ведь мать к нему больше не подойдёт. Пропадёт птенец! – не унималась баба Шура.

Она ещё долго бранила нас. Дениска, так звали парня с птенцом, понурив голову, ждал, когда можно будет улизнуть на берег к удочкам.

Мне было стыдно. Вроде ничего не случилось, но было обидно за птенца, да и Дениску тоже было жалко. Всё-таки не каждый день видишь жилище береговых ласточек с птенцами. А крутой склон берега и вправду был похож на высокий многоквартирный дом. Весь утыкан гнёздами, а птицы, то и дело, сновали туда-сюда, принося птенцам мошек и жучков.

Угомонившись, баба Шура за шкирку вытащила меня на поле, и мы пошли собирать коз. Долго мы бродили в тот вечер в кустах и искали заблудшую пёструю козу тёти Зины.

Была бы коза белая, тогда и искать проще. А то пёстрая! Среди ивняка не видно, где животина, а где старые ветки.

Домой мы шли молча. Баба Шура всё ещё была на меня рассержена и порядком устала, пока мы искали беглянку. Из моей головы всю дорогу не выходил птенец. Как он там? Признала мать его или вытолкала из гнезда?

Даже сейчас, спустя столько времени, неловко за тот случай. Вроде бы ничего не случилось, но как вспомню, так стыдно становится. Вот прям как сегодня с известием о кончине бабы Шуры и моим неотправленным письмом.

До и после

Мои мысли всё больше и больше возвращались в прошлое. В те времена, когда мы с мамой жили в деревне, а баба Шура была нам так близка, что порой мы забывали о своих неродственных связях.

Сейчас хорошо. У мамы зарплата хорошая, она работает в большой поликлинике. У меня в школе много секций и кружков, ходи куда хочешь. Мама говорит, это важно. Если у ребёнка много свободного времени, то он непременно свяжется с дурной компанией и вляпается в историю.

В городе много интересного, но я так скучаю по «нашей» поляне, где мы с ребятами гуляли, а баба Шура за нами приглядывала. «У меня своих делов хватает, а здесь вы ещё!» – ворчала она. Но умудрялась и дела свои делать, и за нами присматривать.

Её дом был как раз возле поляны, она знала обо всех драках и проделках нашей шайки. Выйдет на крыльцо, созовёт всех нас, нальёт по стакану молока, раздаст по ломтю хлеба с луком-солью. И начнёт свой рассказ. В это время все наши ссоры прекращались и забывались. Баба Шура рассказывала про те времена… Была война. Она маленькая. Отец на фронте. Детей много в семье. Пятеро. Корова одна. Мать всё время на работе. Смотрели друг за дружкой. Матери помогали. Голодно было. Одни валенки на всех. В школу ходили по очереди зимой. Сложно приходилось, но в обиду не давались.

Было в её рассказах много непонятного, мы так никогда не жили. Не бегали босиком в лес по проталинам, чтоб поесть сладкой после зимы ягоды, что осталась на ветках. Не грели босые промёрзшие ноги в коровьих лепёшках. Да много чего не делаем мы сейчас.

Вот так: рассказывала о себе, а заодно уму-разуму нас учила. Вроде и не ругала, а стыдно становилось нам за проказы. Вроде и не учительница, а слово нужное знала.

Правда, иногда не любили мы её. Ох и вредная же женщина была наша баба Шура. Вот, например, я коней страсть как люблю. Но к ним не подпускали, боялись. Саньку Колосова лягнула кобыла одним летом так, что чуть инвалидом не остался человек. Но есть что-то волшебное и магическое в этих животных.

В тот день жара была. Конь отбился от стада и подошёл к забору бабы Шуры. А здесь я, за молоком пришёл. Молоко полезное, так мама говорит, особенно парное, козье. С пенкой. Стою я с банкой молока, а конь так смотрит на меня, будто говорит: «Дай попить». На улице – жара, хоть и дело к вечеру. Смотрю, ведра с водой стоят. Надо напоить животное. Одно ведро. Второе. Конь напился и ушёл. А я стою с пустыми вёдрами, счастливый, что помог животному. Выходит баба Шура:

– Зачем ты воду, приготовленную на полив, коню отдал? Иди теперь за водой к колодцу.

Я реву. Колодец на окраине, в кустах. А ещё там кузнечики, много. Не люблю я их. Вредная женщина. Как так можно? Это же правильное решение было – коня напоить. За что такое наказание?!

Ерши

Иногда к нам в деревню приезжали мамины родственники. Они жили в городе, а на лето в отпуск приезжали к нам. Мама много работала, даже летом ей не удавалось отдохнуть. Так она называла отпуском то время, когда приезжали родственники. Потому что в деревне и без работы забот хватает.

Дело в том, что мамина сестра, тётя Лиза, работала поваром. И всегда заведовала на кухне, будь это её дом или наш с мамой. Мама не спорила и была рада, что часть домашних дел могла разделить с сестрой.

В то лето мама подменяла тётю Машу, фельдшера из соседней деревни, пока та ездила в город на свадьбу дочери. Под маминой ответственностью находились две больницы – наша и соседняя. Через день мама уезжала до вечера в соседнюю деревню, а утром уже спешила на смену в свой кабинет. Вся забота обо мне легла на плечи приехавших родственников. Тётя Лиза и её муж, дядя Вадик, были заядлыми рыболовами. На время и мне пришлось полюбить это дело.

– Вот и хорошо! Рыбу научишься ловить. Потом и нам наловишь. Уху варить будем, – сказала мама.

Уха так уха, деваться было некуда. Не то чтоб мне не нравилось рыбачить, просто случая не предоставлялось, несмотря на то что жили мы в деревне. А здесь из развлечений река да огород со скотиной.

И вот встали мы рано утром. Наелись шанег и выпили по стакану молока. Я, тётя Лиза и дядя Вадик направились к реке. Идти неблизко – река на другом конце деревни. Скучно. На моём плече удочка, в руках ведро, в ведре банка с червями. Сапоги мои весело шуршали, задевая пушистые жёлто-белые головки ромашек.

Мы расположились на берегу. Тётя Лиза разожгла костёр, чтоб веселее было, и комары не кусали. Дядя Вадик показал мне, как наживлять червяка на крючок. Как смотреть за поплавком и зачем на удочке грузило.

Ловилось хорошо, но негусто. Ведро моих ершей да окуни родственников-рыбаков. Мои ерши не влезли в ведро, пришлось в пакет сложить. Не выбрасывать же «добычу».

– Котам раздадим, – обрадовался я.

– Такого улова у нас давно не было! – сказала тётя Лиза, подавая мне стакан чая.

– На уху тоже хватит? – вырвался робко мой голос.

– Хватит, сыты будем, – успокоил меня дядя Вадик.

Вечерело. Ждать клёва уже не стоило. Подул сильный ветер. Река пошла мелкой рябью, а то и волнами.

Мы потушили костёр. Сложили котелок и стаканы в рюкзак дяди Вадика. Окуней в ведре несла тётя Лиза.

– На, неси свою добычу, – сказала тётя Лиза, протягивая мне пакет с ершами.

– Так ведро же есть?! – моему удивлению не было предела.

– Неси, неси, рыболов! – усмехнулся дядя Вадик. – В ведре тесно будет и ничего котам не достанется.

Ерши были живыми, колючими и бились в пакете. Прорывали его и больно кололись.

Я шагал домой на моей руке. Ерши, выпучив глаза, смотрели на меня, я на них. Пару раз от страха и неприязни к ершам, я ронял пакет в траву. Казалось, что ерши требуют свободы, а я их безжалостно удерживаю. я боюсь этих колючих рыб, было невозможно, засмеют.

Перед сном, выслушав мои жалобы на ершей и родственников-рыбаков, мама рассмеялась.

– Ну, надо было сказать. Чего ты?! Они как лучше хотели. Порадовать тебя, – оправдывала мама свою сестру и её мужа.

Много раз после этой рыбалки, случалось мне держать удочку в руках, наживлять червяков и даже копать их. Но тех колючих, одуревших ершей в пакете, я не забуду никогда.

Пирог

Ещё осенью баба Шура привезла замороженную клубнику. Отборную, со своего огорода, ягодка к ягодке

– Это вам. Зимой разморозите, покушаете, – говорила она, бережно выкладывая гостинцы из своей сумки на стол.

Зима пролетела, размораживать ягоды было жалко. Заглянет мама в морозилку, посмотрит на свёрток, бережно завёрнутый в фольгу, и опять уберёт. Не время.

Пролежали ягоды всю зиму в морозилке. Баба Шура ещё не раз в гости приезжала, а клубника всё лежит, бока морозит. Так бы и лежала, если бы не случай.

На носу был праздник. Международный женский день – 8 Марта! В школе на уроке нарисовали открытку, на трудах сделали тюльпаны из красной бумаги. Я был готов поздравлять маму с праздником. Настроение было отличным. Мы ждали маминых коллег на чай.

– Может, что-то особенное приготовим? Чтоб удивить твоих подруг? – я был взволнован.

– Ты о чём? – смеялась мама. Она знала, что я люблю возиться с ней на кухне, и мечтаю стать поваром.

– Давай клубнику в шоколаде? Я в журнале видел рецепт. Там несложно. Да и чего клубнике лежать? – с притворным равнодушием говорил я. Мне было неловко даже перед мамой, что я люблю готовить. Я думал, что не мужское это дело.

– Вечером сообразим, – улыбнулась мама.

Она всегда хорошо пекла и на кухне редко терпела неудачи. Тяжёлые годы в деревне научили готовить на глазок и из того, что было под рукой.

После ужина мама напекла блинов. На всякий случай. Потом мы принялись за клубнику в шоколаде.

– «Баню» надо делать под шоколад, – сказала мама, прочитав рецепт.

Налили в кастрюлю воды, сверху миску с водой поставили. Топим шоколад. Клубника, ни живая, ни мёртвая, рядом лежит: разморозилась.

Баня не выходит, шоколад комкается, густеет быстро. Добавили масла, затем молока. Вроде сносно. Окунули мы всю клубнику в шоколад. Лежит, растекается на подносе у нас клубнично-шоколадная жижа. Что-то пошло не так. Не выходит.

– Жалко клубнику! – говорю я с досадой.

– Жалко, – подтвердила мама.

– Давай кекс шоколадный печь? С клубникой! – выпалил я.

– Кефира нет, – ответила мама.

– Тогда пирог! – не унимался я.

Стоим мы на кухне возле стола, пирог месим. Мука, соль, сахар. Клуб-ни-ка.

– Вот мы горе-пекари. Сейчас вместо одного продукта переведём семь! – смеёмся мы.

Испекли пирог. Вроде пропёкся, но вид у него… Не поднялся. Румяность какая-то болезненная. Ягоды наши сморщились и торчат как сморчки на пнях. Не пирог, а коржик с глазами.

– Ну, что напекли, то и есть будем, – с улыбкой сказала мама. – Гостям конфет купим.

Я очень люблю выпечку и часто прошу у мамы пирожки с брусникой или капустой.

– Иди чай с пирогом пить! – смеётся мама.

– Уже бегу… Ой, а что это с ним? – шучу я.

– Перегрелся!

– Ааа, шоколадный… С клубникой! Ммм… – притворяюсь я, будто впервые вижу пирог.

– Невкусно? – озабоченно спросила мама.

– Съедобно, – бойко отвечаю я.

Вот так весело мы живём с мамой в городе, а баба Шура присылает нам ягоды, огурцы солёные, морковь со своего огорода. В городе всё есть в магазинах. Но наша неугомонная старушка считает, что со своей грядки полезнее. Мама не спорит, не хочет обижать её.

Велосипед

Когда-то велосипед был моей заветной мечтой. Все катаются, а я бегаю за ними, как заводной мишка с барабаном. Была такая игрушка у меня в деревне. От мамы досталась. Из её детства.

Что только ни делала мама! И бегала за мной, придерживая велосипед. И подталкивала меня, а потом отпускала. Но равновесие держать не получалось.

В тот день за мной приглядывала баба Шура. В её домике, в тени берёз и кустистых рябин мы пили чай. Неподалёку на площадке дети играли в городки. А по дороге вдоль забора бабы Шуры ребята катались на велосипедах. Я грустил.