Свет внутри меня

© Наталья Сорокоумова, 2026

ISBN 978-5-0069-6618-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Свет внутри меня

Глава 1

…Мы считаем, что наша наука и медицина продвинулись так далеко в изысканиях, что могут объяснить и обосновать любое событие и любое состояние вещества. Пусть даже обоснования выльются в одно веское и совершенно недоказуемое резюме – это законы Вселенной, знаете ли… И кто там потом будет проверять – закон это Вселенной, или исключение из её закона, поправка ли к нему или вообще нечто, с законом никак не связанное, но в 99% случаев многозначительность данной фразы ставит железобетонную точку над всеми i.

Вот, например – хаос. Что было первично – хаос или упорядоченная система известной нам Вселенной? Что из чего вышло? Энтропия, конечно, в упорядоченной системе стремится к максимуму, стремится всё вернуть в первозданный беспорядок, разделить сущее на изначальные энергию и материю. Или наоборот, энтропия в хаосе беспрерывно бурлит и видит, как бы ей уйти в ноль, оставив системный порядок всему ныне существующему сознанию? Ой, да, господа доктора и профессора физики, только не надо бить себя в грудь и стенать о дилетантстве подобных заявлений. Уже не раз опровергались ваши незыблемые постулаты физических законов, и Эйнштейн оказался не безгрешен, так что…

…Хаос? Причём тут хаос? Где это вообще?.. Ладно, лучше – о другом, о привычном.

…Мы знаем, что такое иммунитет и досконально разобрались в его механизме, в органах, ответственных за его работу, знаем, что на него влияет, как его усилить, как ослабить. Но до сих пор медицина не знает, почему у некоторых людей врождённая невосприимчивость ко многим вирусным и микробным заболеваниям, а у других – полная неспособность им противостоять при лабораторно установленной нормальной работе организма. Мы даже знаем, что существуют индивидуумы, на которых не действует радиация – но почему, на это ответа нет. «Какие-то там законы Вселенной», опять же…

Мы знаем сроки вынашивания плода у всех видов животных, изучили аномалии развития и особенности рождения. Но мы не знаем, почему детёныш человека рождается самым беспомощным, самым беззащитным среди всех живых существ Земли и «зреет» очень долго в окружающем его мире. Ему нужен большой период времени, чтобы научиться выживать и обслуживать себя, добывать пищу и достичь возраста, годного для воспроизводства себе подобных. Почему?

Мы знаем о том, что гениальность и безумие могут быть заложены в генах, но разве мы знаем что-нибудь о том, почему гениальность достаточно редко наследуется по прямой линии или проявляется у наследника потомственных алкоголиков или наркоманов? Почему вдруг сын неграмотного рыбака, в роду у которого тоже были сплошь неграмотные рыбаки и неграмотные рыбачки, вдруг обнаруживает в себе способность легко разбираться в тонкостях математического анализа, даже не понимая, что это называется математическим анализом? Или дети талантливейшего писателя оказываются хроническими игроками и пьяницами, и ни в одном из них не продолжается дело гениального отца, словно та гениальность была внезапной вспышкой, генетической или иной мутацией, отклонением, болезнью, уродством… Рецессивные гены. Доминантные гены. Опять – те же необъяснимые «законы Вселенной».

Мы даже толком не знаем, что есть уродство. Натуживая интеллект, мы противопоставляем уродство красоте, при этом не в состоянии понять, что же такое красота… любая красота… Мы называем красотой то, что приносит нам удовлетворение при созерцании, то, что идеально по каким-то особым, только нашим разумом воспринимаемым, пропорциям, и бормочем про золотое сечение, цвет и звук, форму и размер, геометрию и целостность. Очень-очень плоско, господа, весьма поверхностно. Красота – это ещё и вибрации. Уродство – тоже вибрации. Но знаем ли мы, почему один и тот же предмет разным людям кажется уродливым и красивым одновременно? Ни черта мы, господа, не знаем… Стыдно, господа… Наверное, мы просто верим в то, что думаем и в то, что видим, хотя толком и не знаем, что видим. И особо верим в то, что не видим, потому что невидимое обладает особой притягательной тайной и волшебством… Вера – основа науки? Сначала – вера, потом – доказательства. А впрочем…

– Ну, и чем вы нас сегодня ошеломите, Алексей? – профессор Комлев сдвинул массивные очки на кончик носа и поглядел поверх оправы. – Я вижу, вас прямо распирает…

Алексей невольно вздрогнул от звуков голоса профессора – в голове была пустота и только бились остатки мыслей: красота – это вибрации, стыдно, господа, стыдно, математический анализ… Что же он говорить-то хотел? Хотел же что-то сказать…

Профессор всегда был оригинален: вместо «рассказать» он употреблял слова «поведать» и «ошеломить» («Лекция ошеломит вас событиями далекого и ужасного 1812 года»), если студент отпрашивался с занятий, то непременно слышал в ответ – «а как же я без вас лекцию вести буду, не имею права-с», девушек называл игриво «курочками», ребят – почему-то «зябликами», своих коллег – не иначе как «столп отечественной биохимии Андрей-свет Иванович, надежда мировой экономики Раиса-свет Семеновна, оплот русской литературы Инга-свет Эдуардовна». Иногда это звучало комично, иногда раздражало страшно, и непонятно было – то ли шутит, то ли всерьез считает институт и преподавателей столпами и оплотами.

– Я, собственно… – сказал Алексей и замолчал.

Все смотрели на него в надежде, что сейчас он спасет всю аудиторию от неизбежного «контрольного забега» в конце пары (так профессор Комлев называл экспресс-опрос – один вопрос каждому студенту: на размышление – 10 секунд), но Алексей моргал и смотрел на кончик профессорского носа – чччерт, что же хотел сказать?

– Поня-я-ятно, голубчик, – прогудел профессор и вернул было очки на место, чтобы найти Алексееву фамилию в журнале, как на того «вдруг нашло» и он выразительно произнес:

– Я считаю, что наука наша сейчас бессильна против проявлений материального мира так же, как и триста лет назад.

– В самом деле? – рука профессора застыла над графой в журнале. Алексей взглянул на эту руку с зажатой шариковой ручкой (как меч судьбы, честное слово!) и торопливо пояснил:

– Науке известно большинство механизмов таких проявлений, но ни черта мы не знаем о причинах, их породивших…

– Например…? – профессор вновь сдвинул очки к кончику носа.

И Алексей принялся излагать свои недавние мысли, сумбурно и комковато возникающие в голове, словно читая по бумаге чужие изыскания и ничего в них не понимая – про вибрации и про веру, про энтропию хаоса и порядка. Аудитория облегченно выдохнула и занялась непосредственно подготовкой к перемене – вынула мобильники, зашуршала пакетиками с сухариками, защелкала застежками на сумках разного калибра.

Алексей закончил говорить одновременно со звонком.

– Мда, – сказал профессор, поигрывая авторучкой и рассматривая Алексея. – Шедеврально и… похвально. Но, простите-с, какое отношение ваша речь имеет к теме лекции? Ведь мы с вами пытались разобраться в происхождении основных мировых религий…

Расслабленная аудитория позволила себе безнаказанный смешок…

– Как – какое? – искренне удивился Алексей. – Любая религия – суть вера. Бог это или законы Вселенной – ими можно объяснить всё: от атеизма до фанатизма. Главное – верить.

– У меня создается впечатление, что вы, Алексей, существуете в каких-то других измерениях, сильно отличных от нашего, привычного мира, – сказал профессор. – Впрочем, ваши перлы поистине удивительны в своей наивности, хотя и небезынтересны, весьма… Ладно, курочки и зяблики мои, можете быть свободны. И прошу не забывать о сроках сдачи курсовых!

Студенты, шумно переговариваясь, выдвинулись к выходу, медлительного Алексея подтолкнула под локоть, как бы случайно, величественная и бесподобно красивая Анжелика, первая красавица университета (вообще была она по паспорту Анной, даже – Ганной, но называть её так означало стать лютым врагом, а мстить она могла и умела – в ее ухажерах числился всемогущий сынок ректора), и сам Алексей последним плелся позади всех с дружком своим, Кириллом Лепнёвым, сражаясь на ходу с лямками рюкзака, как вдруг Кирилл по всегдашней своей привычке тихо вякнул на ухо Алексею «а вас, Штирлиц, я попрошу остаться!» и сразу же угадал, как обычно, потому что профессор произнес:

– Калин, задержитесь.

Кирилл изобразил злобный немой хохот, богиня Анжелика бросила на него изящный косой, безукоризненно прозрачный голубой взгляд через кукольное плечо, и дверь аудитории захлопнулась.

Тщательно пытаясь скрыть отпечаток нарочитой обреченности на своём лице, Алексей покорно скинул рюкзак на скамью.

– Чем могу… Пал Андреич?

Профессор Комлев, прежде чем ответить, потер переносицу, тщательнейшим образом просмотрел оба стекла огромных очков на предмет запыления, пригладил остатки волос над ушами и, наконец, сказал:

– Калин… Интересная у вас фамилия, Калин… Выразительная.

– В наследство досталась, – ответил Алексей.

– Разумеется… А по батюшке вас как кличут?..

– Пока никак.

– А по паспорту? – настаивал профессор.

Алексей сморщился перед тем, как ответить, но отвечать пришлось:

– Аполлинарьевич…

– Как?!

– Пал Андреич, мне на следующую пару надо – а ещё до корпуса бежать, – сказал Алексей.

– Это батюшку вашего Аполлинарий звали?

– Как звали моего батюшку – мне неизвестно… Мама не сказала – умерла при родах. А отчество тётка записала – на день моего рождения пришелся святой Аполлинарий. Назвать так не посмела, а отчество дала…

– Аполлинарий… Аполлинарий… Занятная тётушка у вас, однако. Верующая?

– Глубоко.

– В первом веке нашей эры император Домициан устроил суд над философом Аполлинарием. Во время суда Аполлинарий внезапно исчез на глазах присутствующих и появился в тот же день на расстоянии нескольких дней пути от Рима. Знакомы с этой тёмной историей?..

– Эээ, – сказал студент.

– Послушайте, Алексей, – безо всякого перехода сказал Павел Андреевич, вставая из-за стола. – Мне совсем не понравилась ваша курсовая. Бред сивой кобылы, уж простите… Извольте переписать.

– Так… – Алексей на секунду обалдело посмотрел на профессора. – Я же не сдал ещё!

– Не сдали? – даже не удивился профессор. – Вот и чудно. Какую тему брали?

– Древнеславянский эпос…

– Велико, – протянул профессор и тут же продолжил: – Но для вас не пойдет, мелковато… Возьмите-ка… О, происхождение русских фамилий на примере… Да хотя бы на примере вашей.

– Это ещё зачем?

– Считайте это индивидуальным заданием.

– Хорошо, – покорно сказал Алексей.

– Славненько, – сказал профессор, с видимым удовольствием потирая толстые, прямо-таки огромные руки. – Вы спортом увлекаетесь, Алексей?

– Что? – эти внезапные переключения темы беседы окончательно запутали студента.

– Спортом, говорю, увлекаетесь?

– Д-да… телевизорным, главным образом…

– Жаль… При ваших физических данных и росте… Волейболом не интересуетесь?

– Едва ли…

– Ступайте. А то опоздаете, в самом деле…

Изумлённый Алексей направился к выходу, и вслед ему было сказано:

– Тётушке вашей – привет большой и поклон от меня.

– Всенепременнейше, – в тон профессору ответствовал Алексей и вышел. На душе стало тяжело – вспыли ненужные, с трудом гасимые воспоминания и детали, вспоминать которые совсем не хотелось…

В самом деле, ну, кому будет интересна история его жизни, где единственная близкая родственница Алексея, тётя Валя, Валентина Матвеевна, скончалась год тому назад от внезапной аллергии на лидокаин в кабинете стоматолога. Пришел живой, здоровый, в общем-то, ещё человек удалить зуб – и вынесли человека вперед ногами через 10 минут. Было тётушке 92 года, и сама тётушка ещё была энергична и бойка, водила старенький «Запорожец» и ловко управлялась с домашним хозяйством – коровами, несколькими свиньями, двумя десятками кур и огородом в 50 соток. Торговала овощами со своих грядок, молоком от собственной коровы, и единственного племянника Алексея всю жизнь баловала.

Жили хорошо, в достатке, но замкнуто – тётушка подружек не привечала, мужа у неё не было никогда, и внезапная смерть тётушки Алексея потрясла и едва не убила: он ехал за рулем «Запорожца», только-только отвез тетю к врачу, сам помчался в институт, была сессия, и тут – звонок из стоматологической клиники. Он сначала притормозил, но, услышав горестную весть, потерял ощущение реальности, выехал на встречную полосу. Тогда просто повезло – несущийся прямо на него КАМАЗ сумел уйти от столкновения, вильнул, врезался в ограждение трассы, и Алексей тоже врезался, но уже в фонарный столб, и чудом остался жив, получив только несколько синяков… Хотя что было называть чудом? Разве что вдруг ставший вязким, как смола, воздух в лёгких и внезапную потерю ощущения времени, когда КАМАЗ находился в нескольких метрах и застыл, словно поднявшись на дыбы. Даже мелкая городская пыль неподвижно зависла, как в невесомости, сверкая на солнце, и Алексей тогда инстинктивно выбросил руку вперед, защищаясь от удара. КАМАЗ по невероятной, крутой траектории рванул в сторону, будто отброшенный невидимой силой… «Запорожец» смялся, но выстоял, потом и ездил такой покореженный, как ветеран боевых действий.

…После похорон пришлось всю живность продавать – мотаться из города в поселок каждый день было нереально. Остался большущий, почти барский дом и огород, который вскоре зарос бурьяном и колючкой, а оставшийся урожай Алексей разрешил собирать соседям, но продать недвижимое имущество после вступления в права наследства так и не смог – душа болела.

Вот и остался Алексей Аполлинарьевич Калин в неполные 20 лет один-одинешенек на всем белом свете… Что, впрочем, не помешало ему отлично учиться, одновременно подрабатывая то промоутером (благо, внешность была выдающаяся – худощавого телосложения, рост 182 см, глаза голубые, хорошо поставленный от природы голос и необыкновенная улыбка, ошеломительно действующая на дам всех возрастов и социальных положений, чем сам Алексей никогда не пользовался в личных целях), то ходячей рекламой в торговом центре, то разносчиком газет с объявлениями. Выбрал он экономический факультет, но какой он, к черту, был экономист? Цифры ему были скучны, бумажная работа действовала как наркоз, и к концу первого курса он уже не был так уверен, что хочет посвятить свою жизнь бухгалтерским расчетам. Но так же и не был уверен в том, ЧЕМУ ИМЕННО он хотел бы эту жизнь посвятить.

Очень нравилось ему размышлять – поймать какую-нибудь захудаленькую идейку, мысль, даже отголосок мысли, «дуновение ветра снегов», нечто отвлеченное от реальности, и погрузиться в раздумья. Иной раз он приходил к странным умозаключениям, на него вдруг «находило», и лезла в голову откровенная чушь, чушь несусветная, словно бы и не в его голове рожденная, а высказанная со стороны, как будто даже чужая мысль-отголосок, подслушанный обрывок, однако он понимал эту чушь до тех пор, пока был сосредоточен на ней, рассматривал, крутил, разбирал на запчасти, радовался незнакомым ощущениям всезнания и собственной уникальности, а затем это внезапно кончалось, рушились стройные гипотезы и теории, рассыпалась в прах конкретика и ничего не оставалось, кроме приятной усталости, расслабленности, и некоторого удивления – а что это сейчас, собственно, произошло?

Понятное дело, что данное занятие ни денег, ни пользы никакой не приносило. И применить его для таких целей не удавалось – на заданные темы Алексей размышлял мало. Темы приходили сами – оставалось только поработать с ними, как с бесформенным куском глины. Вот такое невинное хобби.

Потому и «индивидуальное задание» от профессора Комлева на некоторое время вогнало его в ступор: свою тему старославянского эпоса он попросил сам, даже уже черновичок для курсовой набросал, и многое там было придуманного, надуманного, собственного, нафантазированного от души, а теперь нужно было ломать себя, ползти в библиотеку и искать что-то конкретное, и совсем даже неинтересное, какие-то неопределенные ссылки и упоминания, может быть, и архивы старые перерыть в поиске однофамильцев и их достижений, и собственные взгляды на жизнь пересмотреть… а может, и придумать красивую легенду о предке Калине… например, каком-нибудь N-ском богатыре, или могучем кузнеце Калите, одолевшем пресловутое Идолище Поганое, или спасшего какого-нибудь неумного князя, сдуру решившего побряцать оружием в честном бою… даже можно сослаться на «Бархатную книгу», дескать, был такой шустрый боярин по прозвищу Калина или фамилии Калин, служил Ивану свет Васильевичу, да несуществующий «Родословец земли Саратовской» припомнить и так далее…

Ладно, не будем капризничать – и тут можно развернуться. А Комлев – мужик демократичный, ценит упорство и трудолюбие, не чужд и легкой фантазии, пусть потом роется в своих источниках и выявляет, выводит на чистую воду, разоблачает… Ха!

Глава 2

– Долго будешь хандрить, Лёха? Потусил бы, развеялся… – сказал Кирилл. – Закрутил с девчонкой… А?

Алексей выразительно перевернул страницу и вновь углубился в чтение. Вообще он страшно хотел спать – несколько ночей недосыпа, зубрежка перед экзаменами, бесконечные повторения и чтение утомили, ввергли в некоторую апатию. Кроме того, несколько часов сна под утро тоже не принесли облегчения – снилась какая-то напряженная чепуха, призрачный город на чёрных холмах, ажурный и тонкий, будто сплетенный из голубоватой жесткой паутины, а потом ещё Алексей долго бегал по этому городу, пустому и холодному, тщетно разыскивая людей… Кажется, там в итоге состоялась встреча – контур рослого человека без лица стал преследовать беспокойного Алексея, но вовремя сработавший будильник (хотя треньканье будильника сквозь глубокий сон звучало долгим, протяжным паровозным гудком, и даже сам паровоз – чугунный, тяжелый, этакая изъеденная ветрами и песками чёрно-рыжая болванка на монорельсе, – словно бы промчался мимо Алексея, обдав его душным паром и жаром) избавил его от неизбежного жуткого общения… Но ребята спать пока не собирались, а малодушно подремать тут же на диване Алексею не позволяло чувство собственного достоинства. Поэтому он держался, как мог.

– А я вот не могу жить без девушек, – сказал Кирилл, выискивая на лице друга хоть какие-то признаки того, что тот слушает – пусть даже краем уха. – Люблю их… каждый день…

– И оттого прыщей полна морда, – мстительно сказала Любка.

– Это плохой обмен веществ, – быстро ответили Кир.

– Это плохой выбор партнерш, – резонно возразила Любка. – И курить бросать надо…

– Не вижу связи, – буркнул Кир.

– Вот, – торжествующе подняла палец Любовь. – Мало – прыщавый, да ещё и слепой!

Кирилл бы огрызнулся, но, взглянув на Любку, увидел, как солнечный ореол светится вокруг её головы (она стояла спиной к распахнутому окну и короткие пушистые волосы сияли, как золотая корона, в свете заходящего солнца), и заткнулся, очарованный.

Кирилл со школы был влюблен в эту всегда по-мальчишески стриженную девчонку Любку, Любовь Павловну, – они с первого класса учились вместе, в одной деревне у своих бабушек проводили каникулы, и на экономический факультет Кирилл пошел только из-за неё, сжигаемый приступами ревности. А Любка с ума сходила по Эдуарду Валентиновичу – Эдьке, сынку ректора, по совместительству – соседу по лестничной площадке и также бывшему однокласснику. Эдька же поклонялся богине Анжелике, а богиня Анжелика-Ганна (искусственно-прекрасная и столь же пугающая своей красотой, как и привлекающая ею) собирала коллекцию своих почитателей и была одинаково холодна и притягательна со всеми представителями мужского пола.

Алексей вспомнил вдруг её красивый, ярко-красный рот – глянцевая помада модного бренда. Невероятная бледность лица всегда одинакова, словно покрытая невидимым, но профессиональным, театральным гримом. Чёрные вьющиеся волосы и поразительно прозрачные, глубокие, завораживающие, но пугающие глаза – казалось, задержи взгляд и попадешь под мощный гипноз. Прекрасна, конечно, сказать нечего, но какая-то кукольная, неживая, даже распахнутые глаза неподвижные, смотрят на тебя, а словно мимо, в пустоту, даже – сквозь тебя… Бледный взгляд, как точно сказал однажды Кирилл. Нарисованная, роботообразная, в общем.

…Вообще интересно – может ли быть красота чересчур красивой? А отталкивающей? Или, опять же, это всё строго индивидуально – одному нра, как говорили известные сатирики, а другому не нра… А мне почему не нра? Может, слишком красивый человек кому-то кажется… ээээ… гипертрофированным? О, это мысль – гипертрофированная красота. Надо будет предложить такую идейку… кому? Нет в институте предмета – размышления о красоте. Даже предмета «биология» нет, как жаль. Разве что просто пофилософствовать. Каждый человек индивидуально красив, и красивым можно быть даже при наличии физических изъянов – руки, например, нету у человека, или, скажем, прыщами покрыт. Говорят, душа тоже красива. Душевно красивый. А как это? Добрый, нежный, ласковый, всепрощающий? Этакий ангелочек – белый и сладкий. Так и от большого количества сладкого может сахарный диабет развиться.

– А по-моему, это очень романтично – сохранить невинность для единственного любимого человека, – сказала Любка.

Кирилл издал звук, похожий на тихий стон и, предусмотрительно приняв боевую стойку, тут же ответил:

– Сохранишься, пожалуй, если у тебя каждый день любовь, и каждая – единственная!..

Любка запустила в него диванной подушкой, Кир по-театральному злорадно захохотал. Он вообще любил позёрство.

Любка с размаху упала на диван рядом с Алексеем.

– Сессия… – сказала она безо всякого перехода. – Ненавижу.

Зазвонил телефон. Любка перегнулась через Алексея всем телом – специально, чтобы отвлечь от книги, дотянулась до трубки (телефон был стационарный, стилизован под старину, с золотистыми узорами, с огромной тяжелой трубкой на толстом витом проводе и с неожиданно мелодичным для такой громадины звонком) и выразительно сказала:

– У аппарата…

И после длинной паузы торопливо:

– Да, папа… Конечно… А когда? Ммм… Хорошо, накормлю… Мы? К сессии готовимся… Да… Учим, учим… Конечно.

Она, лежа поперек колен Алексея, терпеливо держащего книгу на уровне лица, покачала трубку на ладони.

– Папы до утра не будет, – сообщила Любка.

– Он на конференции. У неё и заночует, – отозвался скабрезный Кир. – А чего грустим? Хата свободна! Тусим, братцы…

Любка встала и выволокла из тумбочки кучу учебников, принесла из спальни ноутбук и планшет.

– Тусим, – согласилась она. – В компании с Кантом и Шпенглером. Лёша, ты можешь в общагу не уходить, я сейчас чего-нибудь пожевать соображу – и можно спокойно учить допоздна. В тишине и покое.

Последние слова она произнесла с нажимом, уперев взгляд в Кира, дурашливо изображающего балансирующего канатоходца с тремя книжками на голове.

– Философия – продажная девка империализма, – сказал с сожалением Кир и сделал вид, что выбрасывает книги в окно.

– Философия – основа всех наук, – важно сказала Любка, отбирая книги. – Мой отец так говорит.

– Дайте мне литр виски, и я покажу, как родилась философия, на первых же ста граммах, – буркнул Кир. – Как говорил Эйнштейн – мир его праху, – философия это нечто, что можно бесконечно долго жевать, а проглотить нечего. О, пожевать бы!

И Любка тотчас убежала на кухню – делать бутерброды. Кирилл ринулся было за ней, но Алексей перехватил его и глазами показал на диван – садись и учи. И сам уткнулся в книжку.

Огромные бутерброды были сделаны (Бутерброды крестьянские, – многозначительно охарактеризовал Кир, впихивая в рот толстенную конструкцию из белого хлеба, сыра и ветчины. – Вес нетто шесть кило!), съедены, запиты до невозможности крепким и сладким чаем – сахар нужен для мозга, многозначительно сказала Любка.

И село солнце, и жаркий город погрузился в беспокойные, звенящие звонками трамваев и перекличкой сигналов поздних машин сумерки, а потом глубокая ночь окутала дома и погасли последние огни в окнах высоток напротив, а три студента лениво спорили о взглядах Шпенглера на культурную историю человечества, сонно моргая и позевывая, плотно усевшись вокруг круглой тумбы с лампой под зелёным абажуром… Кир Шпенглера очень даже поддерживал – дескать, история дискретна, и ознаменовывается резкими перепадами в росте и деградации культур, а Любка возражала – что слишком мало мы, современные человеки, знаем о древней истории, и что скачки, возможно, скачками не были, а нам с высоты времени кажутся скачками, а на самом деле растягивались на много поколений, были медлительны и малозаметны. Алексей же предлагал рассмотреть историю культур с точки зрения физики, а именно – квантовых скачков, которые переживают электроны на орбитах атомов. Внезапные скачки электронов, сказал он, полностью меняют свойства веществ, которые состоят из атомов, и происходит не умирание культуры, а её качественное изменение – от застоя к прогрессу и обратно, на затухание.